Общение

Сейчас 477 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
ПРИГОВОР ИМПЕРАТРИЦЫ

Женитьба Фигаро не является для меня образцом... Я никогда еще не находилась в худшей компании, чем на этой знаменитой свадьбе...
Из писем Екатерины II
В один из зимних вечеров 1785 года в своем петербургском дворце императрица Екатерина II впервые смотрела комедию, которую история наречет гениальной.
Через сорок пять лет здесь же, в суровой Московии, великий гуманист Пушкин сравнит эту комедию со светлым, искрящимся вином:

Как мысли черные к тебе придут,
Откупори шампанского бутылку,
Иль перечти «Женитьбу Фигаро»...

Задорные арии, сочиненные на ее основе жизнелюбивым Моцартом, будут распеваться по всему свету. Знаменитейшие актеры обретут себе славу в роли весельчака-острослова Фигаро. Громовые раскаты смеха будут сопровождать ее постановки на многих языках мира...
В интимном театре императрицы «Эрмитаж» ему сопутствовала тишина. При гробовом молчании шел этот полный блестящего юмора спектакль, который исполняла французская труппа. Не раздалось ни единого плеска одобрения. Придворные зрители привыкли настраиваться на волну восприятия своей державной повелительницы. И хотя сама она в шутливых правилах для посещающих эрмитажные сборища предупреж-дала, что «чины, яко трости, следует оставлять за дверьми», никто из них рисковать не решался.
В созданном архитектором Кваренги полукруглом зрительном зале все сидели по рангам, согласно своему вельможному весу и положению.
Взоры постоянно устремлялись к императрице. И от ледяного безразличия, с каким смотрела она комедию, каменели и лица придворных.
«В этой пьесе намеки до такой степени выпячиваются, что она лишается всяких устоев... Сплошное переплетение интриг, и ни капли правдоподобия. Я ни разу не улыбнулась вовремя ее исполнения, хотя надо воздать должное игре актеров, которые были довольно милы», — таков был ее безапелляционный приговор комедии, которые французы назвали «революцией в действии».
И надо же было так случиться, чтобы вскоре, всего через пять лет, перед глазами Екатерины Алексеевны разыгрался уже не на сцене, а в жизни, русский вариант «Женитьбы Фигаро»! Сочиненный самой действительностью, он был наполнен переплетением интриг, острых намеков, подрывом сословных «устоев» не менее, чем не понравившаяся императрице комедия Бомарше.
«Знатный... господин, влюбившись в молодую, просватанную уже девушку, хочет склонить ее к себе в любовь. Она, будучи честна, противится намерениям его; жених и жена графа соединенными силами разрушают предприятия сего самовластного господина, когда знатность, власть и щедрость делают его таковым, что ничто ему помешать не может»,— так определял фабулу «Женитьбы Фигаро» первый ее пере-водчик в России А. Лабзин. И добавлял, что автор комедии «вместо нападения на один порочный характер... употребил смелость поместить кучу... злоупотреблений, кои раздирают общество».
Если выбросить упоминание жены графа, то слово в слово то же самое можно было бы сказать и об истории, которая разыгралась в скором времени при дворе Екатерины II. В ней тоже действовали и граф, и просватанная девушка, и жених ее.
Добродетель сопротивлялась. Щедрость, власть и насилие шли в наступление. Им противодействовали ум, дерзкая решительность, смелость. Правда, вместо севильской цирюльни, которую содержал когда-то Фигаро, теперь сыграли свою роль русские бани. И вместо доморощенной сцены в парке кульминационные повороты происходили на подмостках императорских театров... Но сущность от этого не менялась. Жесточайшая борьба сословий определяла конфликт и здесь, в этой документальной истории, которую я хочу предложить читателю, как одну из самых мятежных страниц русской сцены. В ней нет ни капли вымысла. Все достоверно, подкреплено архивными источниками, воспоминаниями современников.
Даже само название главы, которая последует за вступительной, и то связано со свидетельствами очевидцев, ибо «графом Грабилеем» называл одного из главных героев этой истории русский баснописец Иван Андреевич Крылов.


 

ГЛАВА ВТОРАЯ
ГРАФ ГРАБИЛЕЙ И ЕГО ПОДРУЧНЫЕ

.. .Если бы я стал... описывать царедворца... если бы я за это взялся, мне пришлось бы вновь и вновь обратиться к двустишию:

Иметь и брать, и требовать еще —
Вот формула из трех заветных правил.

Из предисловия Бомарше к «Женитьбе Фигаро»
В царстве танцующих дриад появляется амур. Юный, кокетливый, шаловливый, с крылышками за спиной. Движения его легки. Жесты изящны. С лукавым задором поет он о любви. Бурный поток аплодисментов несется в ответ его ариям, в которых знатоки различают целых три октавы. На сцене эрмитажного театра императрицы идет пасторальная опера придворного капельмейстера, итальянца Мартина и Солара (в России его называют Маргини).
На лице шестидесятилетней императрицы нет и следа скуки. Она довольна. Она рукоплещет. Она поощряет прелестного Купидона. И не без насмешливой улыбки посматривает на забывшего все приличия главного гофмейстера, своего «фактотума» (то есть все умеющего), графа Александра Андреевича Безбородко.
В роскошной одежде, украшенной алмазами, и в неряшливо спущенных на моднейшие, с полуоторванными драгоценными пряжками башмаки белых чулках, он и впрямь смешон. Полуоткрытый рот с толстыми губами делает придурковатым его умное, будто высеченное из камня квадратное лицо. Нескрываемый восторг, охвативший грузного хитреца дипломата, совсем не вяжется с обычным его обликом вельможи-дельца.
С опаской поглядывает на графа друг и приятель его — статс-секретарь императрицы, исполняющий одновременно нелегкие обязанности одного из театральных директоров, Александр Васильевич Храповицкий. Круглые бархатные глаза смотрят испуганно. Каждый эрмитажный спектакль стоит ему немало крови. «Верой и правдой» служит он императрице. Но настроение той не приходится час на час.
Невозмутимо наблюдает за всем, стоя в кулисе, Лизанькин учитель, автор либретто «Дианино древо», славный сподвижник Федора Григорьевича Волкова, знаменитый комедиант Иван Афанасьевич Дмитревский. Стройный, подтянутый в свои шестьдесят с лишним лет. «Матушкин куртизан» — называет его наследник престола Павел. И в этом прозвании слышится не только ирония, но и невольное уважение. На красивом лице первого придворного актера истинные мысли не прочтешь. Он давно научился их скрывать.

Зато в черных глазах стоящего рядом с ним актера — тридцатипятилетнего красавца, с пышной шевелюрой, с упрямым, чуть раздвоенным подбородком и орлиным носом все чувства бурно отражены. Бывший грузинский князь Зандукелли, ныне придворный комедиант Сила Николаевич Сандунов, не привык, да и не считает нужным их ни от кого таить.
Любовь и ненависть, восторг и насмешка то и дело сменяют друг друга на его лице. Лизанька Яковлева — его невеста. И она дебютирует в царстве театральных муз!
А прелестный Амур продолжает кружить по сцене. Ария следует за арией. Всплески аплодисментов становятся все более шумными, достигая своего апогея в сцене, когда очаровательный мальчик со стройными ножками превращается в не менее очаровательную пастушку, весьма откровенно требующую себе жениха:

По моим же зрелым годам
Муж мне нужен поскорее.
Жизнь пойдет с ним веселее,
Ах, как скучно в девках нам!
Молодца по всем приметам
И по нраву мне сыщите,
Коль товар мне добр дадите,
Так скажу спасибо вам!

Все чаще и чаще вспыхивает ревность в глазах Сандунова. Все яростнее глядит он на графа Безбородко.
Впрочем... Здесь стоит попросить прощения у читателя. Я обещала преподносить только факты. В то же время точно неизвестно, были ли на этом, состоявшемся 29 января 1790 года эрмитажном спектакле Сила Николаевич Сандунов и Александр Андреевич Безбородко. Такое предположение вполне допустимо: соперничество их в то время разгоралось. Но... увы! Документальных подтверждений этому нет. И вряд ли нужно скрывать, что вышеприведенное описание (основанное, кстати, на вполне возможном домысле) дано здесь только для того, чтобы представить главных действующих лиц. Ибо Силе Николаевичу Сандунову досталось в данной, взятой из жизни истории роль русского Фигаро. Графу Безбородко — графа Альмавивы. Лизаньке — плутовки Сюзанны. Ну, а директору театра Александру Васильевичу Храповицкому пришлось сыграть роль помогающего графу Дона Базилио.
А то, что Храповицкий был на Лизанькином дебюте,— абсолютно достоверно. Это зафиксировал он сам, занеся отличным, не знающим помарок почерком в тайно ведомый ото всех дневник:
«1790. 29 генваря... Играли в «Эрмитаже» «Дианино древо». .. Музыка и Лиза похвалены». Не только упоминания имени или титула, даже местоимения, относящиеся к императрице, осторожный служака Храповицкий тогда в дневнике не употреблял.
О том, что Лизанька Яковлева была похвалена императрицей, рассказывали и Другие очевидцы. Из их уст донеслась до нас молва о том, что Екатерина Алексеевна приказала подвести к себе дрожащую от страха юную дебютантку. Испуганная Лизанька совсем оробела и не смогла ответить даже на такой вопрос ее величества, какую же носит она фамилию.
До фамилии нет нужды! Будь ты Урановой, — будто бы ответила ей императрица.
И этому рассказу можно верить. Екатерина Алексеевна любила подобные эффекты. Блеснув астрономическими познаниями (планета Уран в то время была только что открыта учеными), она, несомненно, могла захотеть выступить и в столь излюбленной ею роли благодетельной матери, покровительствующей жрицам театральных муз.

* * *

И всесильным властителям не чужды людские слабости. Екатерина Алексеевна была любопытна. И сентиментальна — в тех случаях, когда любовные фарсы и трагедии, разыгрывавшиеся на ее глазах, не задевали ее личных интересов.
На следующий день она призвала к себе Храповицкого и с невинным видом начала выспрашивать его про Лизаньку и Сандунова.

Pourquoi les empecher?
(Зачем им мешать? (Франц.))

Храповицкий, судя по всему, попытался увильнуть от прямого ответа. В результате же ему пришлось, не без вздоха, с обычной своей скрупулезностью занести в дневник:
«30 генваря. Разговор о Лизе, Сандунове... Пожаловали ей перстень в 300 рублей, и при отдаче приказано сказать «что как вчера пела о муже, то бы иному, кроме жениха, перстня не отдавала».
Здесь следует прямо сказать, что русская императрица была женщина умная, политичная. Она действовала не одними окриками да приказаниями. Порой предостерегала намеками. Ее статс-секретарь должен был бы сообразить, что слишком явное ухаживание графа Безбородко за актрисой не нравится императрице. Как и соперничество того с комедиантом.
Осторожный, ловкий Храповицкий не мог этого не понимать. Он-то, сумевший завязать дружбу с самим Никитой Зотовым — камердинером императрицы, был в курсе многих дел, творившихся в интимных покоях Екатерины II. Да и она неплохо относилась к нему.
Руку дам на сожжение, что Храповицкий взяток не берет! — уверяла Екатерина Алексеевна.
Вместе с ним перелюстрировала она письма (то есть просто-напросто читала чужую корреспонденцию, которую доставлял ей граф Безбородко, бывший еще и министром почт). А такой доверенности она немногих удостаивала. Только самых близких ей людей!
Одним словом, Храповицкому было о чем задуматься. Но он уже слишком далеко зашел. Храповицкий считался приятелем графа Безбородко. И во всем ему помогал. Слово «приятель», впрочем, в данном случае следует употреблять осторожно. Приятельство их основывалось прежде всего на общих делах. Во всяком случае в то время, о котором идет речь, они были нужны друг другу. Храповицкий снискал себе славу своего человека в государыниных покоях. Безбородко же считался вторым после князя Григория Потемкина в русской империи лицом.
Вот какую надпись сделали на его гробнице, когда он умер в 1799 году:
«Александр Безбородко, князь империи Российской, титлом светлости и граф Римский, действительный тайный советник первого класса... Трудом и дарованием приобрел доверенность государей в царствование Екатерины II и Павла I управлял внутренними и внешними делами; возведен ими на высшую ступень достоинств: был государственным канцлером, членом совета, главным директором почт, обергофмейстером, кавалером всех российских орденов...»
А вот что написал о нем к себе на родину английский посланник Гаррис еще в 1781 году:
«Теперь лицо, пользующееся величайшим влиянием и внушающее всеобщую зависть своим возвышением — это Безбородко. Подделываясь под все ее [Екатерины II] капризы, он приобрел ее доверие и доброе мнение, а вследствие своих редких способностей и необыкновенной памяти он ей чрезвычайно полезен. Почти исключительно ему поручено внутрен-нее управление империи, и он имеет также большое участие в ведении иностранных дел».
Он был сказочно богат. Екатерина II, не присвоив ему еще официального титула государственного канцлера (то есть первого министра), компенсировала это фантастическими дарами— в виде драгоценных орденов, поместий, денег. Да и сам Безбородко не гнушался «выгодными делами». Злые языки поговаривали, что не раз его рука побывала в госу-дарственной казне.

Чем-чем, а целомудрием и воздержанностью Александр Андреевич Безбородко похвастаться не мог. Не случайно вдумчивый и осторожный историк Николай Карамзин воскликнул о нем:
«Вижу в нем ум государственный, ревность, знание России... Жаль, что не было в Безбородке ни высокого духа, ни чистой нравственности».
Из темноты прошлого выступает его лицо, увековеченное знаменитыми живописцами и скульпторами — грубоватое, мясистое. Силой и упорством отмечено оно. Такому человеку лучше было не попадаться на дороге. Особенно тогда, когда он намечал себе цель. Нет, Храповицкий не случайно держался за него!
К тому же, в ведении Безбородко, как главного гофмейстера, находился и придворный театр... Вполне естественно, что его руководители всячески угождали Александру Андреевичу.
В феврале 1789 года в журнале «Почта духов», издаваемом в Петербурге будущим знаменитым баснописцем, а тогда начинающим восемнадцатилетним драматургом Иваном Крыловым, появилось письмо сильфа Дальновида к своему повелителю волшебнику Маликульмульку. В письме этом вымышленный Крыловым Дальновид с язвительной наблюда-тельностью живописал сцену, которую якобы ему удалось подсмотреть. Отвратительная старая сводница уговаривала молоденькую девушку Лизаньку (обратите внимание — Лизаньку!) не противиться и уступить богатому и знатному господину Расточителеву следующими словами:
Послушай, Лизынька, ты не должна надеяться, чтоб господин Расточителев непрестанно осыпал тебя своими подарками... Целый уже почти месяц ты мне обещаешь приехать со мною к нему и по сю пору не исполняешь своего слова... Да знаешь ли ты, что г. Расточителев намерен для тебя нанять великолепный дом, дать тебе богатый экипаж и определить доход на всю твою жизнь? Это между нами сказано: я почитаю тебя девицей скромною и не опасаюсь, чтобы ты ему о том пересказала; я чрез то лишилась бы совсем его доверенности и, желая тебе услужить, потеряла бы в нем хорошего покровителя... Подумай о своем счастии, ты находишь такого честного и щедрого человека, который... хочет сделать тебя подобною знатным госпожам, а ты не склоняешься на его предложение: ты в этом случае очень неразумна, не стыдно ли тебе?..»
Так рассуждала старая сводница. А возмущенный ее речами Дальновид ото всего сердца пожелал этой «старой хрычовке» рано или поздно «получить достойное наказание за ее злодейства и чтоб ее хорошенько выстегали прутьями и засадили бы на всю ее жизнь в смирительный дом».
Точно неизвестно, в кого метил автор этого остроумного письма. Но если присмотреться ко времени его написания и к рассыпанным в нем намекам, то можно предположить, что оно имело и прямой адрес. По всем данным, как уже говорилось, именно в это время и начал ухаживать Безбородко за Лизанькой.
Такое предположение косвенно подтверждается и тем, что вскоре после того, как насильственно прекращен был выпуск «Почты духов», в новом своем журнале «Зритель», начавшем выходить в 1792 году. Крылов еще более зло осмеял Безбородко (а в этом уже нет никакого сомнения) под именем Грабилея, опубликовав свой политический памфлет «Каиб».
«Грабилей был умен; он тотчас понял систему своего звания и начал драть с одних, дабы передавать другим... Почел он нужным развернуть все свои способности и пользоваться всею уловчивостью, коею природа его одарила. Он тотчас понял трудную науку обнимать ласково того, кого хотел удавить... Грабилей стал одним из числа знаменитейших людей, снабженных способом утеснять бедных и освященных важным преимуществом получать удавку из рук самого султана...»
К «бедным» с полным правом могли причислить себя и русские комедианты, не получавшие часто жалованья по много месяцев. Еще год назад, когда к руководству театра пришли новые директора — Соймонов и Храповицкий, послали они императрице донесение:
«В таком состоянии никто не может содержать феатра... ибо люди, одним жалованьем живущие, не в силах перенести неплатежа пяти третей, когда теперь неимущим выдают из сбора с публики, при каждом спектакле по 2 и 5 рублей на человека, и они ходят толпами к нынешнему директору».
Екатерина Алексеевна не вняла их жалобам.
«Я и теперь не понимаю, чего вы от меня хотите?» — начертала она на их донесении. И предложила: «Вы излишних людей отпустите и во всем сделайте украшение расхода, как у порядочных и усердных людей водится...»
Тем дело и кончилось. Бедные остались бедными. А способов утеснять их таким образом поприбавилось...

* *’Зачем им мешать? (Франц.)

Теснить и утеснять... Этим определением вполне можно было бы назвать один из главных жизненных принципов графа Безбородко. Как, впрочем, и графа Альмавивы. И других «графов», олицетворяющих «знатность, власть и щедрость», идущих в наступление — тоже.
Такими же принципами руководствовались и графские подручные.
Чего только не дарил Лизаньке Урановой граф! И конфеты, и платья, и драгоценности. Даже карету прислал он ей.
Лизаньку все еще не выпускали из стен опостылевшей школы, которую содержала предприимчивая чета итальянцев Казасси. Холстинковое платье. Штопаные чулки. Кислые щи и каша с прогорклым подсолнечным маслом. Как тут было отказаться от графских даров! Лизанька не отказывалась. Да если бы и захотела, навряд ли бы посмела. Перечить графу мало кто тогда смел...
Об ухаживании Безбородко за Лизанькой Урановой слухи ходили повсюду. Даже старую песенку «Радость, выслушай два слова» теперь исполняли со значением. Слова ее были опубликованы в сборнике.
В песне были следующие куплеты:

Ты не думай, дорогая,
Чтобы я тобой шутил.
Ты девица не такая,
Чтоб тебе я досадил.
Но увидел лишь тебя,
Позабыл я сам себя...
Господин ты мой изрядный,
Как ты можешь говорить
С сельской девкой, не нарядной?
Я не знаю в свете жить,
И советую тебе
Любить равную себе...
Сжалься, злая, надо мною,
Не срази меня тоской!
Заразился я тобою,
Слышать не хочу о той.
Люблю милу простоту,
Непритворну красоту...
А когда б наш Ванька ведал,
Что теперь ты накурил,
Верно б ты дубья отведал...

Того же, на кого намекали в песне, говоря о Ваньке, начали «утеснять» всячески. От Силы Николаевича Сандунова отнимали роли, лишили его прибавки к жалованью, стремились не занимать в эрмитажных спектаклях. И все это вопреки тому, что он был «актер модный». «Щеголи-вертопрахи» ему подражали. Щеголихи в него влюблялись. Хотя на сцене он чаще всего являлся в ливрее слуги.
У зрителей, в том числе и эрмитажных, Сила Николаевич имел постоянный успех. Обладая неподражаемым комедийным даром, удивительной способностью к импровизации и перевоплощению, сценическим обаянием, легкостью движений, он снискал себе славу лучшего комедийного актера петербургского театра. А на ней было немало отличных мастеров.
Но со славой его не посчитались. Театральное начальство, опираясь на мощную спину Безбородко, самыми изощренными способами пыталось выжить Сандунова из Петербурга.
Тут невольно возникает вопрос: как же могла допустить такое Екатерина II? Она, которая велела дебютирующей Лизаньке дарованный перстень никому, кроме жениха (то есть Сандунова), не отдавать? Которая всего год назад приказала Силу Николаевича даже на две недели в Москву не от-пускать, ибо он не имеет дублера и без него эрмитажные спектакли идти не могут? Которая столько говорила о добродетели и справедливости, упивалась перепиской с Вольтером? Которую нарекли неподкупной Минервой?

Она уже давно перестала играть в либерализм. Лицо ее все чаще и чаще искажали гримасы неприкрытой злобы. Уроки, которые преподносила ей Франция, не проходили бесследно.
У порога стоял девяносто первый год — год революционных баррикад.
Ослабление монархической власти во Франции, — непререкаемым тоном отрезала она,— подвергает опасности все другие монархии! С моей стороны я хотела воспротивиться всеми моими силами. Пора действовать и приняться за оружие для устрашения сих беснующихся.
Своих «беснующихся» она бросала в полутемные казематы тюрем. Она не преминула уже рассчитаться за «рассеивание французской заразы» с Радищевым. «Чудище обло озорно, огромно, стозевно и лаяй». Чудище рявкнуло и на него.
Он бунтовщик, хуже Пугачева, — с жаром и чувствительностью изъяснялась Екатерина Алексеевна Храповицкому.
Александр Радищев когда-то был его учеником. И Храповицкий не без страха занес в свой дневник:
«2 июня 1790 года. Продолжают писать примечания на книгу Радищева, а он, сказывают. . . сидит в крепости».
Обстановка для вольнодумцев становилась в России с каждым днем все более угрожающей.
А Сила Николаевич Сандунов, вне всякого сомнения, принадлежал к ним.
Его не случайно называли не только «русским Фигаро», но и «русским Бомарше».
Ума палата, язык — бритва, — ходила о нем молва.
Сандунов дружил с радикально настроенными людьми.
Иван Крылов. Не тот одутловатый, по-стариковски умудренный, что сидит, окруженный добродушными зверьми на знаменитом клодтовском памятнике в Летнем саду, а тот — взъерошенный, задиристый, упрямый, воюющий с генералами, двадцатилетний сатирик, разящий в своих бунтарских журналах Грабилеев и Расточителевых. Друг Крылова дра-матург Александр Клушин, настроенный в те годы не менее мятежно. С ними Сила Николаевич общался постоянно, несомненно разделяя и их смелые взгляды, и воинственный пыл.
Ядовитые остроты, которые он рассыпал повсюду, разносились мгновенно.
Насмешливые эпиграммы заучивались наизусть. Он не щадил ни богатых, ни знатных. И нигде не терял случая отстоять достоинство человека.
О достоинстве же человека в то время было лучше помалкивать.
Разговоры о нем вообще почему-то не очень нравятся монархам. Ну уж, а во времена революционных поворотов истории... при императорских дворах такие разговоры ни к каким благам не ведут. Неприятностей же могут доставить много!
Полную меру их получил и Сила Николаевич. Хотя большинство сплетничающих про соперничество графа и комедианта сходилось на том, что «Лизанька ни на какие обещания графу не поддается», — отношения между нею и женихом начали явно портиться. Ее так и не выпустили еще из школы. И разрешения на свадьбу продолжали не давать. Силу Ни-колаевича оговаривали всяко. Безбородкины же дары текли к ней и текли...
Русская Минерва и пальцем не шевельнула в его защиту, когда он, доведенный театральными властями до отчаяния, решил сгоряча с императорской сцены уйти. Его на ней и не попытались задержать.
А в ответ на прошение актера «наградить его хотя единовременно годовым жалованьем или сделать сбор в пользу его, предоставя сыграть избранную им самим пьесу, а потом выдать ему причитающиеся за дрова деньги, и дать аттестат о прописании в оном, что он служит при театре бес-порочно семь лет», директора театра немедленно приказали:
«Уволенному от службы актеру Силе Сандунову дать аттестат и выдать ему деньги на дрова, коих, по расчету, сделанному по ценам в течение семи лет, полагая по шести сажен в год, причитается семьдесят шесть рублей пятьдесят копеек; что же касается выдачи ему единовременного годового жалованья или сбора за какую-либо пьесу, то к сему театральная дирекция сама собою приступить не может, не имея особливого ее императорского величества повеления давать бенефисы... о чем казначею титулярному советнику Арнольдию дать приказ, а актеру Сандунову объявить».
Вышеозначенное ему объявили. И тут сватовству Сандунова (как и пребыванию его в Петербурге) должен был бы, по расчетам его гонителей, прийти конец. Граф Безбородко и его помощники могли быть довольны.
Так бы, наверное, и случилось. Если бы... Но об этом в следующей главе, название которой — «Амур, не пойманный золотою сетью», как и предыдущей, тоже заимствовано из мемуарных свидетельств.


 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
«АМУР, НЕ ПОЙМАННЫЙ ЗОЛОТОЮ СЕТЬЮ»

«Фигарова женитьба» — это живое сражение силы, щедрости и всего, что только обольщение имеет привлекательнейшего, с разумом, остротою, проворством и искусством...
Из предисловия к первому русскому изданию «Женитьбы Фигаро»

Все, казалось бы, театральные властители предусмотрели. Кроме одного. Дело-то они имели с русским Фигаро! По изворотливости ума с ним мало кто мог сравниться. По умению вести интригу Сила Николаевич оказался вполне достоин самого Бомарше.
Прежде всего он включил в «игру» саму императрицу. «Повели мне вечно остаться при себе, — написал он ей... — Повели остаться, но с прибавкою, или, если надобно, вытолкнуть меня из столицы, как некогда в Риме вытолкали Овидия, что много болтал о любви. А ведь и меня не жалуют некоторые за любовь и за помышления о женитьбе. И я за это... бесповоротно и без всякой вины лишился и прибавки и места...»
Произведя сентиментально-психологическую атаку (к которой женское сердце императрицы было весьма чувствительно), Сила Николаевич сразу же сделал и более действенно-практический «ход»:
«... Прикажите, государыня, наградить меня за мои семилетние труды хотя годовым жалованьем... Или хоть бы, наконец, господа директоры дали мне бенефис или сбор одного спектакля. Французы и немцы едак берут да и нередко. Чем же я хуже их, несчастливее... русский...»
Расчет был точный. Бывшая немецкая принцесса, ныне государыня земли русской, намек на приверженность ее к иноземцам мимо ушей не пропустила. Бенефис Сандунову был дан. Разрешая его актеру, императрица, как будто бы, ничем не рисковала. Бенефис-то должен был быть прощальным. Таким образом, как говорится в русской пословице (к которым Екатерина Алексеевна имела особую склонность): «и волки должны были быть сыты, и овцы целы»... И неугодный властям актер, связанный по рукам и ногам милостивым выполнением его просьбы, должен был преспокойненько исчезнуть с петербургской театральной арены, не имея больше причин для открытого ропота.

* * *

Сама же Екатерина Алексеевна села сочинять комедию. О, она отлично понимала, какое действенное и опасное оружие театр! И нередко пользовалась им в больших и малых целях. Она очень хотела удержать его в своих руках, заявляя:
Театр — школа народная. Я старший учитель в этой школе. И за нее мой ответ Богу.
Она не скупилась и щедро одаривала действующих в нужном ей направлении драматургов. Поощряла постановщиков спектаклей и актеров, игравших в пьесах таких драматургов. В назидание всем писала либретто пышных зрелищных представлений, утверждающих монархическую власть, нравоучительные комедии и непритязательные комические оперы, составленные из пословиц и русских песен.
Для комедий и комических опер установка Екатерины II была нехитра:
Народ, который поет и пляшет, зла не думает!
Отрицая «сатиру на лица» (а вернее — на порядки, определившие характеры этих лиц), она призывала обличать лишь абстрактные пороки (которые, кстати, вполне конкретными действиями сама же и насаждала): распутство, ханжество, взяточничество, невежество, лесть. Однако изобличая эти взятые вне определенной среды пороки, Екатерина Алек-сеевна невольно и вольно придавала им памфлетные, хорошо узнаваемые среди ее окружения черты. По-видимому, она считала, что намеки ее понятны лишь узкому придворному кругу, который обязан был по утвержденному ею правилу «сору из избы не выносить».
Екатерина Алексеевна тщеславилась своим поэтическим даром. И хотя русским языком владела неважно (правили ее произведения более одаренные сочинители), а с виршами и вовсе была не в ладах (их обычно отшлифовывал, а то и досочинял весьма способный к стихосложению Храповицкий), однажды она даже послала свои театральные сочинения во Францию — насмешливому Вольтеру, скрыв свое авторство и прося их оценить.
Хитрый философ сразу понял, с произведениями какого автора имеет дело. И с чисто французской, чуть двусмысленной галантностью отозвался о них так:
«Меня чрезвычайно поражает неизвестный автор, который пишет комедии, достойные Мольера, и, что еще важнее, достойные того, чтобы над ними смеялись вы, Ваше величество, потому что августейшие особы смеются редко».
Изящную двусмысленность ответа чудака француза можно было принять за восторженную экзальтированность. Екатерина Алексеевна так предпочла ее и понять. И каждый раз с новым рвением бралась за поэтическое стило, имея, как правило, определенный прицел.
Нет, нет, я не утверждаю, что она намеренно, имея в виду актера Сандунова, решила написать свою новую комическую оперу «Федул с детьми». Но вполне возможно, что соперничество его с Безбородко навело ее на такую мысль.
Сюжет, пришедший ей в голову, был в высшей степени незамысловат. Крестьянин Федул влюбился во вдовицу Худущу. Детям Федула не понравились амурные дела старика. Федул прикрикнул на них и женился. Дело кончилось веселой свадьбой. «Народ, который поет и пляшет, зла не думает».
На первый взгляд опера Екатерины Алексеевны казалась вполне безобидной. Такой она и была бы, если бы не два вставленных в нее дивертисментных номера.
Номера эти не имели никакого отношения к сюжету оперы. Но когда помогавший сочинять императрице «Федула» Храповицкий заикнулся о «правилах дуэта», Екатерина Алексеевна его с раздражением оборвала:
На это плевать!
Ее не интересовали законы художественности. Гораздо важнее было придать опере злободневный оттенок, утвердить нравоучительную идею. И она пыталась осуществить это при помощи еле заметных поправок старых песен — переделки всего нескольких фраз. Но эти переделки многое существенно меняли.
Одной из таких подправленных песен и оказалась «Радость, выслушай два слова», та самая, которую распевали с намеком на неудавшуюся Безбородкину любовь.
Наиболее существенной правке подвергся в ней первый куплет.
Теперь он звучал так:

Ты не думай, дорогая,
Чтобы я тобой шутил,
Для тебя, моя милая,
Весь я дух мой возмутил,
Как узрел красу твою,
Позабыл я часть свою.

Напоминая о «части» знатного детины, то есть привилегированном его дворянском положении, и о постыдности его ухаживания за дочерью крестьянина Федула Дуняшей Екатерина Алексеевна как бы подчеркивала главную идею своего произведения. Идея эта получала окончательное разрешение в песне «Во селе Покровском». «Я крестьянкой родилася, так нельзя быть госпожей», — утверждала в ней Дуняша и еще раз советовала знатному детине «иметь равную себе».
Очень многое говорит за то, что, изображая волокитство «знатного детины» за «девкой неученой», Екатерина Алексеевна метила в графа Безбородко.
том же, что она была в курсе его неудачной любви, свидетельствует хотя бы зафиксированный все тем же Храповицким разговор. Произошел он за несколько дней до увольнения Сандунова. В нем императрица упорно пыталась выяснить у своего статс-секретаря, почему Безбородко удалился на дачу.
S’il у est avec sa famille?
He знаю.
II n’est pas heureux dans ses amour?
He слышно.
Как не слышно? Я многое знаю.

Последняя фраза звучала предостережением. Екатерине Алексеевне явно не нравится поведение Безбородки.
Она не одобряет его соперничества с актером. Однако и ссора с ним не входит в ее планы.
До чего же ловко выходит императрица из затруднительного положения! Утвердив неправедное решение — увольнение Сандунова, она облекает его мнимой справедливостью. Беззлобно осмеяв скандальное соперничество графа и актера и тем самым нейтрализовав социальную остроту конфликта, попутно дает урок и простым «девкам неученым». И одновременно провозглашает важную для своих взглядов идею о не-возможности смешения сословий.
Пока Екатерина Алексеевна сочиняла столь хитро задуманную оперу, Сила Николаевич Сандунов тоже зря времени не терял. Взяв на вооружение те же сценические средства, к которым обратилась и она (а уж кому-кому, как не Силе Николаевичу было ими воспользоваться!), он заложил мину там, где ее меньше всего можно было ожидать. И взорваться она должна была в самый непредвиденный для театрального начальства момент.
Бенефис Сандунову назначили на 10 января 1791 года. Проходить он должен был на сцене Деревянного театра, который помещался на нынешнем Марсовом поле, в то время называвшемся Царицыным лугом.
В отличие от Эрмитажного и другого «городового» (то есть публичного) — Большого Каменного театра Деревянный театр считался плебейским. И не только по составу зрителей, но и по определяющему этот состав репертуару. Тут шла и близкая простолюдинам комедия, и пронизанная русскими народными мотивами комическая опера. Именно тут предстал впервые девять лет назад фонвизинский «Недоросль». Правда, в те годы Деревянный театр находился в частных руках и назывался именем его владельца — Книппера.
К девяностым годам, когда Деревянный театр из частных рук перешел в придворное ведомство, здание его несколько изменилось. Взамен галерей трехъярусного балкона понастроили теперь там разномастных клетушек — лож. Внизу же, где амфитеатром ровными полукругами располагались раньше одинаковые зрительские места, поставили около самой сцены несколько рядов кресел, а позади них — нумерованные и ненумерованные скамейки, так называемые паркет и партер. В партер набивалась масса народа. В него впускали и на стоячие места. Билеты здесь были недорогие.
Наряду со случайной публикой сюда покупали билеты и истинные театралы—те, у которых не было возможности приобрести дорогостоящие билеты в кресла или ложи: обнищавшие дворяне, бедные офицеры, учителя, литераторы. Сюда давали бесплатные пропуска драматургам, не успевшим еще прослыть сценическими знаменитостями.
Сюда когда-то получил бесплатный пропуск и юный Иван Крылов, написавший свои первые произведения для театра. То, что его лишили права сидеть в партере на лучших местах, и послужило одним из поводов послания им намеренно дерзкого письма директору театра П. А. Соймонову, широко ходившего в списках по рукам.
«Я отважился бы выслушать приговор просвещенной публики, которой одной автор оставляет назначать истинную цену сочинений, — со всем бесстрашием задиристой молодости отчитывал в нем Крылов Соймонова, запретившего ставить его оперу «Американцы». — Я выбрал театр своим судилищем; публику — судиею, а ваше превосходительство осмелился просить, чтобы соблаговолили только выставить на суд мое творение...»
Значительная часть той публики, которую Крылов считал «просвещенной», сидела или стояла в партере. Именно на нее, на эту сидящую и стоящую в партере «просвещенную» публику, делал свою ставку и ближайший друг Крылова Сила Николаевич Сандунов, готовя свой прощальный на сцене придворного театра бенефис.

* * *

Отложив важнейшие государственные дела, Екатерина Алексеевна продолжала строчить оперу. Она рассчитывала на вкусы иного зрителя. Постановка «Федула» с его многозначительными намеками должна была иметь у придворных смотрителей сенсационный успех. Не случайно роль «девки неученой» Дуняши была поручена Лизаньке Урановой (и, разумеется, с ведома императрицы).
Екатерина Алексеевна отдавала подготовке спектакля немало времени и внимания. В этом убеждают хотя бы все те же записки Храповицкого.
«1790. 5 декабря. Сказано мне, что наподобие игрища изволит дать оперу в 1 акт, спрашивая, скоро ли можно сделать музыку и балет?
7. Читали мне начало оперы.
9. Читано продолжение оперы. Это будет смешно.
14. Подал переписанного Федула; приказано спешить с музыкой.
26. Поднес печатные экземпляры Федула.
27. ... Со мною говорено о хоре.
28. Сочинил для конца оперы хор, который опробован.
1791. 3 генваря. При авторе первая проба Федулу, без
платья. Приказано переменить речитатив при вызове детей...
4. Поднес музыку переделанной арии и получил приказание, как играть Федула».

* * *

Все эти дни не знал устали и Сила Николаевич Сандунов.
Кто явился автором и режиссером того бунтарского завершения бенефиса, который устроил актер? Называли имена Клушина и Крылова. Вольнолюбиво-дерзкие взгляды их полностью соответствовали духу и смыслу того, что произошло тогда. Предполагали также: не обошлось дело без других компаньонов по типографии «Крылов с товарыщи» — прославленных лицедеев Дмитревского и Плавильщикова. Все так, по-видимому, и было. Однако никаких документальных подтверждений этому не сохранилось. Как не сохранилось точных сведений и о том, какую же пьесу представил тогда зрителям Сандунов.
Мемуаристы потом поминали комедию Клушина «Смех и горе», в которой Сила Николаевич якобы играл в тот вечерроль слуги Семена. Но по всем имеющимся данным пьеса эта была представлена впервые лишь через два года после описываемых событий — в 1793 году. Достоверность упомина-ний мемуаристов колеблет еще и тот факт, что в пьесе Клушина нет слуги Семена, а имеется слуга Андрей (которого, кстати, позже действительно играл Сандунов). Что же касается самого нашумевшего сандуновского бенефиса, то документы и свидетельства очевидцев достоверно высвечивают для потомков лишь его неожиданный, подобный взрыву финал.
Монолог, обращенный к публике придворным комедиантом Силой Сандуновым после окончания дарованного ему спектакля на сцене придворного Деревянного театра 10 января 1791 года. Сей монолог был не предусмотрен театральным начальством и произносился актером в ливрее слуги, роль которого до этого играл бенефициант.
«Сегодня в последний раз имею честь служить моим усердием здешнему обществу. За долг почитаю, милостивые государи, изъявить мою чувствительную благодарность за благосклонность, оказанную мне вашим посещением во все время пребывания моего при театре.

Служа комическим и важным господам,
Не им я был слугой, а был я вам,
Терпел пощечины от них, нападки брани —
Усердья моего к вам были это дани.
Кто ж этот царь мне был? Кто знает, что актер,
Тот ведает и то, что царь мне партер.
О ты, талантов царь, душа деяний славных,
Который требует всегда жрецов исправных!
Прости, что твой алтарь оставить должен я,
Меж мной и бар моих будь сам ты судия.
Служил я рабски, был я гибок, как слуга;
Но что ж я выслужил? Иль брани, иль рога.
И я, не вытерпев обидных столь досад,
Решился броситься отсель хотя бы в ад.
Моя чувствительность меня к отставке клонит,
Вот все, что вон меня отсель с театра гонит.
Теперь иду искать в комедиях господ,
Мне б кои за труды достойный дали плод.
Где б театральные и графы, и бароны
Не сыпали моим Лизеттам миллионы
И ко сердцам златой не делали бы мост...
Сыщу ли это я, иль поиск мой напрасен,
Но знаю, что со мной всяк будет в том согласен.
Что в драме той слуга не годен никуда,
Где денег не дают, да гонят лишь всегда.

Монолог, произнесенный актером вопреки воле начальства, обращенный поверх голов, сидящих в первых рядах кресел прямо к партеру, настолько непостижим в условиях придворного театра, что остается лишь удивляться смелости Силы Николаевича, решившегося на такой отчаянный шаг. Как и всей бунтарской компании «Крылов с товарыщи», которая, несомненно, помогала ему.

* * *

Здесь смыкаются обе сюжетных линии завязки предлагаемой читателю истории. О дальнейших ее событиях Храповицкий повествует, упоминая их рядом: «Постановку «Федула с детьми» и последствия бенефиса Сандунова.
«1791. 10 (января). Проба Федулу в платье; недовольна Худушей и балетом. Сандунов говорил на счет дирекции, играя в свой бенефис на городовом театре.
11. Велено у Федула отменить балет... У Сандунова через полицию взять рацею, им говоренную...»
Екатерина Алексеевна несколько дней не может прийти к заключению, какую позицию ей следует занять. Поступок Сандунова дерзок и неприличен. Но он получил скандальную известность. К тому же, поведение директоров театра так явно неблаговидно, а наветы на Сандунова, пытающегося оправдаться Храповицкого, так несостоятельны... Екатерина Алексеевна любит во всем сохранять видимость справедливости. Она пытается сохранить ее и теперь.
«12 (января). Гнев за Сандунова. «Voila се que fait l’injustice! Графу Брюсу велели это дело оставить, comme non avenu (как непошедшее. (Франц.)). В сей же вечер написал я письмо со всеми обстоятельствами и изъяснениями к графу А. А. Безбородко, для доклада ее величеству».
Она недовольна Безбородко. Дуется на директоров, допустивших сотрясение придворных устоев. Требует от Храповицкого и Соймонова письменных объяснений.
«13 (января). В 8 часов утра, поставя 13 число, послал письмо для подписания П. А. Соймонову и для отдачи графу Безбородко. Как сей день, так и 14 числа не ездил во дворец; спрашивали, и на ответ, что болен — улыбнулись, сказав: «Знаю, отчего болен!»
Выехал во дворец, но граф Безбородко ни в прошедшие дни, ни сегодня не докладывал по нашему письму. — Принимал почту, и никакого известия не было.
Письмо наше читано».
Но императрица быстро сменяет гнев на милость. Спасительным для директоров театра оказывается все тот же «Федул».
«17 (января). Не был во дворце. — Сказано: Храповицкий me boude Петра Алексеевича Соймонова аплодировали за вчерашнего Федула, игранного в Эрмитаже после ужина.
18. Сказано мне, что Федула играли хорошо и всем полюбился. Пользуясь сим случаем, изъяснился, что в тот же вечер мучился зубами, pour пе pas faire accroire, que je boude.
20. В Эрмитаже еще давали Федула и комедию «О, время!». Я служил верой и правдой и подал афишу «О, время!» 1772 года во время чумы; принято сухо, но Федул аплодирован.
30. Уехал граф Безбородко в Москву на две недели... Почту и перелюстрацию прислали мне после обеда».

* * *

Все опять потекло так, как того хотелось императрице. Справедливости она не восстановила — Сандунова на придворную сцену не велела вернуть. Безбородко находился, по ее приказанию, в Москве, где, по собственным его словам, еще никогда так спокойно и весело не жил, как «сии короткие дни». Лизанька, которой разрешения на брак никто и не подумал дать, на положении воспитанницы продолжала выступать в «Федуле». А Храповицкий перелюстрировать вместе с императрицей почту. Придворная жизнь постепенно вошла в прикрытую лицемерием обычную свою колею.
Екатерина II продолжала вдыхать фимиам беззастенчиво льстивых похвал за «всем полюбившегося Федула». И ничто, казалось, не должно было больше смутить покоя придворных сценических представлений.

* * *

А Сандунов готовил новый приступ. И для своего вооружения взял не что-либо иное, а... опять-таки «Федула с детьми»!
На одном из представлений «Федула» в Эрмитаже — 11 февраля 1791 года — Лизанька Уранова бросилась перед императрицей на колени с прошением, в котором умоляла соединить ее с женихом, равным ей по званию.
Произошло это сразу же после того, как Лизанька спела свою коронную арию «Во селе Покровском», начинавшуюся куплетом «Приезжал ко мне детина из Санкт-Питера сюда» и кончавшуюся словами: «Я крестьянкой родилася, так нельзя быть госпожой...» Умиленная Екатерина Алексеевна только что кинула, по свидетельству очевидцев, певице свой букет... Ей ничего не оставалось, как прошение взять.
Прошение же, составленное, вне всякого сомнения, самим Силой Николаевичем, было написано так хитро, что подсказывало Екатерине Алексеевне — автору добродетельного «Федула»— лишь один путь всеобщего умиротворения. Если, конечно, она хотела остаться последовательной в утверждении идей, которые так рьяно отстаивала в своей опере.
«...Я, государыня, имела жениха и была равна с ним состоянием и чувствиями... — изъяснялась в прошении императрице Лизанька. — Но вдруг открылись хитрые и, по молодости мною непредвиденные действия, которые невольно отогнали от меня моего жениха... Милосердная государыня, как обыкновенное твое свойство облегчать судьбу несчаст-ных, то. . . учини счастливой, совокупя меня вечно с моим любезным женихом...»
Немедленно был назначен день Лизанькиной с Сандуновым свадьбы. Екатерина Алексеевна сочинила к ней чувствительнейшие стишки:

Как красавица одевалася,
Одевалася, снаряжалася
Для милого друга,
Жданного супруга...

Однако приданое — 300 рублей и гарнитур атласа — дала (как сообщают свидетели) за счет графа Безбородко...
Русский Фигаро победил. Дело, как и в комедии Бомарше, приняло принудительно счастливый брачный оборот. Лизаньку с той поры и стали называть «лукавым амуром, не пойманным золотою сетью». Ну, а русскому дону Базилио, Храповицкому (которому, как и П. А. Соймонову, Екатерина Алексеевна не могла простить, что они не сумели предотвратить «скандала», учиненного Сандуновым), оставалось лишь с безнадежным вздохом занести в свой аккуратнейший дневник:
«11 февраля... Ввечеру играли в Эрмитаже «Федула», и Лизка подала на нас просьбу. В тот же вечер прислана записка к Трощинскому, чтоб заготовить указ для увольнения нас от управления театрами. Трощинский в полночь был у меня для совета об указе.
12... Мы уволены, а князь Юсупов — директор. Рассказывали всем... что нас сменили.
Граф Безбородко возвратился перед полуднем.
В малой придворной церкви венчали Лизку и Сандунова».
Тем и кончилась первая трагикомическая часть этой истории — сватовство Сандунова. Но за первыми главами последовала следующая — куда более драматичная, которая показала, чего стоят благодеяния Екатерины II.


 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ЗЛОБСТВУЮЩИЕ ИСПОЛИНЫ

Граф. Почему во всех твоих действиях всегда есть что-то подозрительное?
Фигаро. Потому что, когда хотят во что бы то ни стало найти вину, то подозрительным становится решительно все.
Граф. У тебя прескверная репутация. Фигаро. А если я лучше репутации? Многие ли вельможи могут сказать о себе то же?
«Женитьба Фигаро», акт III, явл. 5
После свадьбы Сандуновых события развиваются с еще более стремительной быстротой. Дуэль дворянской шпаги и ,    театрального кинжала продолжалась. Удары сыпались с обе
их сторон.
Из скупых строчек, оставленных нам прошедшими веками, создается образ супругов Сандуновых, устраивающих свое жилье на деньги, полученные от продажи гарнитура атласа, пожалованного им в приданое. Мелькает умное, одухотворенное, насмешливое лицо Силы Николаевича, вернувшегося на петербургскую сцену. За ним возникают счастливые глаза Елизаветы Семеновны (так теперь начали называть Лизаньку), наконец-то выпущенной на сцену городовых театров в качестве полноправной актрисы. И крики «фора», и гром аплодисментов.
Тут же появляется тучный силуэт графа Безбородко, сидящего в самой ближней к сцене ложе первого яруса Большого Каменного театра. Любопытные взоры сидящих в зрительном зале непрестанно обращаются к нему. При появлении Лизаньки на сцене все надеются увидеть на его лице следы неловкости, хотя бы недовольства. Но он сидит как обычно, неуязвимый, нагло-самодовольный, уверенный в своем могуществе. Ложа графа, отделанная дорогими материями, может, по его желанию, задернуться занавесом, который скроет ее владельца от назойливых глаз. Но Безбородко не собирается делать этого. Монументальной глыбой красуется он у всех на виду в своем сверкающем параде.
Граф Александр Андреевич не только не скрывает своего участия в скандальной истории Лизанькиной свадьбы, но даже как будто подчеркивает его. Несмотря на добродетельные назидания и уроки Екатерины Алексеевны, Безбородко продолжает идти напролом.
А вокруг молодоженов уже растет ком зловредных сплетен. Имя Сандуновых треплют все, кому не лень. Из гостиной в гостиную перекочевывают слухи о продажности, корыстолюбии, разврате актерской четы. Вельможные собратья графа Безбородко не могут простить победы актерам. Здесь задета дворянская честь. Сандуновы тоже в долгу не остаются. Они продолжают наступать.
... Исполняя роль крестьянки Гиты в опере Мартини «Редкая вещь», Елизавета Семеновна подходит к самому краю сцены и, глядя прямо в лицо Безбородко, будто дразня того, исполняет специально для нее сочиненный Иваном Афанасьевичем Дмитревским куплет:

Престаньте льститься ложно,
Что деньгами возможно
Любовь к себе снискать.
Здесь нужно не богатство,
А младость и приятство,
Еще что-то такое,
Что может нас пленять,
Что может уловлять...

Искушенный дипломат Безбородко, вопреки всем ожиданиям, намеренно громко аплодирует Сандуновой и заставляет повторить куплет.
Елизавета Семеновна повторяет куплет, вынув из-под корсажа когда-то брошенный ей на сцену графом наполненный золотом кошелек. С нескрываемой насмешкой она демонстрирует его всей публике.
На следующий день Елизавета Семеновна получает от графа Безбородко шкатулку с брильянтами.
Еще через несколько дней Сандунов относит присланную графом шкатулку с брильянтами в ломбард и жертвует их в пользу Воспитательного дома. Также поступает он и с остальными когда-либо преподнесенными графом Елизавете Семеновне дарами.
Поступок Сандунова получает широкую огласку. И тут на арену борьбы выходит новый противник. Только что назначенный Екатериной II единовластным директором театра князь Николай Борисович Юсупов.
Конфликт личный полностью поворачивается сословной изнанкой. С поля битвы исчезает, надолго уехав из Петербурга, казалось бы, главный его виновник — Александр Андреевич Безбородко. А борьба не затихает. Она становится еще более жаркой. И чтобы понять ее смысл, необходимо остановиться на том, что же из себя представлял Николай Борисович Юсупов, взявший из рук Безбородко в этой сословно-театральной дуэли оправленный в золото клинок.

* * *

Он был не чета прежним директорам. Принадлежа к одному из самых богатых и знатных родов в России, Юсупов имел куда более широкие полномочия, чем Соймонов и Храповицкий. Энергичный, жестокий, вспыльчивый и упрямый, он сразу же схватил (что и нужно было императрице) актерскую братию в туго натянутую узду.
Когда-то в юности объездив в качестве русского дипломата чуть не всю Европу, Николай Борисович Юсупов оказался в Лондоне. И надо же ему было встретиться именно с Бомарше! Однажды, откушав на приеме баснословно богатого русского князя, французский комедиограф написал ему стихи. В них предостерегал он молодого Юсупова:
«Когда, князь, вы все увидите, то убедитесь, что повсюду на земном шаре, везде, где бы ни бросать якорь, среди радостей и печалей, среди разных нравов, верований, противудействий, слабостей, несправедливостей, все те же поступки и пороки, налагающие оковы на народы... Легкомыслие и глупость сильны в мире... Чтите везде мужество, уважайте... дарования... И, по желанию моего сердца, будьте всегда любовником науки и баловнем счастья».
Из всех заповедей французского драматурга князь Юсупов до конца был верен лишь последней: навсегда остался он «баловнем счастья». Но мужество нижестоящих, увы, не почитал и дарования не уважал.
Перед самой свадьбой Сандуновых 12 февраля 1791 года получил он рескрипт императрицы:
«Князь Николай Борисович! Уволив нынешнюю дирекцию над театрами, управление оными поручаем Вам, повелевая принять в свое ведомство как людей при зрелищах и музыке употребляемых, так и все к тому принадлежащее. И поступать на основании последовавших от нас по сей части предписаний, покуда снабдим мы вас дальнейшими наставлениями. Пребываем впрочем к вам благосклонны. Екатерина».
Какие предписания и «дальнейшие наставления» давала новоиспеченному директору императрица, осталось неизвестным. Но то, что era деятельность, шедшая по линии жесточайшего подчинения актеров директорской власти, полностью отвечала намерениям Екатерины, сомнений не вызывает.
Прежде всего князь Юсупов рассчитался с партером: уничтожил там в городовых театрах стоячие места. Скамейки приказал перенумеровать, перегородив их железными прутьями. Этим достиг он куда меньшего скопления в театре простого народа. Затем постарался избавиться и от неугодных ему актеров.
По рукам ходила написанная кем-то (князь не сомневался, что Сандуновым) эпиграмма, быстро облетевшая театральный Петербург:

Юсупов, наш директор новый,
Партер в раек пересадил,
Актеров лучших отпустил,
А публику сковал в оковы.

Сандуновых на первых порах не трогал. Слишком была свежа еще история их бракосочетания. Но из виду не выпускал. И включился в борьбу с ними сразу же, как только назрел их последний конфликт с Безбородко.
Юсупов не принадлежал к близким друзьям графа Безбородко. Гораздо ближе графу был Храповицкий. И все же, когда стало известно, что по ведомостям, сданным старой дирекцией, не хватает несколько десятков тысяч рублей, Безбородко, будучи ответственным перед императрицей за театральные дела, ликвидировал эту недостачу, выключив Соймонова и Храповицкого «из игры». Он делал теперь ставку на Юсупова, давая тому возможность сразу же куда более успешно, чем прежние директора, начать дела.
Из дневника А. В. Храповицкого
«3 апреля 1791 года... Подал ему [Безбородко] еще записку також ведомость о долгах по театру, до 32 тысяч простирающихся. Ожидал по его обещанию, что ассигнует 32 тысячи в нашу диспозицию для окончания всех расходов цо дирекции. Но, вместо того, таясь от Соймонова и меня, дал... переписать указ придворной конторе, чтоб занесть... 100 тысяч, позвал князя Юсупова и, пронеся деньги из спальни, сам отдал в прихожей князю Юсупову. Какая комедия!»
Получив возможность свести концы с концами в денежных делах (Екатерина Алексеевна по-прежнему была скупа на ассигнования театру — особенно русской труппе, и новому директору без Безбородкиной помощи пришлось бы туго), князь Юсупов не остался перед графом в долгу. Он стал значительно более активно содействовать ему в натиске на Сан-дуновых.
Началось генеральное наступление на актеров. И не менее решительная их оборона.
Прежде всего князь Юсупов приказал Сандунову немедленно взять из ломбарда Безбородкины дары.
Сандунов, как ни наседал на него Юсупов, вещей из ломбарда не взял.
От продолжающей совершенствовать свой голос Елизаветы Семеновны дирекция отняла всех учителей.
Сандунов нанял их на свой счет.
Юсупов приказал подавать Сандуновой после спектакля полуразвалившуюся карету, со старыми, еле плетущимися лошадьми. Елизавета Семеновна простужалась, часто болела.
Сила Николаевич приобрел чуть не за половину их общего годового дохода собственных лошадей.
От Елизаветы Семеновны отобрали почти все старые роли. В новых спектаклях тоже старались не занимать.
Сила Николаевич заказал «нарочную оперу» на свой счет, заплатив либреттистам и композитору двести рублей.
Музыку взялся написать Мартини. Но, побоявшись начальства, и денег назад не отдал, и оперы не сочинил.
И тогда Сила Николаевич Сандунов решил пробить для Елизаветы Семеновны на петербургскую сцену трагедию Николева «Сорена и Замир».

* * *

«О бедные народы! Кому подвластны вы? Кто даст примеры вам?», «Злодейства судия творит злодейства сам. Вот власть твои плоды...», «Но если и цари потворствуют страстям, так должно ль полну власть присваивать царям?..»
Откровенно направленная против самовластия, «Сорена и Замир» была пронизана острополитическими, злободневными для России намеками.
В свое время, в 1785 году, когда трагедия эта была только что написана и поставлена на московской сцене, генерал- губернатор Москвы граф Брюс, испугавшись ее политической сути, отправил рукопись Николева, отчеркнув в ней особо опасные места, в Петербург. Но Екатерина II тогда еще играла в либерализм.
«Смысл таких стихов, — ответила она графу Брюсу, — которые вы заметили, никакого отношения не имеет к вашей государыне. Автор восстает против самовластия тиранов, а Екатерину вы называете матерью».
В девяностые годы Екатерина Алексеевна уже действовала иначе. И не окажись у Сандунова дозволенного цензурой экземпляра «Сорены и Замира», где все «излишнее» было «со тщанием вычерчено и выбелено», и ему пришлось бы побывать в «Тайной экспедиции» у возглавлявшего ее Степана Ивановича Шешковского, который не гнушался сечь до-прашиваемых собственной рукой и одно имя которого вызывало гадливый страх.
Узнав о предложении Сандунова поставить трагедию Ни- колева, Юсупов был взбешен. Пригрозив актеру «Степаном Ивановичем», он кричал, что выбор этот так ему не пройдет! Что Сандунов — человек злобного и дурного поведения! Что нет «по театру раскиданных вздорных и безумственных стихов», кои бы не принадлежали его сочинению.
Сандуновых начали сторониться. Разносившаяся о них молва становилась все подлее и грязнее. В вельможные дома вход им был закрыт. Испуганные родители запрещали детям брать у Силы Николаевича сценические уроки.
В своей ненависти к Сандуновым Юсупов не стеснялся ничем. И хотя давным-давно выбыл из этой истории граф Безбородко, князь упорно и беззастенчиво бил в одну точку:
Их должно непременно развести! Если бы кто мог в том успеть, я бы не пощадил на то и десяти тысяч.
Доведенные до нищеты, оклеветанные Сандуновы не смирялись. Атмосфера вокруг них накалялась. Самый ничтожный, казалось бы, повод в ее условиях превратился в новый грандиозный взрыв.

* * *

Из письма С. Н. Сандунова Екатерине II «Три года наслаждались мы блаженством... Три года злоба сильных удручала меня и жену мою различностью поражений, не гнушаясь против нас употреблять ни едкого .злословия, ни все очерняющих пасквилей и всего того, что могло содействовать к совершенной нашей пагубе... По мере нашего совершенного терпения возрастали совершенные угнетения, и, наконец, увидели мы разрушенным покой наш до основания. Директор наш князь Николай Борисович Юсупов ... довел до совершенного отчаянья. . .
Нынешнего генваря 21 дня жена моя, приехав в Каменный театр, села в ложу артистам всегда отводимую, но итальянцем Казассием. . . была самым грубым образом выводима в парадиз. И на вопрос ее — кто ей назначил тамо сидеть? — он ответствовал, что князь ему приказал всех русских актеров и актрис сажать тамо.
Жена моя, не пошед в парадиз, поехала домой, и на другой день относилась о том письмом к его сиятельству. Но вместо чаемого нами на итальянца удовлетворения (ибо мы никак не ожидали, чтоб он ни сделал его самовольно, так как князь предоставил ему совершенное распоряжение всего театра) *... письмо ее принято князем за письмо ругательное. И, не исследовав ни оного, ни существа дела, приказал нас обоих, не приемля никаких оправданий... взять в контору под караул.
Жена моя в болезни, лежащая на постеле, окруженная и тащимая солдатами, противу всякой благопристойности, без сомнения, по особому на то приказанию! Я чувствительности сердца Вашего величества предоставляю судить, сколь разительна была сия картина для мужа, обожающего свою жену, жену, которой все преступление в том, что любит своего мужа и не. хочет сделаться, в угоду честолюбцам, развратною женщиной!
Я приезжаю в контору... Спрашиваю его сиятельство:
За что столь непомерная жестокость с нами происходит?
Он ответствует, что за письмо ее, которое он признает для себя ругательным... Я вынимаю копию... Его сиятельство, не находя достаточных причин ни возражать на письмо, ни обвинить за оное, выпускает меня из конторы и из-под караулу...
Но сим не кончилось. Отъезжая, приказывает жену мою, в каком бы положении она ни была... притащить в контору под караул...
Приезжаю домой, вижу выполняемые приказания: пренесчастную мою жену опять принимаются тащить, но уж с угрозами, с разными грубостями и насмешками. ..
К чему я мог тут прибегнуть, как разве к одной моей правоте... Но сколь слабый помощник правота, когда она подавляется насильством. К жалобам? Но от меня оные никто не примет... Злословие везде успело, в угодность злобствующих исполинов, превратить нас в сущих извергов.
Вдруг приходит от его сиятельства повеление — в контору ее не брать, но заарестовать нас обоих дома, не давать нам ничего, кроме воды и хлеба, не допускать к нам никого сторонне приходящих, а пришедших не впускать...
Мы первую ночь (дай боже, чтоб и последнюю) препроводили при четырех вооруженных солдатах и одном сержанте, который не преминул везде осмотреть и расспросить, без сомнения, тоже по приказанию, пет ли где потаенных выходов.
Наконец, проведена нами ночь... Караульный офицер сказывает, что сейчас князь приказал опять взять ее в контору, и если она станет отговариваться, то они будут брать ее как бы ушедшую колодницу... И он-де изволил послать... к г. обер-полицмейстеру за городовою ротою (которая по приказанию г. обер-полицмейстера и была откомандирована и собрана) для взятья тебя и жены...
Окутываю ее, сажаю в карету, приезжаем опять в контору.
Появляется князь, вдруг, подходя со свирепостью к жене моей, спрашивает:
Ты ли писала это письмо?
Она ответствует:
Я, ваше сиятельство.
Читай!.. Какие ты имеешь неудовольствия?..
Она возразила, что их очень много... И стала оные объяснять. Но он, вырвав у нее письмо, говорит с совершенною жестокостью:
Прямая ты русская Фетинья! Пошла отсюда вон! Ты свободна. А ты, — оборотясь ко мне говорит, — ты оставайся под караулом. Я тебя здесь заморю на воде и хлебе.
Я спрашиваю:
Чем я оное заслужил?
Он ответствует:
Я так хочу — и знаю, что делаю!.. Ты же хотел стрелять караульных.
Я хочу доказать, что это истинная неправда... Он, не внимая никаким оправданиям, стал мне ужаснейшим образом угрожать...
Ты у меня будешь мягок и сговорчив на все!
Во все время ареста моего никого ко мне, как к величайшему злодею, пропускать не велено, под жестоким наказанием и, кроме самого малого куска хлеба и воды, чтоб ничего мне не давали. Так приказано от его сиятельства, что и исполнено в точности.
На другие сутки, в десять часов ночи, приказано офицеру меня освободить, не объявляя ничего, за что я был столь строптиво взят и содержан, и чего мне остерегаться должно, чтоб не заслужить в другой раз подобного истязания.
Теперь воззри, великая наша благотворительница, с снисхождением на сии строки: если б письмо жены моей и в подлинно показалось странно его сиятельству... то не имеет ли власти и способов командир наказать подкомандующих, не присовокупляя к тому ни жестокости, ни столь унизительных поступков?.. К чему насильственно два раза тащить с по-стели истинно больную женщину?.. К чему для взятия мужа с женою наряжать целую роту вооруженных городовых солдат? .. К чему обнаженные шпаги и неоднократно слышимые мною... страшные угрозы, начатые с того времени [когда] его сиятельство запрещал мне препровождать в ломбард, на пользу бедных, как цену бесчестья и обиды, гнусные для меня алмазные вещи, карету и разные платья? .. К чему все сии жестокости, если не к тому, чтобы угнести совершенно бедного человека?!»

* * *

Письмо Екатерине Алексеевне Сандунов сочинял уже будучи уволенным. Увольнению его предшествовал разговор с князем Юсуповым, в полную меру раскрывший «неблагонадежность» актера.
Чтобы Елизавета Семеновна не была «тащима в парадиз», Сила Николаевич решил абонировать ей ложу.
Уж и ты можешь за деньги купить ложу?! — набросился на него Юсупов.
Почему можно лишить нас права иметь за деньги места? — с достоинством ответил ему Сандунов. И кинул прямо в лицо Юсупову крамольное слово, которого тот только и ждал: — Когда портной, слесарь, сапожник и самый последний мещанин вправе иметь оное, то я, будучи такой же, как и они, гражданин, могу ласкаться. . . иметь себе место!
Через несколько лет повелением императора Павла слово «гражданин» будет изъято из всех русских словарей. ..
Немедленно Юсупов донес куда следует, что Сандунов произнес слово «гражданин» с «казистой дерзостью», с «правилами бунта» и упоен этим «до совершенства». Судьба Сандунова была предрешена.
Тут же последовало распоряжение не допускать его на придворную сцену. А Елизавету Семеновну приказано было на ней задержать на том якобы основании, что она выпускница театральной школы.
Тогда-то и прибегнул Сандунов к последней мере, написав Екатерине II приведенное выше письмо, с просьбой уволить вместе с ним и жену.
«Всемилостивейшая государыня! — обращался он в конце своего письма к императрице. — Сжальтесь над горестным нашим состоянием, благоволите нас обоих уволить от российского театра, а за одиннадцатилетнюю мою службу удостоить меня из милосердия своего хотя самомалейшим пенсионом, дабы я мог иметь с бедною моею женою хотя дневное пропитание. По летам моим я бы не осмеливался оного испрашивать, но предвижу, что мстящие мне сластолюбцы нигде не оставят меня в покое, если не буду иметь верного куска хлеба... Беспредельная благость ваша и великодушное чувствование, я уповаю, что не оставят умереть от крайности с голоду, уволя нас от такого места, где одни угнетения следуют за другими... Инако мы будем жертва сильных и пища злобствующих...»
Так писал Сила Николаевич Екатерине II — разоренный, доведенный до отчаяния и все-таки непокоренный. Он не мог не понимать, что «угнетения следуют за угнетениями» в подвластном ей царстве, что «злобствующие исполины» выполняют ее волю, а «мстящие сластолюбцы» горделиво возвышаются у ее трона. И просьба отпустить его вместе с женой из этого царства сильных и злобствующих была своеобразным и отнюдь не мирным протестом.
Екатерина II уволила Сандуновых. Но напрасно напоминал ей Сила Николаевич о «беспредельной благости» и «великодушном чувствовании». Она не назначила Сандунову пенсиона.
мая 1794 года пришел от ее имени Юсупову рескрипт:
«Ее императорское величество высочайше соизволили актеров Силу Сандунова и жену его Елизавету Сандунову, по желанию их от придворного театра уволить...»
Еще через два дня князь Юсупов издал приказ:
«Российского актера Силу Сандунова и с женою, по желаниям их, от службы театральной дирекции, с удовольствием по сие число жалованьем и приличным аттестатом уволить Причем, объявить гардеробсмейстеру Отто, какие находятся у них казенные платья, отобрать, равномерно и карету, кому следует отобрать же».
Между тем двор Екатерины II торжественно отпраздновал заключение графом Безбородко с турками Ясского мира. И хотя в отсутствие графа власть его несколько поуменьшилась за счет сильно возросшего влияния на Екатерину Алексеевну ее нового фаворита Платона Зубова, императрица все же воздала должное своему «любезноверному» Безбородко. Она пожаловала ему обширные поместья с сотней тысяч крестьян, орден Андрея Первозванного и брильянтовую пальмовую ветвь, стоимостью в двадцать пять тысяч рублей, которую, в знак особого отличия, ему разрешалось носить на шляпе.
Одновременно с ним не забыт был и его верный приятель Храповицкий, который удостоился звания сенатора и тайного советника. В знак поощрения за «энергичную» деятельность получил, наряду с управлением театрами, и новое назначение князь Юсупов, став во главе императорского фарфорового завода, что сулило ему дополнительный доход...
Сандуновы начали складывать вещи. Они поняли, что им следует как можно скорее покинуть Петербург.

* * *

В столице у Сандуновых уже почти не было друзей. Вся их отважная компания разлетелась по белу свету. После обыска в типографии «Крылов с товарыщи» и закрытия журналов— сначала «Зритель», потом «Санкт-Петербургский Меркурий» из ее владельцев в Петербурге остался лишь неизменный в своем достоинстве Иван Афанасьевич Дмитревский. Но и он начинал сдавать. Пройдет чуть больше десятка лет и познакомившийся с ним юный студент Степан Жихарев воскликнет:
Жаль, что голова у него беспрестанно трясется, но прожить в беспрерывных трудах и опасениях за себя и других — не безделка, поневоле затрясешь головой!
Досыта насытившись столичной жизнью, надолго исчез в провинции Иван Крылов. Ускользнул от «всевидящего ока» Тайной экспедиции в Геттингентский университет Александр Клушин. В Москву на сцену частного театра Медокса, подальше от придворной камарильи, уехал один из лучших русских трагических актеров Петр Плавильщиков.
Вслед за ним туда же направились и Сандуновы, надеясь обрести независимость от «воинствующих исполинов» и покровительствующей им «торжествующей Минервы».
Именно там и предстояло им сыграть завершающий акт этой исполненной драматизма трагикомедии о «Русском Фигаро», именем которого и назовем последнюю главу нашего повествования.


 

ГЛАВА ПЯТАЯ
РУССКИЙ ФИГАРО

Фигаро. В жизни есть закон могучий,
Кто пастух — кто господин.
Но рожденье — это случай,
Все решает ум один.
Повелитель сверхмогучий
Обращается во прах,
А Вольтер живет в веках.
«Женитьба Фигаро», акт V, явл. 19

Прошло шестнадцать лет. Давно уже умерла Екатерина II. Скончался разбитый параличом граф Безбородко, официально назначенный главным канцлером России при императоре Павле. Трагическим фарсом промелькнуло скоротечное царствование и этого жалкого тирана. На престоле восседал любимый внук Екатерины II Александр I. «Плешивый щеголь, враг труда, нечаянно пригретый славой, над нами царствовал тогда», — метко охарактеризовал его время Пушкин.
Менялись монархи. Приходили к власти новые министры. А на подчиненной им придворной сцене все оставалось по-прежнему. То же неуважение к талантам, бесцельная растрата сил, чиновничий произвол, несправедливость.
Бежавшие от «мстительных исполинов» в Москву Сандуновы довольно скоро оказались снова в их безраздельном подчинении. Избрав местопребыванием отдаленную от двора старую столицу, Сила Николаевич надеялся обрести там большую свободу творчества и уважение личности. В Москве придворной сцены не существовало. Когда-то, только начав актерскую карьеру, Сандунов играл в московском театре, которым владел частный содержатель — Медокс. Сам дух существования этого театра значительно отличался от бытия придворной сцены.
Именно там впервые появились такие близкие по своим идеям Сандунову пьесы, как упомянутые выше «Сорена и Замир» и «Фигарова женитьба».
Когда сочинители и переводчики приносили к Медоксу произведения свои, он приглашал актеров на совещание,— рассказывал литератор С. Н. Глинка, — принять пьесу или нет... Если принятие по прочтении предлагаемой пьесы утверждалось большинством голосов, тогда содержатель удалялся, предоставляя каждому выбор своей роли... Если приглашенные лица единодушно утверждали, что пьеса идет успешно и что каждый из актеров вник в душу роли своей, тогда назначалось главное представление... Суфлер почти вовсе был не нужен.
Однако, когда на московскую сцену прибыли Сандуновы, и на ней многое изменилось. Девяностые годы нанесли и ей сокрушительный удар. Удалился от дел Медокс. Власть перешла к «опекунскому совету», состоящему из людей, не столько знающих, сколько знатных. Московская сцена называлась пока все еще частной, но неумолимая рука монархического надзора добралась и до нее.
Сандуновым удалось устроиться на московскую сцену в самом конце XVIII века. В начале нового столетия, когда в 1806 году сгорело здание частного добротного трехъярусного театра и начало отстраиваться новое, московская труппа превратилась в императорскую с непосредственным подчинением Петербургу. Сандуновы от чего ушли, к тому и пришли.
В московском императорском театре и настиг их 1810 год.
Сила Николаевич находился в зените актерской славы. Современники не уставали им восхищаться:
Сандунов каждой роли дает свой колорит и превосходно оттеняет характеры. Он весел, жив, игрив, рассыпается мелким бесом и всегда в движении на сцене... Во время игры весь мир для него не существует: он знает только людей, которых автор поставил для него на сцене.
Он ведь не молод, но в игре его живость юноши. Лишь только вышел он на сцену, оглянулся, потер руки и пожал плечами, то, не сказав еще ни слова, уже характеризовал свою роль: нельзя не догадаться, что этот Скапен-плут. Какая интонация в голосе, какая естественность в движениях, что за плутовские взгляды и ухватки! Мольер расцеловал бы нашего Скапена, если  б даже не понимал по-русски.
В комедии «Алхимист» Сандунов являлся в семи разных персонажах и очень смешил публику... Удивительно, как ловко и скоро переменяет он костюмы и мастерски гримируется. Конечно, при помощи других переменить кафтан и парик можно и скоро. Но каким образом из молодого румяного парня превратиться в дряхлого старика, с морщинистым лицом, а еще более из мужчины в женщину — я, право, не знаю.
Диапазон его актерских возможностей с годами значительно расширился. Наряду со своими коронными ролями слуг, славился он и сатирическими образами: приказчика Клима Гавриловича в драме «Рекрутский набор», подьячего Граби- лина в комедии «Семейство Старичковых». В годы, о которых идет речь, Сандунов был одним из самых знаменитых московских актеров.
Елизавета Семеновна тоже превратилась в большую оперную и драматическую актрису.
Она певала с лучшими итальянскими певцами,— с гордостью хвалились москвичи, — и нигде не бывала в тени. Искусство ее везде соперничало с первоклассными талантами Европы.
Ею гордилась Москва. Из уст в уста передавался рассказ, как повидавший не одну европейскую сцену богатый шотландец Петр Верден поклонился Елизавете Семеновне до самой земли и, сняв с руки перстень, попросил ее принять его в дар.
Елизавета Семеновна продолжала выступать в итальянских операх. Пела в комических операх русских композиторов: «Мельнике, колдуне и свате» Аблесимова, «Санкт-Петербургском гостином дворе» Матинского, «Илье-богатыре» Кавоса, поставленном по либретто старого друга ее Ивана Крылова. Появлялась в драматических, комедийных и даже трагических спектаклях.
Сандунова неоднократно уже доказала, что истинное дарование может представлять всякое лицо; и что чем сие лицо простее, тем искусство очевиднее, ибо простота во всем есть главная степень искусства, — утверждали ее поклонники.
Особенно удавались ей роли любящих русских девушек: Натальи — боярской дочери и Ольги Прекрасной в одноименных операх. Партии их были проникнуты мелодиями простонародных песен, которые Елизавета Семеновна также исполняла с неизменным успехом.
На сценическом поприще имя Сандуновой гремело.
Елизавету Семеновну никто в комнате не узнает, — говорили про нее. — Она сидит, притаясь, и боится промолвить слово. Но на театре за ее быстрою игрою и голосом не поспевают наши рукоплескания.
Оба они, и Сила Николаевич и Елизавета Семеновна, продолжали придерживаться смелых взглядов. Они выбирали пьесы острые, беспокойные, исполненные сатирических намеков и мятежных монологов: беспощадно высмеивающую царских чиновников «Ябеду» Капниста, направленный против крепостного права «Пирог» Крылова, буйно протестующих «Разбойников» Шиллера, первый перевод которых в России, кстати, осуществил младший брат Силы Сандунова — Николай.
Николай Николаевич Сандунов был фигурой примечательной. Влюбленный в театр не менее своего брата, он написал для русской сцены одну из самых смелых для своего времени антикрепостнических драм — «Солдатскую школу». Будучи профессором гражданского и уголовного права Московского университета, он воспитал многих прогрессивно настроенных людей. Его пламенные речи с кафедры увлекали молодежь, призывая уважать в человеке гражданина и ненавидеть самовластие.
Когда я работаю, то почитаю себя выше всякого князя, графа, не потаю от вас даже, скажу правду, выше самого государя, — провозглашал его герой — живописец — в переведенной и значительно переделанной им с немецкого языка пьесе «Отец семейства».
Не то ли самое право художника утверждал всем своим существованием на придворной сцене и брат его — Сила Николаевич Сандунов?
О том, что «русский Фигаро» не сдался, не ступил на скользкую дорожку компромиссов, свидетельствует хотя бы его последний в императорском театре бенефис. Блистательным трагическим фарсом завершает он кольцеобразный сюжет предлагаемой читателю документальной истории.

* * *

21 февраля 1810 года из конторы московских императорских театров было направлено в Петербург донесение:
«Его превосходительству, господину действительному тайному советнику, оберкамергеру, главному над театральными зрелищами и музыкою директору и разных орденов кавалеру Александру Львовичу Нарышкину,
РАПОРТ
Февраля 17 числа назначена была к представлению в бенефис актера Сандунова драма Кладомира и опера Гостиный двор. Сколько по болезни актера Кондакова, столько же и по болезни жены его, которая в тот день и умерла, не могла идти драма Кладомира. Почему управляющими хозяйственной и репертуарной частями назначена для бенефиса вместо сей драмы другая. Перед началом спектакля возложено было на актера Злова объяснить сию перемену и причину оной. Лишь только успел он кончить объявление, начался во многих местах свист. После обыкновенным образом открылось представление. Среди оного, когда по пьесе вышел на сцену актер Сандунов, то последовал свист до того, что Сандунов не мог начать своей роли.
Он подошел к оркестру и объяснил, что ни двадцатисемилетняя служба его на театре, где он от публики принимаем был всегда со знаками благоволения, ни перемена спектакля, нимало не зависящая от него, не заслуживала того поражения, которое он неожиданно встретил. Что сей удар, конечно, не может он принять следствием общего мнения публики, но нескольких, может быть, неблагорасположенных против него людей, и что, впрочем, сие происшествие заставляет его с женою оставить театр и служение на оном; что, наконец, сие изъяснение не несет чувство раздраженного человека, но оправдание.
Тем самым прекратился беспорядок. И вместо оного стали аплодировать и кричать: «Браво, Сандунов!»
Затем Сандунов начал свою роль и продолжал ее. Был в оной несколько раз аплодируем.
Управляющие хозяйственной и репертуарной частями тогда же обращались просить господ обер-полицмейстера Ивашкина и полицмейстера Волкова, дабы, открыв виновных, приняли на будущее время меры, посредством коих мог бы быть императорский театр обеспечен от подобных происшествий.
Контора долгом своим поставляет с прописанием всего вышеизложенного донести Вашему высокопревосходительству».
Очевидцы в своих воспоминаниях дополняют сохранившийся в архиве императорских театров рапорт весьма существенным фактом, о котором, по-видимому, испугались доложить директору московские театральные начальники.
Свое обращение к публике Сандунов закончил так:
Пылкость, с которой излились слова мои, не есть следствие одной только раздраженной чувствительности. Нет, это отголосок и обманувшейся надежды. В одну минуту я лишился всегдашнего благоволения публики. Потерять внимание партера...
И бросил в глубь зала, опять тому же партеру, поверх сидящих в раззолоченных креслах лиц монолог, который произнес девятнадцать лет назад, прощаясь с петербургскими зрителями:

.. .Прости, что твой алтарь оставить должен я.
Меж мной и бар моих будь сам ты судия!!!

А затем как ни в чем не бывало отвернулся от зрительного зала, надел полагающийся ему по роли картуз и, на глазах у всех мгновенно превратился в согбенного, с омерзительной рожей хапугу Грабилина, подав растерявшемуся партнеру реплику:

О чем призадумался, любезный?..

* * *

На другой день после этого спектакля Сандунов сочинил дирекции императорских театров прошение, заставив подписать его и не хотевшую расставаться со сценой Елизавету Семеновну.
«В контору московского императорского театра от российского актера Силы Николаевича Сандунова и жены его актрисы Елизаветы Сандуновой.

ПРОШЕНИЕ

Чувствуя слабость сил и всю невозможность быть более при императорском московском театре, мы театральную дирекцию всепокорнейше просим все имеющиеся у нас из пьес игранные нами роли приказать кому за благо рассуждено будет у нас принять, и с сего числа меня, Сандунова, и меня, Сандунову, актерами более не числить...»

* * *

Зашумела взбудораженная бюрократическая машина. Полетели один за другим в Петербург рапорта. Москвичи оправдывались, всячески пытаясь замять дело.
Директор всех императорских театров А. Л. Нарышкин выговаривал московским чиновникам, как посмели они допустить «нарушение благопристойности и подобающей казенному месту тишины». Что же касается Сандунова, возмущался Нарышкин, то кому-кому, а уж ему «отнюдь неудобно» было объясняться со сцены, тем более с публикой, «неблагорасположенной к нему».
На просьбу Сандуновых отпустить их с императорской сцены Нарышкин ответствовал: «На сие есть общее правило, по коему назначено актерам служить еще шесть месяцев» после объявления ими об уходе. А «посему может контора объявить им, что до сего времени они уволены быть не могут».
Сила Николаевич и тут остался верен себе. Вскоре направил он в Петербург письмо.
«При чем должны изъяснить, — резким тоном давал отповедь он Нарышкину, — в рассуждении предположения его высокопревосходительства о шестимесячном сроке, по которому, якобы, приневоливаемся мы пробыть при московском императорском театре в продолжении полугода, что мы, принимаясь к театру по доброй нашей воле без всяких условий и обязательств, кроме дела до представлений театральных касающегося, никаких сроков к бытности нашей при театре не назначили. И подпискою о шестимесячном сроке никакою не обязывались. А что, паче всего, не были даже о сем по изъявлению его высокопревосходительства общем правиле произвещены от дирекции. А потому и не можем без крайнего стеснения нашего подвержены быть таковому принуждению в противность существующих законов, ограждающих свободу всякого верноподданного, не обвиняемого никаким преступлением».
Нарышкин был взбешен этим посланием не меньше, чем его предшественник Юсупов, когда тот получал очередную горькую пилюлю от Сандунова.
Усмотрев, и не без основания, в послании Сандуновых, «наполненном неприличными выражениями», возмутительство спокойствия, он строго-настрого приказал:
«Сандуновы непременно до окончания шестимесячного срока должны быть при театре упражнены в их должности без всякого послабления. Если встречено будет с их стороны упрямство, посадив оных под арест, сделать мне немедленно донесение».
Но с Сандуновыми справиться оказалось не так-то легко.
Для объявления начальственной воли Силу Николаевича вызвали в контору. Он явился спозаранку, когда театральные чиновники еще почивали. На второй и на третий день сделал то же. На четвертый — из дому не вышел, а на присланной ему повестке с указанием точного часа, когда он должен предстать перед начальством, отписал:
«Являлся три раза и не заставал членов, а теперь нахожусь в болезни и, быв от доктора обложен на спине шпанскою мухою, а на боку пластырем, в назначенное время явиться не могу».
Тогда направили к нему для проверки на дом служащих в театре штабс-капитана и лекаря. Те застали его лежащим на боку, стонущим, облепленным со всех сторон шпанскою мушкою и пластырем. Елизавета Семеновна бродила по комнате с обвязанным горлом, жаловалась на озноб. Посланники конторы ушли от них ни с чем.
За Сандуновыми было организовано постоянное наблюдение. Штабс-лекаря обязали доносить о их болезни в контору. И в течение полугода московские чиновники несколько раз вынуждены были посылать в Петербург дирекции императорских театров похожие одно на другое донесения:
«Штабс-лекарь рапортует, что господин Сандунов страдает от застарелого ревматизма, а госпожа Сандунова от продолжительности нервических болезней больна расслаблением всего тела», и что «занять по должности» их невозможно».
Каким образом удалось Сандуновым морочить московское театральное начальство в течение шести месяцев, осталось их секретом. Впрочем, оба они были превосходными комедийными актерами! Что же касается посещения лекаря... То с ним, наверное, не так уж трудно было договориться.
Когда истек срок, установленный Сандуновым дирекцией, Сила Николаевич незамедлительно потребовал увольнения себе и Елизавете Семеновне.
В начале сентября 1810 года их уволили из московского театра. Сила Николаевич добился своего. Он мог торжествовать победу. Но... Здесь я вынуждена огорчить читателя. Так романтически начавшаяся история женитьбы Сандунова имела печальный конец. Елизавета Семеновна не смогла жить без сцены. Не выдержав отлучения от театрального храма, она очень скоро вернулась в него. Сила Николаевич не простил ей измены...
Кто был прав из них? Он ли, пожелавший остаться самим собой, не изменить своим жизненным принципам? Или она — верная жрица театральных муз?
Вероятно, правы были оба — и она, и он. Каждый по-своему, согласуясь с собственным голосом совести.
Разрыв был неминуем. Они разошлись навсегда. Опаливший Россию кровавым пламенем наполеоновской войны двенадцатый год выбросил их из оставленной русскими Москвы в разные стороны.
Елизавета Семеновна вскоре появилась на петербургской сцене, снискав себе известность первой оперной русской певицы. «Имя Сандуновой навсегда останется памятником в области искусства. Оно всегда будет знаменито в летописях русской сцены», — таков был приговор ее современников. История утвердила его.
Сила Николаевич возвратился в Москву. На подмостки императорской сцены он больше не вернулся. Но прозвище «русского Фигаро» сохранил до последних своих дней.
С годами сходство его с предприимчивым героем Бомарше становилось все более явным.
«Молодой человек, жаждущий удовольствий, ради куска хлеба не брезгающий никаким ремеслом, сегодня господин, завтра слуга — в зависимости от прихоти судьбы, тщеславный из самолюбия, трудолюбивый по необходимости... В минуту опасности — оратор, когда хочется отдохнуть — поэт, при случае — музыкант, порою безумно влюбленный. Я все видел, всем занимался, все испытал», — говорит о себе Фигаро.
Сила Николаевич тоже всем занимался, все испробовал. Пережив превратности изменчивой актерской судьбы, решил перехитрить и ее.
Являясь истинным представителем так называемого «третьего сословия», Фигаро был сочинителем, музыкантом, цирюльником и слугою, всегда готовым, во имя собственной независимости, заполучить денежный куш. Во имя собственной независимости не брезговал, «по совместительству» со служением театру, предпринимательскими делами и Сандунов, сдавая под квартиры своим собратьям невесть каким образом приобретенный дом. Рядом с домом Сила Николаевич еще в бытность своей жизни с Елизаветой Семеновной построил комфортабельные бани, отдав их в аренду купчихе Ламакиной. Вместе с банями купчиха взяла и знаменитую фамилию актеров, что само по себе явилось непристойным вызовом императорскому театру. Бани получили название Сандуновских, чем привлекли к себе скандально-громкий интерес.
Дело разрасталось, капиталы купчихи росли. Оно оказалось таким жизнеупорным, что, перекочевав через целый век, сохранило название баням до наших дней. Сандуновские бани! Кто из побывавших в Москве не слышал о них?!
На этом и можно было бы закончить предложенную читателям историю. Историю «Русского Фигаро, или Женитьбы Сандунова». Следует лишь добавить, что личного счастья ни он, ни Елизавета Семеновна больше не обрели.

* * *

Умерли они в одно десятилетие. Сначала он — в 1820 году. Через шесть лет она. На надгробном памятнике Силы Николаевича были вырублены такие строки, сочиненные, по преданию, братом его Николаем Николаевичем Сандуновым:

Я был актер, жрец Талии смешливой,
А кто меня в сем жречестве видал,
Тот мне всегда рукоплескал.
Но я не знал надменности кичливой!
В смысл надписи, прохожий, проникай,
Тщеславься жизнью, но знай,
Что мира этого актеры и актрисы,
Как я, уйдут все за кулисы.
Кто ролю выдержать умеет до конца,
Тот воздаяние получит от творца.

Сила Николаевич Сандунов свою роль «русского Фигаро» выдержал до конца!

ПРИМЕЧАНИЯ

К стр 6. Ученые-театроведы много усилий положили на изучение ста-ринного русского театра. Необыкновенно ценными являются труды таких дореволюционных исследователей, как Е. Барсов, И. Забелин, М. Лонги-нов, П. Морозов, П. Пекарский, Н. Тихонравов, Л. Трефолев, А. Ярцев и целый ряд других.
Их открытия развили и обобщили советские ученые: Б. Асеев, П. Берков, В. Всеволодский-Гернгросс, С. Данилов, Ю. Дмитриев, В. Перетц и многие другие.
Книга, которую читатель держит в руках, и написана на основе материалов, собранных учеными-исследователями. Приводя дошедшие до нас старинные документы, автор особенно часто обращался к таким опубликованным исследователями еборникам, как «Русские драматические произведения», СПб., 1874; «Московский театр при царях Алексее и Петре», М., 1914; «Старинный спектакль в России», «Academia», 1928; «Ф. Г. Волков и русский театр его времени», М., 1953; «Очерки из истории русского театра» И. Горбунова, СПб., 1904 и др.
К стр. 7. Алексей Михайлович царствовал с 1645 по 1676 год.
К стр. 9. 8 апреля 1673 года дьяки записали: «Пожаловал великий государь... магистра Ягана Готфрита [Иоганна Готфрида], да учителя Юрья Михайлова [Юрия Гибнера], да комедиантов Артаксерксова действа розных чинов служилых и торговых иноземцев детей, всего 64 человек, велел им дать своего, в. г. [великого государя], жалованья, питья ведро вина, 7 ведер пива, меду тож. Видели они великого государя пресветлые очи и были его, в. г., у руки апреля в 6 день».
К стр. 11. Сохранилась запись, относящаяся к 1673 году: «Июня в 16 день по указу великого государя... окольничий Артемон Сергеевич Матвеев приказал Новомещанской слободы мещанских детей 26 человек, которые выбраны в комедианты... отвесть в Новонемецкую слободу к магистру к Ягану Готфриду для учения комедийного действа на наемных подводах. И того ж числа те мещанские дети... к магистру отвезены...»
К стр. 14. Китай-город — древнейшая часть Москвы, примыкавшая к Кремлю, где располагался в XVI веке торговый центр.
К стр. 15. Сбитень — горячий напиток, изготовленный из кипятка с медом и пряностями.
К стр. 19. Волынка — народный духовой инструмент, состоящий из вывернутого шерстью вверх цельного телячьего или козьего меха со вложенными туда четырьмя трубками. В одну из них музыкант вдувает воздух и, надавливая мех локтем, проталкивает его в остальные, заставляя их звучать.
К стр. 22. Часы на Спасской кремлевской башне в XVII веке заводились не на круглые сутки. Они показывали время от восхода до захода солнца. Над их циферблатом было изображено солнце с большим лучом — своеобразной стрелкой. На этих часах двигался не луч солнца, показываю-щий время, а часовой круг, на котором были обозначены цифры.
Бауманская улица в Москве до Октябрьской революции носила название Немецкой. На ней и окружающих ее улицах издавна селились иноземцы. Особенно разрослись эти улицы, когда в 1652 году царь Алексей Михайлович выселил туда всех пришельцев из других стран. Тогда-то в районе двух современных Бауманских улиц и реки Яузы и образовалась Новонемецкая слобода, в которой была организована первая русская актерская школа.
К стр. 23. Однорядка — длиннополая мужская одежда без ворота, с длинными рукавами. Шилась обыкновенно из сукна. Надевалась при выходе из помещения. Носили ее продевая руки в рукава и внакидку.
К стр. 25. Ко второй половине XVII века в Москве существовало не-сколько школ. Одна из них была в Мещанской слободе, где жили, в основ-ном, выходцы из белорусских земель. Руководителем этой школы стал Иван Волошенинов, дававший своим ученикам весьма широкое по тому времени образование (в том числе обучал их пению, и танцам, и деклама-ции). Видимо, в состав придворной актерской труппы при царе Алексее Михайловиче вошли и какие-то ученики Волошенинова.
К стр. 21. М а с л е н и ц а — последний зимний праздник, была особенно веселой и богатой развлечениями. На масленице разрешались всякие народные зрелища, пиршества, катание на тройках и т. д.
Персонами в XVII веке называли действующих лиц пьесы.
К стр. 34. Одна из первых челобитных русских комедиантов была написана от имени «подьячишки Васьки Мешалкина с товарищами».
«Отослали нас, холопей твоих, — писали они царю в июне 1673 года,— в Немецкую слободу для научения комедийного дела к магистру к Ягану Готфрету, а твоего, в. г., жалованья корму нам, холопам твоим, ничего не учинено, и ныне мы, холопи твои, по вся дни ходя к нему, магистру, и, учася у него, платьишком ободрались и сапожнишками обносились, а пить, есть нечего, и помираем мы, холопи твои, голодною смертью».
На обороте челобитной было помечено: «Дать комедиянгам государева жалованья с того числа, как почали быть в ученье, корму по грошу на день, и давать им и впредь, покаместа в ученье побудут».
В течение трех последующих месяцев русским комедиантам выдавали деньги более или менее регулярно, о чем свидетельствуют расписки Васи-лия Мешалкина, Родьки Иванова, Николая Иванова, которые получали жалованье на всех 26 человек по 4 деньги в день. Но через месяц опять последовала челобитная от имени Васьки Мешалкина, а затем Ивашки Иванова с товарищами, где они утверждали: «И ныне нас, сирот твоих, в щоле [школе] держат и домой не отпущаюг, морят голодною смертию, а твоего, в. г., жалованья нам, сиротам твоим, корму ничего не указано. ..» После чего последовало указание выдавать им «по 2 деньги, и по 3 деньги, и по 4 деньги человеку на день». Деньга — самая мелкая монета того времени, равная Чг копейки и XU гроша.
К стр. 35. Спустя некоторое время после того, как русские комедианты разломали и сожгли часть помещения школы, хозяин школьного подворья Винонт Людден подал царю челобитную о том, что «в нынешнем-де во 183 [1675] году в феврале месяце в разных числах приходил к нему на двор Посольского приказу толмач Иван Енак, а сказал ему, что по указу в. г. боярин Артемон Сергеевич Матвеев приказал у него, Винонта, двор его, что от Яузы, для учения комедии на робят очистить». Людден это исполнил. «А строение-де у него, Винонта, на том его дворе: 4 избы, промеж ими двое сени с вышкою, и в трех избах у него... печи построены. .. И, будучи на том дворе, ребята, которые училися комедии, в двух избах печи перепортили и окончины все разломали без остатку; и пол-прясла забору и в сенях и в вышке и в избах мост и лавки, из окошек из задней избы ставни перепортили и сожгли...»
Ознакомившись с челобитной Люддена, в Посольском приказе допросили толмача Ивана Енака. Тот ответил, что «боярин Артемон Сергеевич Матвеев приказал ему... тот двор отвесть, и он, Иван, по приказу боярина... Винанту Андрееву [Винонту Люддену] говорил, чтоб тот двор очистил, и Винонт Андреев тот двор ему, Ивану, отдал. А что на том дворе в избах строение было, того он, Иван, не упомнит».
К стр. 41. Ферязь — длиннополая верхняя мужская одежда без ворота, с суживающимися к запястью рукавами. Застегивалась она спереди — пуговицами или завязками. Зимние ферязи подбивали мехом. Богатые ферязи были сшиты из шелка, бархата, сукна и других дорогостоящих материалов; украшали их серебряным кружевом, драгоценными камнями, расшивали шелками и жемчугом.
Горлатные шапки — высокие, сшитые из дорогих мехов, с суконным верхом, расширяющимся кверху — имели право носить лишь князья и бояре.
К стр. 47. В своей челобитной по поводу смерти мужа вдова Грегори писала: «Царю... бьет челом горькая вдова иноземка пастора магистра Ягана [Иоганна] Готфрида Григория [Грегори] женишка Аленка Иванова дочеришка с детишками своими, сама четверта. В нынешнем, государь, во 183 [1675] году февраля в 16 д. волею Божиею мужа моего не стало, а я, бедная горькая вдова, осталась с детишками своими в великих долгах, похоронить и помянуть мужа своего нечим. . .»
К стр. 49. В деле об уплате за орган имеется следующая запись:
«И нынешнего же 184 [1676] году июля в 26 день великого государя указ иноземцу Тимофею Газенкругу сказан, чтоб он арганы свои взял.
И Тимофей сказал, что ему тех арган взять не мочно для того, что у него те арганы в комедийные хоромы купил боярин Артемон Сергеевич Матвеев во 181 [1673] годы... А ныне де те арганы в переносках попор-чены, как они перенашиваны из села Преображенского к Москве многожды, а с Москвы в село ж Преображенское в зимнее и в осеннее время».
К стр. 53. Созданный в Москве в середине XVI века Посольский приказ, ведавший всеми дипломатическими делами с иноземными государствами, руководил и придворным театром с момента его создания. В начале царствования Петра I положение не изменилось: всеми делами театральных трупп, как иноземной, так и русской, по-прежнему ведал Посольский приказ.
К стр. 54. В указе Посольского приказа от 24 января 1702 года сказано: «В прошлом 1701 году по его, в. г., указу послан он, Иван [Ян Сплавский], в... город Гданеск [Гданьск] для призыву к Москве комедиан-тов осми человек и, приехав он, Иван, из Польши, в Польском приказе в допросе сказал, что, будучи тамо... приговорил он в его, в. г., службу некоторого знатного и в тех науках звычайного и начального комедианта, именем Яна [Иоганна] Куста [Кунста], со 8 человеки, учениками... Однако ж они без подлинной назначенной годовой заплаты к Москве с ним, комедиантом, не поехали и требуют такого обнадеживания, чтоб им и женам их и детям иметь вольный с Москвы отпуск безо всякого задержа-ния, когда они похотят...»
К стр. 55. В своей докладной Посольскому приказу подьячий Сергей Ляпунов сообщал, что, отправляясь за комедиантами в Гданьск, они с Яном Сплавским «с Москвы выехали в надлежащий путь января в 25 день [1702] года, а ехали они с Москвы на Чернигов и на польские города, на Ловье, на Слуцк и на Варшаву. Во Гданск приехали марта в 25 день».
Договорившись с Кунстом и его актерами, Ляпунов вместе с ними и Сплавским направился в Россию, куда прибыли они в июне того же года. «И те комедианты, — пишет Ляпунов, — изо Гданска к Москве с ним, Сергеем, и с Иваном [Яном] поехали вместе апреля 16 дня. И ехали они. .. польскими городами через Варшаву, и на Люблин, и на Владимир, и на Алыки, и на Киев... И подал он, Сергей, вышеписанным комедиантам их именам роспись немецким письмом...» В росписи перечислены имена комедиантов: Иоганн Кунст с женой, Иоганн Плантин, Антон Ро- такс, Михаил Вирт, Яков Старк, Карл Ниц, Михаил Езовский.
Со времен царя Алексея Михайловича в России наряду с серебряными монетами ходили деньги такой же стоимости, изготовленные из иностран-ных монет, которые получили название ефимок. В разное время ценность ефимок по сравнению с русскими серебряными монетами существенно менялась.
Всячески препятствуя появлению на Руси театра, дьяки старались опорочить Иоганна Кунста. «Да и комедиант совершенный ли мастер,— писали они Петру 1, — и. с утешные дела станет ли подлинно, — неведомо и опыту ему не было... А какую комедию готовит, и тому принес немецкое письмо; а по разговорам, государь, переводчиков слышим, что мало в ней пристоинства».
К стр. 56. В своем прошении о жаловании венгерский кукольник Ян Сплавский так о себе рассказывал: «В прошлом, государь, в 207 [1698] году выехал я в ваше, в. г., Московское государство служить вам, в. г., комедиантом. И в прошлом 1701 году... велено меня, и жену мою, и детей ведать в твоем государственном Посольском приказе...»
К стр. 57. Съезжие дворы в Москве в XVII —начале XVIII века выполняли полицейские функции; они были наделены также кое-какими судебными правами.
К стр. 62. Как свидетельствуют исследователи русского театра, Кунст жаловался на Сплавского, обвиняя его в том, что он привез из Польши женщину, «которая в Гданске воровских ради писем в тюрьме сидела...» На что Ян Сплавский, оправдываясь, отвечал, что приехавшие с ним «вдова и девка» привезены по просьбе знатного генерала и что они «люди добрые». Кроме того, Кунст жаловался еще и на то, что Ян Сплавский якобы «прельщением» подговорил немецких актеров выпросить у Кунста как можно больше денег.
К стр. 63. 11 августа 1702 года Иоганн Кунст подал следующую жалобу посольским дьякам:
«Высокородные государи. Уже 7 недель, как я с людьми своими приехал. . Кротость моя у людей моих не действует^ понеже денно и нощно упиваются... [трое из них] ни за что не принимаются, а главный бунтовщик из них есть именем Яган [Иоганн] Плантин..В ответ на жалобу?
Кунста дьяки записали: «Комедиантам сказано, чтоб они тому начальному своему комедианту в комедиальном деле отдавали послушание без всякого прекословия... не упивались и ссор никаких меж собою не чинили... А комедианту Ягану Куншту [Иоганну Кунсту] сказано, чтоб он тех комедиантов учил со всяким радением и бесчестия никакова им не чинил. ..»
Примером заключенным Кунстом договоров с актерами может служить договорная запись, подписанная Михаилом Виртом и самим Кунстом:
«Ведомо да будет сим каждому, особливо кому надлежит, яко между господином Яганом Крестьяном [Иоганном Христианом] Кунст с одной стороны и Михаилом Виртен [Виртом] с другой стороны последующий договор для езды к Москве укреплен. Сперва обещается Михайла Вирт господину принципалу на 2 года обвязаном быти, яко не имея мочи в по-мянутых двух годах от господина принципала отойтить, в иную службу отдатися... Второе обещает Михайло Верт [Вирт] против господина принципиала во всякое время вежливо явитися и всегда к действу коме-диантскому, якоже к тиятрейскому писарю, готову быти денно и нощно. Против того обещает господин принципал часто именованному Михайлу Вирту дати на год 100 ефимков битых. К вящей надежде оба уговорщики два единогласные письма изготовить велели и своими руками подписали. Бысть в столице короля Польского в Варшаве мая в 7 день 1702 году».
Аналогичные договоры были заключены и с другими актерами.
К стр. 65. Стремясь всячески препятствовать строительству театральной хоромины, дьяки сообщали Петру, что на Красной площади, «в том месте, государь, под строением земли столько не будет, а если по нужде и построится, и от той хоромины площадь и триумфальные светлицы заставятся; а лес, государь, весьма дорог...»
К стр. 67. Оперные и балетные представления оформлялись в те времена гораздо пышнее и роскошнее, чем спектакли драматического театра. В произведениях музыкальной сцены применялись различные театральные эффекты, в том числе и довольно сложные «летательные» машины, свое-образные люки и пр.
К стр. 74. Орешком тогда называли Шлиссельбургскую крепость.
Значительно переделав трагедию немецкого писателя XVII века Лоэн- штейна «Софонисба», приказные перекрестили ее в «Сципио Африкан, вождь римский, и погубление Софонизбы, королевы Нумидейской». Пьесу же французского писателя де Веллье «Каменный гость, или Преступный сын» преобразили в «Комедию о дон-Яне и дон-Педре».
К стр. 77. Спектакли труппы Кунста — Фюрста сопровождались музыкой, танцами и пением. В дошедших до нас документах не раз упоминаются танцовщики Яков Кокий с сыновьями, приглашенные «для спева- ния» девица фон Вилинг и жена лекаря Пагенкампф, музыкант Матвей Попп и другие музыканты.
К стр. 78. В декабре 1702 года капитан Преображенского полка Александр Иванович Буковский подал жалобу на имя царя, где сообщал:
«...В нынешнем, государь, 1702 году декабря в 23 день, по указу вашему государьскому, по приказу боярина Федора Алексеевича Головина велено мне быть на комедии, и я на ту комедию пошел, а подьячий Посольского приказа. .. отвел мне место, с которого места мне комедию действовать было. И пришли к тому месту комедианты иноземцы Яган Крестьян [Иоганн Христиан] Кунст майстер [магистр] да портной мастер, а как его зовут, того не ведаю, да трубачи Антон с товарищи своими и учали с того места выбрасывать комодийное платье и учали меня бранить и бесчестить неподобными словами. . . вы де недостойны на сей комедии быть. А тот Антон трубач подавал трость портному мастеру и говорил немного с ним, розбаивай-де шелма...»
К стр. 80. Петр I несомненно видел спектакли труппы Кунста. Но какие именно, когда и при каких обстоятельствах, достоверных сведений до нас не дошло. Известно лишь, что много позже — в 20-х годах — Петр вновь приехавшим немецким актерам (труппе Манна) «пообещал однажды награду... если они сочинят пьесу трогательную, без этой любви, всюду вклеиваемой, которая ему уже надоела, и веселый фарс без шутовства».
К стр. 82. Этот диалог взят из вольной обработки, шедшей на сцене театра Кунста — Фюрста трагедии итальянского поэта XVII века Чиконьи- ни «Честный изменник, или Арцух (герцог) Фредерико фон Поплей и Алоизия, супруга его».
К стр. 85. Драки в комедийной хоромине были частым явлением. Исследователи старинного русского театра приводят такой факт. 16 октября
года во время представления комедии служитель Фюрста «пил табак». Когда же подьячий, приставленный «в комедии к нему», заметя, «что он пьет табак неискусно и из трубки пепел с огнем сыплет на пол с великим небреженьем, стал тому челяднику говорить, чтобы он табак курить вышел на двор, и тот челядник за то его, подьячего, бранил... и замахивался бить, и хватался за саблю, и говорил, что ему того не закажет никто и не боится он никого». Тогда подьячий сообщил об этом Фюрсту, но тот «челяднику ничего не учинил». И «как подьячий с теа- трума сошел, и тот комедианта челядник и изневесть с затылка ударил его изо всей силы по лицу и разбил до крови».
В «Сборнике выписок из архивных бумаг о Петре Великом» (М., 1872) приводится документ, в котором упоминается, что комедиант Борис Анто-нов из Гостиной сотни в 1703 году был «от воровских людей убит до смерти».
К стр. 88. Битью батогами подвергались, кроме комедианта Василия Теленкова (по прозванию Шмага), и другие актеры. До нас дошел также документ, в котором дьяки сообщали, что комедиантам Михаилу Советову и Дмитрию Яковлеву за «их неистовство и что они ж после того явились в комедиальном управлении неискусны, и за пьянство учинено им обоим в Посольском приказе наказание, биты батоги нещадно».
К стр. 91. Как свидетельствуют архивные документы, в 1704 году зрителей в хоромине бывало на ряде спектаклей не больше пятидесяти человек, а в 1705 году денег оказалось собрано «самое малое число, потому что комедий было во весь год только 12, а в прочие дни комедий не было для того, что смотрящим съезду не было». В то же время имеются сведения, что когда один лейтенант «завел в Тобольске кукольную комедию», к ней устремлялось «множество горожан».
К стр. 93. Пьеса «Принц Пикель-Геринг, или Жоделет, самый свой тюрьмовой заключник» была переработкой комедии французского драма-турга Корнеля, в свою очередь, переделавшего комедию испанского писа-теля Кальдерона «Сам у себя под стражей».
К стр. 102. В сборнике «Московский театр при царях Алексее и Петре» (М., 1914) опубликовано «Дело комедианта О. Лапина с кадашевцами Наумовыми в оскорблении». Из этого дела явствует, что в августе
года кадашевец Петр Семенов Наумов бранил Осипа Лапина «и бил и увечил с людьми своими сам шесть». «И бив меня, — свидетельствовал Осип Лапин, — отошед говорили, что де впредь не то тебе будет». Когда же после жалоб Лапина были посланы солдаты ко двору Наумовых, к ним навстречу выбежал Петр со своими отцом и братьями и, с кулаками бросившись на солдат, выгнал их вон.
Петр Наумов, со своей стороны, обвинял во всем Лапина и солдат, якобы бивших и увечивших его, Наумова. Вскоре после этого Осип Лапин снова подал челобитную, в которой сообщал, что его вновь подкараулили и изувечили Наумовы.
К стр. 103. Петруха Фарное — герой многих лубочных картинок, которыми бойко торговали на лотках в Москве. По мнению исследова-телей, в народные кукольные представления нередко проникал текст под-писей под такими картинками.
Фряжские куклы — то есть итальянские.
«Нам, — писали в своем доношении боярину Ф. А. Головину Анна Кунст и другие иноземные актеры, — известно стало, что его царское величество изволил указать немецким комедиантам впредь больше не играть, а мне, нижеподписанной вдове, и комедианту Бендлеру велено здесь остаться и русских комедиантов в учении совершить, и сказано жалованья дать нам 200 руб. на год; и понеже Мне невозможно тем пропитатися, сверх того за морем мне дитя есть, и я и все комедианты великими долгами одолжаемся, того ради... мы, нижеименованные, покорнейше просим, чтоб... нам выдать остальное прошлогодское жалованье и нам велеть пас и отпуск дать».
Прошение это подписали Анна Кунст, Иоганн Бендлер, Леонгард Рейтер, Яков Старк, Карл Ниц.
К стр. 105. В сборнике «Московский театр при царях Алексее и Петре» опубликована следующая запись: «1707 г. февраля в 21 день по приказу дьяков Ивана Волкова, Михайла Родостамова отдано из комедийной храмины латы добрые всея воинския одежды и с наручи и с руками и что на главу налагают комедианту иноземцу Артемью Фиршту [Фюрсту] для того, что велено ему по приказу стольника Ивана Федоровича Головина привесть те латы на двор к нему для действия чина при погребении отца его боярина Феодора Алексеевича. . .»
Сохранилась гравюра, на которой изображены похороны Ф. А. Головина. Головин лежит на катафалке — с непокрйтой головой, в рыцарских доспехах. По бокам катафалка идет траурное шествие, несут знамена, герб, ведут «печального» коня и едет одетый в рыцарскую одежду латник.
К стр. 106. 11 июля 1707 года дьяки Посольского приказа писали П. П Шафирову: «Письма, государь, присланные к господам боярам, развезли. .. тако ж... и господину Корчмину отослали, который по принятии писем в разбирании комедийной храмины остановил. И уже та храмина разобрана была мало не до половины...»
К стр. 119. Один из самых прогрессивных, оппозиционно относящихся к правительству Екатерины II просветителей XVIII века Николай Иванович Новиков опубликовал в 1772 году «Опыт исторического словаря о рус-ских писателях». В этом «Словаре» была помещена и статья о Ф. Г; Вол-кове, явившаяся первым биографическим очерком о создателе профессио-нального русского театра.
К ctp. 120. Дослужиться до чина канцеляриста было делом нелегким. Самым низшим чином среди приказных считался писчик, затем шли копиист, подканцелярист и только после этого — канцелярист. Получение следующего чина доставалось с большим трудом. Повышаемый в чине при этом обязан был дать клятву, что он будет «чувствовать высочайшую милость и впредь служить усердно и верно».
К стр. 123. Аллегорический — то есть иносказательный Аллегория — изображение обобщенных понятий и явлении при помощи конкретных жизненных явлений. Так, коварство нередко изображается в виде змеи, правосудие — в виде богини с мечом и весами и т. д. Аллегория была характерным признаком классицистских произведений.
К стр. 129. Российский комедиальный дом находился в Петербурге на углу Третьей линии Васильевского острова и набережной Невы, неподалеку от бывшего дома А. Д. Меншикова, превращенного в Кадетский корпус. В 1761 году Елизавета Петровна издала указ, где приказала отдать этот дом «под Академию Московского императорского университета», выселив оттуда проживавших там актеров. Комедиальный дом был перестроен и превращен в Академию художеств (ныне там помещается Институт им. И. Е. Репина).
К стр. 137. Сподвижник Ф. Г. Волкова, бывший ярославский цирюльник Яков Данилович Шумский, стал впоследствии выдающимся комедийным актером. Надолго пережив Ф. Г Волкова, он явился первым исполнителем роли няни Еремеевны в комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль», где имел огромный успех.
К стр. 142. В своем письме к И. И. Шувалову от 12 марта 1761 года П. А. Сумароков писал: «У Волкова в команде быти мне нельзя... и от Волкова и Ильи Афанасьевича [видимо, Ивана Афанасьевича Дмитревского] зависеть не могу...»
К стр. 144. Кроме приведенных эпиграммы и песни «О золотом веке», Волкову, как считают некоторые его биографы, принадлежат и другие стихотворные произведеиия, например песня/ начинающаяся следующими словами:
Ты проходишь мимо кельи, дорогая!
Мимо кельи, где бедняк чернец горюет,
Где пострижен добрый молодец насильно. . .
К стр. 155. Если перевести на нынешний стиль летоисчисления, то ока-жется, что Ф. Г. Волков умер 15 апреля 1763 года, так как разница между датами старого и нового стиля составляет в XVIII веке 11 дней. (В XIX веке— 12 дней, а в XX— 13 дней).
В элегии, посвященной И. А. Дмитревскому на смерть Ф. Г. Волкова, А. П. Сумароков писал:

Пролей со мной поток, о Мельпомена, слезный:
Восплачь и возрыдай и растрепли власы!
Преставился мой друг; прости, мой друг любезный!
Навеки Волкова пресеклися часы!
Мой весь мятется дух, тоска меня терзает,
Пегасов предо мной источник замерзает.
Расинов я театр явил, о россы, вам.
Богиня, а тебе поставил пышный храм:
В небытие теперь сей храм перенесется,
И основание его уже трясется.
Се смысла моего и тщания плоды;
Се века целого прилежность и труды!
Что, Дмитревский, зачнем мы с сей теперь судьбою?
Расстался Волков наш со мною и с тобою,
И с музами навек; воззри на гроб его;
Оплачь, оплачь со мной ты друга своего,
Которого, как нас, потомство не забудет.
Переломи кинжал; котурна уж не будет;
Простись с отторженным от драмы и от нас;
Простися с Волковым уже в последний раз,
В последнем как ты с ним игрании прощался,
И молви, как тогда Оскольду извещался,
Пустив днесь горькие струи из смутных глаз:
Коликим горестям подвластны человеки;
Прости, любезный друг, прости, мой друг, навеки

К стр. 171. 7 декабря 1789 года С. Н. Сандунов подал прошение об Отпуске для поездки в Москву на 12 дней. В ответ на это театральное начальство категорически отказало ему на том основании, «что он должен Играть на театре и особенно в спектаклях эрмитажных, не имея себе дублера».
К стр. 172. «Чудище — обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй» — эпиграф к книге А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», взятый из поэмы В. К. Тредиаковского «Телемахида».
К стр. 174. Публий Овидий Назон — римский поэт, для произведений которого была характерна любовная тематика. В начале I в. н. э. был выслан из Италии и умер вдали от родины.
В поэме «Евгений Онегин» Пушкин так вспоминал Овидия:
. . .Была наука страсти нежной.
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он Свой век блестящий и мятежный В Молдавии, в глуши степей.
Вдали Италии своей
К стр. 183. «О время!» — одна из первых комедий Екатерины II, написанная в 1772 году.
К стр. 185. Д. П. Трощинский исполнял обязанности правителя Кан-целярии А. А. Безбородко.
К стр. 186. Ложи Большого каменного и Малого деревянного театров в то время абонировались на год, и каждая из них украшалась по вкусу своего временного хозяина. Таким образом, внутренний вид театра выглядел весьма пестро.
К стр. 187. После смерти Г. А. Потемкина А. А. Безбородко был на-правлен в город Яссы для заключения мира с Турцией, с которой Россия до этого вела войну. Безбородко прибыл в Яссы 4 декабря 1791 года, а 29 ноября 1792 года заключил так называемый Ясский мир.
К стр. 192. В ведении итальянцев супругов Казасси находились теат-ральная школа и здания придворных публичных театров.
К стр. 205. «Имя Сандуновой останется навсегда памятником в области искусств; оно всегда будет знаменито в летописях русской оперы. . Искусство ее везде соперничало с первоклассными талантами Европы. . .»— утверждалось в статье журнала «Репертуар русской сцены и Пантеон всех европейских театров» в 1842 году.
К стр. 206. «В этих банях, — писал в своих воспоминаниях известный старожил Москвы В. А. Гиляровский, — перебывала и грибоедовская и пушкинская Москва.. . Раздевальная зала сделалась клубом, где встреча-лось самое разнообразное общество, — каждый находил здесь свой кружок знакомых».

К. Куликова
«Tpубa, личина и кинжал»

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования