Общение

Сейчас 536 гостей и один зарегистрированный пользователь на сайте

  • Pavlove1604

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ
РУССКИЙ ФИГАРО

Фигаро. В жизни есть закон могучий,
Кто пастух — кто господин.
Но рожденье — это случай,
Все решает ум один.
Повелитель сверхмогучий
Обращается во прах,
А Вольтер живет в веках.
«Женитьба Фигаро», акт V, явл. 19

Прошло шестнадцать лет. Давно уже умерла Екатерина II. Скончался разбитый параличом граф Безбородко, официально назначенный главным канцлером России при императоре Павле. Трагическим фарсом промелькнуло скоротечное царствование и этого жалкого тирана. На престоле восседал любимый внук Екатерины II Александр I. «Плешивый щеголь, враг труда, нечаянно пригретый славой, над нами царствовал тогда», — метко охарактеризовал его время Пушкин.
Менялись монархи. Приходили к власти новые министры. А на подчиненной им придворной сцене все оставалось по-прежнему. То же неуважение к талантам, бесцельная растрата сил, чиновничий произвол, несправедливость.
Бежавшие от «мстительных исполинов» в Москву Сандуновы довольно скоро оказались снова в их безраздельном подчинении. Избрав местопребыванием отдаленную от двора старую столицу, Сила Николаевич надеялся обрести там большую свободу творчества и уважение личности. В Москве придворной сцены не существовало. Когда-то, только начав актерскую карьеру, Сандунов играл в московском театре, которым владел частный содержатель — Медокс. Сам дух существования этого театра значительно отличался от бытия придворной сцены.
Именно там впервые появились такие близкие по своим идеям Сандунову пьесы, как упомянутые выше «Сорена и Замир» и «Фигарова женитьба».
Когда сочинители и переводчики приносили к Медоксу произведения свои, он приглашал актеров на совещание,— рассказывал литератор С. Н. Глинка, — принять пьесу или нет... Если принятие по прочтении предлагаемой пьесы утверждалось большинством голосов, тогда содержатель удалялся, предоставляя каждому выбор своей роли... Если приглашенные лица единодушно утверждали, что пьеса идет успешно и что каждый из актеров вник в душу роли своей, тогда назначалось главное представление... Суфлер почти вовсе был не нужен.
Однако, когда на московскую сцену прибыли Сандуновы, и на ней многое изменилось. Девяностые годы нанесли и ей сокрушительный удар. Удалился от дел Медокс. Власть перешла к «опекунскому совету», состоящему из людей, не столько знающих, сколько знатных. Московская сцена называлась пока все еще частной, но неумолимая рука монархического надзора добралась и до нее.
Сандуновым удалось устроиться на московскую сцену в самом конце XVIII века. В начале нового столетия, когда в 1806 году сгорело здание частного добротного трехъярусного театра и начало отстраиваться новое, московская труппа превратилась в императорскую с непосредственным подчинением Петербургу. Сандуновы от чего ушли, к тому и пришли.
В московском императорском театре и настиг их 1810 год.
Сила Николаевич находился в зените актерской славы. Современники не уставали им восхищаться:
Сандунов каждой роли дает свой колорит и превосходно оттеняет характеры. Он весел, жив, игрив, рассыпается мелким бесом и всегда в движении на сцене... Во время игры весь мир для него не существует: он знает только людей, которых автор поставил для него на сцене.
Он ведь не молод, но в игре его живость юноши. Лишь только вышел он на сцену, оглянулся, потер руки и пожал плечами, то, не сказав еще ни слова, уже характеризовал свою роль: нельзя не догадаться, что этот Скапен-плут. Какая интонация в голосе, какая естественность в движениях, что за плутовские взгляды и ухватки! Мольер расцеловал бы нашего Скапена, если  б даже не понимал по-русски.
В комедии «Алхимист» Сандунов являлся в семи разных персонажах и очень смешил публику... Удивительно, как ловко и скоро переменяет он костюмы и мастерски гримируется. Конечно, при помощи других переменить кафтан и парик можно и скоро. Но каким образом из молодого румяного парня превратиться в дряхлого старика, с морщинистым лицом, а еще более из мужчины в женщину — я, право, не знаю.
Диапазон его актерских возможностей с годами значительно расширился. Наряду со своими коронными ролями слуг, славился он и сатирическими образами: приказчика Клима Гавриловича в драме «Рекрутский набор», подьячего Граби- лина в комедии «Семейство Старичковых». В годы, о которых идет речь, Сандунов был одним из самых знаменитых московских актеров.
Елизавета Семеновна тоже превратилась в большую оперную и драматическую актрису.
Она певала с лучшими итальянскими певцами,— с гордостью хвалились москвичи, — и нигде не бывала в тени. Искусство ее везде соперничало с первоклассными талантами Европы.
Ею гордилась Москва. Из уст в уста передавался рассказ, как повидавший не одну европейскую сцену богатый шотландец Петр Верден поклонился Елизавете Семеновне до самой земли и, сняв с руки перстень, попросил ее принять его в дар.
Елизавета Семеновна продолжала выступать в итальянских операх. Пела в комических операх русских композиторов: «Мельнике, колдуне и свате» Аблесимова, «Санкт-Петербургском гостином дворе» Матинского, «Илье-богатыре» Кавоса, поставленном по либретто старого друга ее Ивана Крылова. Появлялась в драматических, комедийных и даже трагических спектаклях.
Сандунова неоднократно уже доказала, что истинное дарование может представлять всякое лицо; и что чем сие лицо простее, тем искусство очевиднее, ибо простота во всем есть главная степень искусства, — утверждали ее поклонники.
Особенно удавались ей роли любящих русских девушек: Натальи — боярской дочери и Ольги Прекрасной в одноименных операх. Партии их были проникнуты мелодиями простонародных песен, которые Елизавета Семеновна также исполняла с неизменным успехом.
На сценическом поприще имя Сандуновой гремело.
Елизавету Семеновну никто в комнате не узнает, — говорили про нее. — Она сидит, притаясь, и боится промолвить слово. Но на театре за ее быстрою игрою и голосом не поспевают наши рукоплескания.
Оба они, и Сила Николаевич и Елизавета Семеновна, продолжали придерживаться смелых взглядов. Они выбирали пьесы острые, беспокойные, исполненные сатирических намеков и мятежных монологов: беспощадно высмеивающую царских чиновников «Ябеду» Капниста, направленный против крепостного права «Пирог» Крылова, буйно протестующих «Разбойников» Шиллера, первый перевод которых в России, кстати, осуществил младший брат Силы Сандунова — Николай.
Николай Николаевич Сандунов был фигурой примечательной. Влюбленный в театр не менее своего брата, он написал для русской сцены одну из самых смелых для своего времени антикрепостнических драм — «Солдатскую школу». Будучи профессором гражданского и уголовного права Московского университета, он воспитал многих прогрессивно настроенных людей. Его пламенные речи с кафедры увлекали молодежь, призывая уважать в человеке гражданина и ненавидеть самовластие.
Когда я работаю, то почитаю себя выше всякого князя, графа, не потаю от вас даже, скажу правду, выше самого государя, — провозглашал его герой — живописец — в переведенной и значительно переделанной им с немецкого языка пьесе «Отец семейства».
Не то ли самое право художника утверждал всем своим существованием на придворной сцене и брат его — Сила Николаевич Сандунов?
О том, что «русский Фигаро» не сдался, не ступил на скользкую дорожку компромиссов, свидетельствует хотя бы его последний в императорском театре бенефис. Блистательным трагическим фарсом завершает он кольцеобразный сюжет предлагаемой читателю документальной истории.

* * *

21 февраля 1810 года из конторы московских императорских театров было направлено в Петербург донесение:
«Его превосходительству, господину действительному тайному советнику, оберкамергеру, главному над театральными зрелищами и музыкою директору и разных орденов кавалеру Александру Львовичу Нарышкину,
РАПОРТ
Февраля 17 числа назначена была к представлению в бенефис актера Сандунова драма Кладомира и опера Гостиный двор. Сколько по болезни актера Кондакова, столько же и по болезни жены его, которая в тот день и умерла, не могла идти драма Кладомира. Почему управляющими хозяйственной и репертуарной частями назначена для бенефиса вместо сей драмы другая. Перед началом спектакля возложено было на актера Злова объяснить сию перемену и причину оной. Лишь только успел он кончить объявление, начался во многих местах свист. После обыкновенным образом открылось представление. Среди оного, когда по пьесе вышел на сцену актер Сандунов, то последовал свист до того, что Сандунов не мог начать своей роли.
Он подошел к оркестру и объяснил, что ни двадцатисемилетняя служба его на театре, где он от публики принимаем был всегда со знаками благоволения, ни перемена спектакля, нимало не зависящая от него, не заслуживала того поражения, которое он неожиданно встретил. Что сей удар, конечно, не может он принять следствием общего мнения публики, но нескольких, может быть, неблагорасположенных против него людей, и что, впрочем, сие происшествие заставляет его с женою оставить театр и служение на оном; что, наконец, сие изъяснение не несет чувство раздраженного человека, но оправдание.
Тем самым прекратился беспорядок. И вместо оного стали аплодировать и кричать: «Браво, Сандунов!»
Затем Сандунов начал свою роль и продолжал ее. Был в оной несколько раз аплодируем.
Управляющие хозяйственной и репертуарной частями тогда же обращались просить господ обер-полицмейстера Ивашкина и полицмейстера Волкова, дабы, открыв виновных, приняли на будущее время меры, посредством коих мог бы быть императорский театр обеспечен от подобных происшествий.
Контора долгом своим поставляет с прописанием всего вышеизложенного донести Вашему высокопревосходительству».
Очевидцы в своих воспоминаниях дополняют сохранившийся в архиве императорских театров рапорт весьма существенным фактом, о котором, по-видимому, испугались доложить директору московские театральные начальники.
Свое обращение к публике Сандунов закончил так:
Пылкость, с которой излились слова мои, не есть следствие одной только раздраженной чувствительности. Нет, это отголосок и обманувшейся надежды. В одну минуту я лишился всегдашнего благоволения публики. Потерять внимание партера...
И бросил в глубь зала, опять тому же партеру, поверх сидящих в раззолоченных креслах лиц монолог, который произнес девятнадцать лет назад, прощаясь с петербургскими зрителями:

.. .Прости, что твой алтарь оставить должен я.
Меж мной и бар моих будь сам ты судия!!!

А затем как ни в чем не бывало отвернулся от зрительного зала, надел полагающийся ему по роли картуз и, на глазах у всех мгновенно превратился в согбенного, с омерзительной рожей хапугу Грабилина, подав растерявшемуся партнеру реплику:

О чем призадумался, любезный?..

* * *

На другой день после этого спектакля Сандунов сочинил дирекции императорских театров прошение, заставив подписать его и не хотевшую расставаться со сценой Елизавету Семеновну.
«В контору московского императорского театра от российского актера Силы Николаевича Сандунова и жены его актрисы Елизаветы Сандуновой.

ПРОШЕНИЕ

Чувствуя слабость сил и всю невозможность быть более при императорском московском театре, мы театральную дирекцию всепокорнейше просим все имеющиеся у нас из пьес игранные нами роли приказать кому за благо рассуждено будет у нас принять, и с сего числа меня, Сандунова, и меня, Сандунову, актерами более не числить...»

* * *

Зашумела взбудораженная бюрократическая машина. Полетели один за другим в Петербург рапорта. Москвичи оправдывались, всячески пытаясь замять дело.
Директор всех императорских театров А. Л. Нарышкин выговаривал московским чиновникам, как посмели они допустить «нарушение благопристойности и подобающей казенному месту тишины». Что же касается Сандунова, возмущался Нарышкин, то кому-кому, а уж ему «отнюдь неудобно» было объясняться со сцены, тем более с публикой, «неблагорасположенной к нему».
На просьбу Сандуновых отпустить их с императорской сцены Нарышкин ответствовал: «На сие есть общее правило, по коему назначено актерам служить еще шесть месяцев» после объявления ими об уходе. А «посему может контора объявить им, что до сего времени они уволены быть не могут».
Сила Николаевич и тут остался верен себе. Вскоре направил он в Петербург письмо.
«При чем должны изъяснить, — резким тоном давал отповедь он Нарышкину, — в рассуждении предположения его высокопревосходительства о шестимесячном сроке, по которому, якобы, приневоливаемся мы пробыть при московском императорском театре в продолжении полугода, что мы, принимаясь к театру по доброй нашей воле без всяких условий и обязательств, кроме дела до представлений театральных касающегося, никаких сроков к бытности нашей при театре не назначили. И подпискою о шестимесячном сроке никакою не обязывались. А что, паче всего, не были даже о сем по изъявлению его высокопревосходительства общем правиле произвещены от дирекции. А потому и не можем без крайнего стеснения нашего подвержены быть таковому принуждению в противность существующих законов, ограждающих свободу всякого верноподданного, не обвиняемого никаким преступлением».
Нарышкин был взбешен этим посланием не меньше, чем его предшественник Юсупов, когда тот получал очередную горькую пилюлю от Сандунова.
Усмотрев, и не без основания, в послании Сандуновых, «наполненном неприличными выражениями», возмутительство спокойствия, он строго-настрого приказал:
«Сандуновы непременно до окончания шестимесячного срока должны быть при театре упражнены в их должности без всякого послабления. Если встречено будет с их стороны упрямство, посадив оных под арест, сделать мне немедленно донесение».
Но с Сандуновыми справиться оказалось не так-то легко.
Для объявления начальственной воли Силу Николаевича вызвали в контору. Он явился спозаранку, когда театральные чиновники еще почивали. На второй и на третий день сделал то же. На четвертый — из дому не вышел, а на присланной ему повестке с указанием точного часа, когда он должен предстать перед начальством, отписал:
«Являлся три раза и не заставал членов, а теперь нахожусь в болезни и, быв от доктора обложен на спине шпанскою мухою, а на боку пластырем, в назначенное время явиться не могу».
Тогда направили к нему для проверки на дом служащих в театре штабс-капитана и лекаря. Те застали его лежащим на боку, стонущим, облепленным со всех сторон шпанскою мушкою и пластырем. Елизавета Семеновна бродила по комнате с обвязанным горлом, жаловалась на озноб. Посланники конторы ушли от них ни с чем.
За Сандуновыми было организовано постоянное наблюдение. Штабс-лекаря обязали доносить о их болезни в контору. И в течение полугода московские чиновники несколько раз вынуждены были посылать в Петербург дирекции императорских театров похожие одно на другое донесения:
«Штабс-лекарь рапортует, что господин Сандунов страдает от застарелого ревматизма, а госпожа Сандунова от продолжительности нервических болезней больна расслаблением всего тела», и что «занять по должности» их невозможно».
Каким образом удалось Сандуновым морочить московское театральное начальство в течение шести месяцев, осталось их секретом. Впрочем, оба они были превосходными комедийными актерами! Что же касается посещения лекаря... То с ним, наверное, не так уж трудно было договориться.
Когда истек срок, установленный Сандуновым дирекцией, Сила Николаевич незамедлительно потребовал увольнения себе и Елизавете Семеновне.
В начале сентября 1810 года их уволили из московского театра. Сила Николаевич добился своего. Он мог торжествовать победу. Но... Здесь я вынуждена огорчить читателя. Так романтически начавшаяся история женитьбы Сандунова имела печальный конец. Елизавета Семеновна не смогла жить без сцены. Не выдержав отлучения от театрального храма, она очень скоро вернулась в него. Сила Николаевич не простил ей измены...
Кто был прав из них? Он ли, пожелавший остаться самим собой, не изменить своим жизненным принципам? Или она — верная жрица театральных муз?
Вероятно, правы были оба — и она, и он. Каждый по-своему, согласуясь с собственным голосом совести.
Разрыв был неминуем. Они разошлись навсегда. Опаливший Россию кровавым пламенем наполеоновской войны двенадцатый год выбросил их из оставленной русскими Москвы в разные стороны.
Елизавета Семеновна вскоре появилась на петербургской сцене, снискав себе известность первой оперной русской певицы. «Имя Сандуновой навсегда останется памятником в области искусства. Оно всегда будет знаменито в летописях русской сцены», — таков был приговор ее современников. История утвердила его.
Сила Николаевич возвратился в Москву. На подмостки императорской сцены он больше не вернулся. Но прозвище «русского Фигаро» сохранил до последних своих дней.
С годами сходство его с предприимчивым героем Бомарше становилось все более явным.
«Молодой человек, жаждущий удовольствий, ради куска хлеба не брезгающий никаким ремеслом, сегодня господин, завтра слуга — в зависимости от прихоти судьбы, тщеславный из самолюбия, трудолюбивый по необходимости... В минуту опасности — оратор, когда хочется отдохнуть — поэт, при случае — музыкант, порою безумно влюбленный. Я все видел, всем занимался, все испытал», — говорит о себе Фигаро.
Сила Николаевич тоже всем занимался, все испробовал. Пережив превратности изменчивой актерской судьбы, решил перехитрить и ее.
Являясь истинным представителем так называемого «третьего сословия», Фигаро был сочинителем, музыкантом, цирюльником и слугою, всегда готовым, во имя собственной независимости, заполучить денежный куш. Во имя собственной независимости не брезговал, «по совместительству» со служением театру, предпринимательскими делами и Сандунов, сдавая под квартиры своим собратьям невесть каким образом приобретенный дом. Рядом с домом Сила Николаевич еще в бытность своей жизни с Елизаветой Семеновной построил комфортабельные бани, отдав их в аренду купчихе Ламакиной. Вместе с банями купчиха взяла и знаменитую фамилию актеров, что само по себе явилось непристойным вызовом императорскому театру. Бани получили название Сандуновских, чем привлекли к себе скандально-громкий интерес.
Дело разрасталось, капиталы купчихи росли. Оно оказалось таким жизнеупорным, что, перекочевав через целый век, сохранило название баням до наших дней. Сандуновские бани! Кто из побывавших в Москве не слышал о них?!
На этом и можно было бы закончить предложенную читателям историю. Историю «Русского Фигаро, или Женитьбы Сандунова». Следует лишь добавить, что личного счастья ни он, ни Елизавета Семеновна больше не обрели.

* * *

Умерли они в одно десятилетие. Сначала он — в 1820 году. Через шесть лет она. На надгробном памятнике Силы Николаевича были вырублены такие строки, сочиненные, по преданию, братом его Николаем Николаевичем Сандуновым:

Я был актер, жрец Талии смешливой,
А кто меня в сем жречестве видал,
Тот мне всегда рукоплескал.
Но я не знал надменности кичливой!
В смысл надписи, прохожий, проникай,
Тщеславься жизнью, но знай,
Что мира этого актеры и актрисы,
Как я, уйдут все за кулисы.
Кто ролю выдержать умеет до конца,
Тот воздаяние получит от творца.

Сила Николаевич Сандунов свою роль «русского Фигаро» выдержал до конца!

ПРИМЕЧАНИЯ

К стр 6. Ученые-театроведы много усилий положили на изучение ста-ринного русского театра. Необыкновенно ценными являются труды таких дореволюционных исследователей, как Е. Барсов, И. Забелин, М. Лонги-нов, П. Морозов, П. Пекарский, Н. Тихонравов, Л. Трефолев, А. Ярцев и целый ряд других.
Их открытия развили и обобщили советские ученые: Б. Асеев, П. Берков, В. Всеволодский-Гернгросс, С. Данилов, Ю. Дмитриев, В. Перетц и многие другие.
Книга, которую читатель держит в руках, и написана на основе материалов, собранных учеными-исследователями. Приводя дошедшие до нас старинные документы, автор особенно часто обращался к таким опубликованным исследователями еборникам, как «Русские драматические произведения», СПб., 1874; «Московский театр при царях Алексее и Петре», М., 1914; «Старинный спектакль в России», «Academia», 1928; «Ф. Г. Волков и русский театр его времени», М., 1953; «Очерки из истории русского театра» И. Горбунова, СПб., 1904 и др.
К стр. 7. Алексей Михайлович царствовал с 1645 по 1676 год.
К стр. 9. 8 апреля 1673 года дьяки записали: «Пожаловал великий государь... магистра Ягана Готфрита [Иоганна Готфрида], да учителя Юрья Михайлова [Юрия Гибнера], да комедиантов Артаксерксова действа розных чинов служилых и торговых иноземцев детей, всего 64 человек, велел им дать своего, в. г. [великого государя], жалованья, питья ведро вина, 7 ведер пива, меду тож. Видели они великого государя пресветлые очи и были его, в. г., у руки апреля в 6 день».
К стр. 11. Сохранилась запись, относящаяся к 1673 году: «Июня в 16 день по указу великого государя... окольничий Артемон Сергеевич Матвеев приказал Новомещанской слободы мещанских детей 26 человек, которые выбраны в комедианты... отвесть в Новонемецкую слободу к магистру к Ягану Готфриду для учения комедийного действа на наемных подводах. И того ж числа те мещанские дети... к магистру отвезены...»
К стр. 14. Китай-город — древнейшая часть Москвы, примыкавшая к Кремлю, где располагался в XVI веке торговый центр.
К стр. 15. Сбитень — горячий напиток, изготовленный из кипятка с медом и пряностями.
К стр. 19. Волынка — народный духовой инструмент, состоящий из вывернутого шерстью вверх цельного телячьего или козьего меха со вложенными туда четырьмя трубками. В одну из них музыкант вдувает воздух и, надавливая мех локтем, проталкивает его в остальные, заставляя их звучать.
К стр. 22. Часы на Спасской кремлевской башне в XVII веке заводились не на круглые сутки. Они показывали время от восхода до захода солнца. Над их циферблатом было изображено солнце с большим лучом — своеобразной стрелкой. На этих часах двигался не луч солнца, показываю-щий время, а часовой круг, на котором были обозначены цифры.
Бауманская улица в Москве до Октябрьской революции носила название Немецкой. На ней и окружающих ее улицах издавна селились иноземцы. Особенно разрослись эти улицы, когда в 1652 году царь Алексей Михайлович выселил туда всех пришельцев из других стран. Тогда-то в районе двух современных Бауманских улиц и реки Яузы и образовалась Новонемецкая слобода, в которой была организована первая русская актерская школа.
К стр. 23. Однорядка — длиннополая мужская одежда без ворота, с длинными рукавами. Шилась обыкновенно из сукна. Надевалась при выходе из помещения. Носили ее продевая руки в рукава и внакидку.
К стр. 25. Ко второй половине XVII века в Москве существовало не-сколько школ. Одна из них была в Мещанской слободе, где жили, в основ-ном, выходцы из белорусских земель. Руководителем этой школы стал Иван Волошенинов, дававший своим ученикам весьма широкое по тому времени образование (в том числе обучал их пению, и танцам, и деклама-ции). Видимо, в состав придворной актерской труппы при царе Алексее Михайловиче вошли и какие-то ученики Волошенинова.
К стр. 21. М а с л е н и ц а — последний зимний праздник, была особенно веселой и богатой развлечениями. На масленице разрешались всякие народные зрелища, пиршества, катание на тройках и т. д.
Персонами в XVII веке называли действующих лиц пьесы.
К стр. 34. Одна из первых челобитных русских комедиантов была написана от имени «подьячишки Васьки Мешалкина с товарищами».
«Отослали нас, холопей твоих, — писали они царю в июне 1673 года,— в Немецкую слободу для научения комедийного дела к магистру к Ягану Готфрету, а твоего, в. г., жалованья корму нам, холопам твоим, ничего не учинено, и ныне мы, холопи твои, по вся дни ходя к нему, магистру, и, учася у него, платьишком ободрались и сапожнишками обносились, а пить, есть нечего, и помираем мы, холопи твои, голодною смертью».
На обороте челобитной было помечено: «Дать комедиянгам государева жалованья с того числа, как почали быть в ученье, корму по грошу на день, и давать им и впредь, покаместа в ученье побудут».
В течение трех последующих месяцев русским комедиантам выдавали деньги более или менее регулярно, о чем свидетельствуют расписки Васи-лия Мешалкина, Родьки Иванова, Николая Иванова, которые получали жалованье на всех 26 человек по 4 деньги в день. Но через месяц опять последовала челобитная от имени Васьки Мешалкина, а затем Ивашки Иванова с товарищами, где они утверждали: «И ныне нас, сирот твоих, в щоле [школе] держат и домой не отпущаюг, морят голодною смертию, а твоего, в. г., жалованья нам, сиротам твоим, корму ничего не указано. ..» После чего последовало указание выдавать им «по 2 деньги, и по 3 деньги, и по 4 деньги человеку на день». Деньга — самая мелкая монета того времени, равная Чг копейки и XU гроша.
К стр. 35. Спустя некоторое время после того, как русские комедианты разломали и сожгли часть помещения школы, хозяин школьного подворья Винонт Людден подал царю челобитную о том, что «в нынешнем-де во 183 [1675] году в феврале месяце в разных числах приходил к нему на двор Посольского приказу толмач Иван Енак, а сказал ему, что по указу в. г. боярин Артемон Сергеевич Матвеев приказал у него, Винонта, двор его, что от Яузы, для учения комедии на робят очистить». Людден это исполнил. «А строение-де у него, Винонта, на том его дворе: 4 избы, промеж ими двое сени с вышкою, и в трех избах у него... печи построены. .. И, будучи на том дворе, ребята, которые училися комедии, в двух избах печи перепортили и окончины все разломали без остатку; и пол-прясла забору и в сенях и в вышке и в избах мост и лавки, из окошек из задней избы ставни перепортили и сожгли...»
Ознакомившись с челобитной Люддена, в Посольском приказе допросили толмача Ивана Енака. Тот ответил, что «боярин Артемон Сергеевич Матвеев приказал ему... тот двор отвесть, и он, Иван, по приказу боярина... Винанту Андрееву [Винонту Люддену] говорил, чтоб тот двор очистил, и Винонт Андреев тот двор ему, Ивану, отдал. А что на том дворе в избах строение было, того он, Иван, не упомнит».
К стр. 41. Ферязь — длиннополая верхняя мужская одежда без ворота, с суживающимися к запястью рукавами. Застегивалась она спереди — пуговицами или завязками. Зимние ферязи подбивали мехом. Богатые ферязи были сшиты из шелка, бархата, сукна и других дорогостоящих материалов; украшали их серебряным кружевом, драгоценными камнями, расшивали шелками и жемчугом.
Горлатные шапки — высокие, сшитые из дорогих мехов, с суконным верхом, расширяющимся кверху — имели право носить лишь князья и бояре.
К стр. 47. В своей челобитной по поводу смерти мужа вдова Грегори писала: «Царю... бьет челом горькая вдова иноземка пастора магистра Ягана [Иоганна] Готфрида Григория [Грегори] женишка Аленка Иванова дочеришка с детишками своими, сама четверта. В нынешнем, государь, во 183 [1675] году февраля в 16 д. волею Божиею мужа моего не стало, а я, бедная горькая вдова, осталась с детишками своими в великих долгах, похоронить и помянуть мужа своего нечим. . .»
К стр. 49. В деле об уплате за орган имеется следующая запись:
«И нынешнего же 184 [1676] году июля в 26 день великого государя указ иноземцу Тимофею Газенкругу сказан, чтоб он арганы свои взял.
И Тимофей сказал, что ему тех арган взять не мочно для того, что у него те арганы в комедийные хоромы купил боярин Артемон Сергеевич Матвеев во 181 [1673] годы... А ныне де те арганы в переносках попор-чены, как они перенашиваны из села Преображенского к Москве многожды, а с Москвы в село ж Преображенское в зимнее и в осеннее время».
К стр. 53. Созданный в Москве в середине XVI века Посольский приказ, ведавший всеми дипломатическими делами с иноземными государствами, руководил и придворным театром с момента его создания. В начале царствования Петра I положение не изменилось: всеми делами театральных трупп, как иноземной, так и русской, по-прежнему ведал Посольский приказ.
К стр. 54. В указе Посольского приказа от 24 января 1702 года сказано: «В прошлом 1701 году по его, в. г., указу послан он, Иван [Ян Сплавский], в... город Гданеск [Гданьск] для призыву к Москве комедиан-тов осми человек и, приехав он, Иван, из Польши, в Польском приказе в допросе сказал, что, будучи тамо... приговорил он в его, в. г., службу некоторого знатного и в тех науках звычайного и начального комедианта, именем Яна [Иоганна] Куста [Кунста], со 8 человеки, учениками... Однако ж они без подлинной назначенной годовой заплаты к Москве с ним, комедиантом, не поехали и требуют такого обнадеживания, чтоб им и женам их и детям иметь вольный с Москвы отпуск безо всякого задержа-ния, когда они похотят...»
К стр. 55. В своей докладной Посольскому приказу подьячий Сергей Ляпунов сообщал, что, отправляясь за комедиантами в Гданьск, они с Яном Сплавским «с Москвы выехали в надлежащий путь января в 25 день [1702] года, а ехали они с Москвы на Чернигов и на польские города, на Ловье, на Слуцк и на Варшаву. Во Гданск приехали марта в 25 день».
Договорившись с Кунстом и его актерами, Ляпунов вместе с ними и Сплавским направился в Россию, куда прибыли они в июне того же года. «И те комедианты, — пишет Ляпунов, — изо Гданска к Москве с ним, Сергеем, и с Иваном [Яном] поехали вместе апреля 16 дня. И ехали они. .. польскими городами через Варшаву, и на Люблин, и на Владимир, и на Алыки, и на Киев... И подал он, Сергей, вышеписанным комедиантам их именам роспись немецким письмом...» В росписи перечислены имена комедиантов: Иоганн Кунст с женой, Иоганн Плантин, Антон Ро- такс, Михаил Вирт, Яков Старк, Карл Ниц, Михаил Езовский.
Со времен царя Алексея Михайловича в России наряду с серебряными монетами ходили деньги такой же стоимости, изготовленные из иностран-ных монет, которые получили название ефимок. В разное время ценность ефимок по сравнению с русскими серебряными монетами существенно менялась.
Всячески препятствуя появлению на Руси театра, дьяки старались опорочить Иоганна Кунста. «Да и комедиант совершенный ли мастер,— писали они Петру 1, — и. с утешные дела станет ли подлинно, — неведомо и опыту ему не было... А какую комедию готовит, и тому принес немецкое письмо; а по разговорам, государь, переводчиков слышим, что мало в ней пристоинства».
К стр. 56. В своем прошении о жаловании венгерский кукольник Ян Сплавский так о себе рассказывал: «В прошлом, государь, в 207 [1698] году выехал я в ваше, в. г., Московское государство служить вам, в. г., комедиантом. И в прошлом 1701 году... велено меня, и жену мою, и детей ведать в твоем государственном Посольском приказе...»
К стр. 57. Съезжие дворы в Москве в XVII —начале XVIII века выполняли полицейские функции; они были наделены также кое-какими судебными правами.
К стр. 62. Как свидетельствуют исследователи русского театра, Кунст жаловался на Сплавского, обвиняя его в том, что он привез из Польши женщину, «которая в Гданске воровских ради писем в тюрьме сидела...» На что Ян Сплавский, оправдываясь, отвечал, что приехавшие с ним «вдова и девка» привезены по просьбе знатного генерала и что они «люди добрые». Кроме того, Кунст жаловался еще и на то, что Ян Сплавский якобы «прельщением» подговорил немецких актеров выпросить у Кунста как можно больше денег.
К стр. 63. 11 августа 1702 года Иоганн Кунст подал следующую жалобу посольским дьякам:
«Высокородные государи. Уже 7 недель, как я с людьми своими приехал. . Кротость моя у людей моих не действует^ понеже денно и нощно упиваются... [трое из них] ни за что не принимаются, а главный бунтовщик из них есть именем Яган [Иоганн] Плантин..В ответ на жалобу?
Кунста дьяки записали: «Комедиантам сказано, чтоб они тому начальному своему комедианту в комедиальном деле отдавали послушание без всякого прекословия... не упивались и ссор никаких меж собою не чинили... А комедианту Ягану Куншту [Иоганну Кунсту] сказано, чтоб он тех комедиантов учил со всяким радением и бесчестия никакова им не чинил. ..»
Примером заключенным Кунстом договоров с актерами может служить договорная запись, подписанная Михаилом Виртом и самим Кунстом:
«Ведомо да будет сим каждому, особливо кому надлежит, яко между господином Яганом Крестьяном [Иоганном Христианом] Кунст с одной стороны и Михаилом Виртен [Виртом] с другой стороны последующий договор для езды к Москве укреплен. Сперва обещается Михайла Вирт господину принципалу на 2 года обвязаном быти, яко не имея мочи в по-мянутых двух годах от господина принципала отойтить, в иную службу отдатися... Второе обещает Михайло Верт [Вирт] против господина принципиала во всякое время вежливо явитися и всегда к действу коме-диантскому, якоже к тиятрейскому писарю, готову быти денно и нощно. Против того обещает господин принципал часто именованному Михайлу Вирту дати на год 100 ефимков битых. К вящей надежде оба уговорщики два единогласные письма изготовить велели и своими руками подписали. Бысть в столице короля Польского в Варшаве мая в 7 день 1702 году».
Аналогичные договоры были заключены и с другими актерами.
К стр. 65. Стремясь всячески препятствовать строительству театральной хоромины, дьяки сообщали Петру, что на Красной площади, «в том месте, государь, под строением земли столько не будет, а если по нужде и построится, и от той хоромины площадь и триумфальные светлицы заставятся; а лес, государь, весьма дорог...»
К стр. 67. Оперные и балетные представления оформлялись в те времена гораздо пышнее и роскошнее, чем спектакли драматического театра. В произведениях музыкальной сцены применялись различные театральные эффекты, в том числе и довольно сложные «летательные» машины, свое-образные люки и пр.
К стр. 74. Орешком тогда называли Шлиссельбургскую крепость.
Значительно переделав трагедию немецкого писателя XVII века Лоэн- штейна «Софонисба», приказные перекрестили ее в «Сципио Африкан, вождь римский, и погубление Софонизбы, королевы Нумидейской». Пьесу же французского писателя де Веллье «Каменный гость, или Преступный сын» преобразили в «Комедию о дон-Яне и дон-Педре».
К стр. 77. Спектакли труппы Кунста — Фюрста сопровождались музыкой, танцами и пением. В дошедших до нас документах не раз упоминаются танцовщики Яков Кокий с сыновьями, приглашенные «для спева- ния» девица фон Вилинг и жена лекаря Пагенкампф, музыкант Матвей Попп и другие музыканты.
К стр. 78. В декабре 1702 года капитан Преображенского полка Александр Иванович Буковский подал жалобу на имя царя, где сообщал:
«...В нынешнем, государь, 1702 году декабря в 23 день, по указу вашему государьскому, по приказу боярина Федора Алексеевича Головина велено мне быть на комедии, и я на ту комедию пошел, а подьячий Посольского приказа. .. отвел мне место, с которого места мне комедию действовать было. И пришли к тому месту комедианты иноземцы Яган Крестьян [Иоганн Христиан] Кунст майстер [магистр] да портной мастер, а как его зовут, того не ведаю, да трубачи Антон с товарищи своими и учали с того места выбрасывать комодийное платье и учали меня бранить и бесчестить неподобными словами. . . вы де недостойны на сей комедии быть. А тот Антон трубач подавал трость портному мастеру и говорил немного с ним, розбаивай-де шелма...»
К стр. 80. Петр I несомненно видел спектакли труппы Кунста. Но какие именно, когда и при каких обстоятельствах, достоверных сведений до нас не дошло. Известно лишь, что много позже — в 20-х годах — Петр вновь приехавшим немецким актерам (труппе Манна) «пообещал однажды награду... если они сочинят пьесу трогательную, без этой любви, всюду вклеиваемой, которая ему уже надоела, и веселый фарс без шутовства».
К стр. 82. Этот диалог взят из вольной обработки, шедшей на сцене театра Кунста — Фюрста трагедии итальянского поэта XVII века Чиконьи- ни «Честный изменник, или Арцух (герцог) Фредерико фон Поплей и Алоизия, супруга его».
К стр. 85. Драки в комедийной хоромине были частым явлением. Исследователи старинного русского театра приводят такой факт. 16 октября
года во время представления комедии служитель Фюрста «пил табак». Когда же подьячий, приставленный «в комедии к нему», заметя, «что он пьет табак неискусно и из трубки пепел с огнем сыплет на пол с великим небреженьем, стал тому челяднику говорить, чтобы он табак курить вышел на двор, и тот челядник за то его, подьячего, бранил... и замахивался бить, и хватался за саблю, и говорил, что ему того не закажет никто и не боится он никого». Тогда подьячий сообщил об этом Фюрсту, но тот «челяднику ничего не учинил». И «как подьячий с теа- трума сошел, и тот комедианта челядник и изневесть с затылка ударил его изо всей силы по лицу и разбил до крови».
В «Сборнике выписок из архивных бумаг о Петре Великом» (М., 1872) приводится документ, в котором упоминается, что комедиант Борис Анто-нов из Гостиной сотни в 1703 году был «от воровских людей убит до смерти».
К стр. 88. Битью батогами подвергались, кроме комедианта Василия Теленкова (по прозванию Шмага), и другие актеры. До нас дошел также документ, в котором дьяки сообщали, что комедиантам Михаилу Советову и Дмитрию Яковлеву за «их неистовство и что они ж после того явились в комедиальном управлении неискусны, и за пьянство учинено им обоим в Посольском приказе наказание, биты батоги нещадно».
К стр. 91. Как свидетельствуют архивные документы, в 1704 году зрителей в хоромине бывало на ряде спектаклей не больше пятидесяти человек, а в 1705 году денег оказалось собрано «самое малое число, потому что комедий было во весь год только 12, а в прочие дни комедий не было для того, что смотрящим съезду не было». В то же время имеются сведения, что когда один лейтенант «завел в Тобольске кукольную комедию», к ней устремлялось «множество горожан».
К стр. 93. Пьеса «Принц Пикель-Геринг, или Жоделет, самый свой тюрьмовой заключник» была переработкой комедии французского драма-турга Корнеля, в свою очередь, переделавшего комедию испанского писа-теля Кальдерона «Сам у себя под стражей».
К стр. 102. В сборнике «Московский театр при царях Алексее и Петре» (М., 1914) опубликовано «Дело комедианта О. Лапина с кадашевцами Наумовыми в оскорблении». Из этого дела явствует, что в августе
года кадашевец Петр Семенов Наумов бранил Осипа Лапина «и бил и увечил с людьми своими сам шесть». «И бив меня, — свидетельствовал Осип Лапин, — отошед говорили, что де впредь не то тебе будет». Когда же после жалоб Лапина были посланы солдаты ко двору Наумовых, к ним навстречу выбежал Петр со своими отцом и братьями и, с кулаками бросившись на солдат, выгнал их вон.
Петр Наумов, со своей стороны, обвинял во всем Лапина и солдат, якобы бивших и увечивших его, Наумова. Вскоре после этого Осип Лапин снова подал челобитную, в которой сообщал, что его вновь подкараулили и изувечили Наумовы.
К стр. 103. Петруха Фарное — герой многих лубочных картинок, которыми бойко торговали на лотках в Москве. По мнению исследова-телей, в народные кукольные представления нередко проникал текст под-писей под такими картинками.
Фряжские куклы — то есть итальянские.
«Нам, — писали в своем доношении боярину Ф. А. Головину Анна Кунст и другие иноземные актеры, — известно стало, что его царское величество изволил указать немецким комедиантам впредь больше не играть, а мне, нижеподписанной вдове, и комедианту Бендлеру велено здесь остаться и русских комедиантов в учении совершить, и сказано жалованья дать нам 200 руб. на год; и понеже Мне невозможно тем пропитатися, сверх того за морем мне дитя есть, и я и все комедианты великими долгами одолжаемся, того ради... мы, нижеименованные, покорнейше просим, чтоб... нам выдать остальное прошлогодское жалованье и нам велеть пас и отпуск дать».
Прошение это подписали Анна Кунст, Иоганн Бендлер, Леонгард Рейтер, Яков Старк, Карл Ниц.
К стр. 105. В сборнике «Московский театр при царях Алексее и Петре» опубликована следующая запись: «1707 г. февраля в 21 день по приказу дьяков Ивана Волкова, Михайла Родостамова отдано из комедийной храмины латы добрые всея воинския одежды и с наручи и с руками и что на главу налагают комедианту иноземцу Артемью Фиршту [Фюрсту] для того, что велено ему по приказу стольника Ивана Федоровича Головина привесть те латы на двор к нему для действия чина при погребении отца его боярина Феодора Алексеевича. . .»
Сохранилась гравюра, на которой изображены похороны Ф. А. Головина. Головин лежит на катафалке — с непокрйтой головой, в рыцарских доспехах. По бокам катафалка идет траурное шествие, несут знамена, герб, ведут «печального» коня и едет одетый в рыцарскую одежду латник.
К стр. 106. 11 июля 1707 года дьяки Посольского приказа писали П. П Шафирову: «Письма, государь, присланные к господам боярам, развезли. .. тако ж... и господину Корчмину отослали, который по принятии писем в разбирании комедийной храмины остановил. И уже та храмина разобрана была мало не до половины...»
К стр. 119. Один из самых прогрессивных, оппозиционно относящихся к правительству Екатерины II просветителей XVIII века Николай Иванович Новиков опубликовал в 1772 году «Опыт исторического словаря о рус-ских писателях». В этом «Словаре» была помещена и статья о Ф. Г; Вол-кове, явившаяся первым биографическим очерком о создателе профессио-нального русского театра.
К ctp. 120. Дослужиться до чина канцеляриста было делом нелегким. Самым низшим чином среди приказных считался писчик, затем шли копиист, подканцелярист и только после этого — канцелярист. Получение следующего чина доставалось с большим трудом. Повышаемый в чине при этом обязан был дать клятву, что он будет «чувствовать высочайшую милость и впредь служить усердно и верно».
К стр. 123. Аллегорический — то есть иносказательный Аллегория — изображение обобщенных понятий и явлении при помощи конкретных жизненных явлений. Так, коварство нередко изображается в виде змеи, правосудие — в виде богини с мечом и весами и т. д. Аллегория была характерным признаком классицистских произведений.
К стр. 129. Российский комедиальный дом находился в Петербурге на углу Третьей линии Васильевского острова и набережной Невы, неподалеку от бывшего дома А. Д. Меншикова, превращенного в Кадетский корпус. В 1761 году Елизавета Петровна издала указ, где приказала отдать этот дом «под Академию Московского императорского университета», выселив оттуда проживавших там актеров. Комедиальный дом был перестроен и превращен в Академию художеств (ныне там помещается Институт им. И. Е. Репина).
К стр. 137. Сподвижник Ф. Г. Волкова, бывший ярославский цирюльник Яков Данилович Шумский, стал впоследствии выдающимся комедийным актером. Надолго пережив Ф. Г Волкова, он явился первым исполнителем роли няни Еремеевны в комедии Д. И. Фонвизина «Недоросль», где имел огромный успех.
К стр. 142. В своем письме к И. И. Шувалову от 12 марта 1761 года П. А. Сумароков писал: «У Волкова в команде быти мне нельзя... и от Волкова и Ильи Афанасьевича [видимо, Ивана Афанасьевича Дмитревского] зависеть не могу...»
К стр. 144. Кроме приведенных эпиграммы и песни «О золотом веке», Волкову, как считают некоторые его биографы, принадлежат и другие стихотворные произведеиия, например песня/ начинающаяся следующими словами:
Ты проходишь мимо кельи, дорогая!
Мимо кельи, где бедняк чернец горюет,
Где пострижен добрый молодец насильно. . .
К стр. 155. Если перевести на нынешний стиль летоисчисления, то ока-жется, что Ф. Г. Волков умер 15 апреля 1763 года, так как разница между датами старого и нового стиля составляет в XVIII веке 11 дней. (В XIX веке— 12 дней, а в XX— 13 дней).
В элегии, посвященной И. А. Дмитревскому на смерть Ф. Г. Волкова, А. П. Сумароков писал:

Пролей со мной поток, о Мельпомена, слезный:
Восплачь и возрыдай и растрепли власы!
Преставился мой друг; прости, мой друг любезный!
Навеки Волкова пресеклися часы!
Мой весь мятется дух, тоска меня терзает,
Пегасов предо мной источник замерзает.
Расинов я театр явил, о россы, вам.
Богиня, а тебе поставил пышный храм:
В небытие теперь сей храм перенесется,
И основание его уже трясется.
Се смысла моего и тщания плоды;
Се века целого прилежность и труды!
Что, Дмитревский, зачнем мы с сей теперь судьбою?
Расстался Волков наш со мною и с тобою,
И с музами навек; воззри на гроб его;
Оплачь, оплачь со мной ты друга своего,
Которого, как нас, потомство не забудет.
Переломи кинжал; котурна уж не будет;
Простись с отторженным от драмы и от нас;
Простися с Волковым уже в последний раз,
В последнем как ты с ним игрании прощался,
И молви, как тогда Оскольду извещался,
Пустив днесь горькие струи из смутных глаз:
Коликим горестям подвластны человеки;
Прости, любезный друг, прости, мой друг, навеки

К стр. 171. 7 декабря 1789 года С. Н. Сандунов подал прошение об Отпуске для поездки в Москву на 12 дней. В ответ на это театральное начальство категорически отказало ему на том основании, «что он должен Играть на театре и особенно в спектаклях эрмитажных, не имея себе дублера».
К стр. 172. «Чудище — обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй» — эпиграф к книге А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», взятый из поэмы В. К. Тредиаковского «Телемахида».
К стр. 174. Публий Овидий Назон — римский поэт, для произведений которого была характерна любовная тематика. В начале I в. н. э. был выслан из Италии и умер вдали от родины.
В поэме «Евгений Онегин» Пушкин так вспоминал Овидия:
. . .Была наука страсти нежной.
Которую воспел Назон,
За что страдальцем кончил он Свой век блестящий и мятежный В Молдавии, в глуши степей.
Вдали Италии своей
К стр. 183. «О время!» — одна из первых комедий Екатерины II, написанная в 1772 году.
К стр. 185. Д. П. Трощинский исполнял обязанности правителя Кан-целярии А. А. Безбородко.
К стр. 186. Ложи Большого каменного и Малого деревянного театров в то время абонировались на год, и каждая из них украшалась по вкусу своего временного хозяина. Таким образом, внутренний вид театра выглядел весьма пестро.
К стр. 187. После смерти Г. А. Потемкина А. А. Безбородко был на-правлен в город Яссы для заключения мира с Турцией, с которой Россия до этого вела войну. Безбородко прибыл в Яссы 4 декабря 1791 года, а 29 ноября 1792 года заключил так называемый Ясский мир.
К стр. 192. В ведении итальянцев супругов Казасси находились теат-ральная школа и здания придворных публичных театров.
К стр. 205. «Имя Сандуновой останется навсегда памятником в области искусств; оно всегда будет знаменито в летописях русской оперы. . Искусство ее везде соперничало с первоклассными талантами Европы. . .»— утверждалось в статье журнала «Репертуар русской сцены и Пантеон всех европейских театров» в 1842 году.
К стр. 206. «В этих банях, — писал в своих воспоминаниях известный старожил Москвы В. А. Гиляровский, — перебывала и грибоедовская и пушкинская Москва.. . Раздевальная зала сделалась клубом, где встреча-лось самое разнообразное общество, — каждый находил здесь свой кружок знакомых».

К. Куликова
«Tpубa, личина и кинжал»

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования