Общение

Сейчас 499 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ЗЛОБСТВУЮЩИЕ ИСПОЛИНЫ

Граф. Почему во всех твоих действиях всегда есть что-то подозрительное?
Фигаро. Потому что, когда хотят во что бы то ни стало найти вину, то подозрительным становится решительно все.
Граф. У тебя прескверная репутация. Фигаро. А если я лучше репутации? Многие ли вельможи могут сказать о себе то же?
«Женитьба Фигаро», акт III, явл. 5
После свадьбы Сандуновых события развиваются с еще более стремительной быстротой. Дуэль дворянской шпаги и ,    театрального кинжала продолжалась. Удары сыпались с обе
их сторон.
Из скупых строчек, оставленных нам прошедшими веками, создается образ супругов Сандуновых, устраивающих свое жилье на деньги, полученные от продажи гарнитура атласа, пожалованного им в приданое. Мелькает умное, одухотворенное, насмешливое лицо Силы Николаевича, вернувшегося на петербургскую сцену. За ним возникают счастливые глаза Елизаветы Семеновны (так теперь начали называть Лизаньку), наконец-то выпущенной на сцену городовых театров в качестве полноправной актрисы. И крики «фора», и гром аплодисментов.
Тут же появляется тучный силуэт графа Безбородко, сидящего в самой ближней к сцене ложе первого яруса Большого Каменного театра. Любопытные взоры сидящих в зрительном зале непрестанно обращаются к нему. При появлении Лизаньки на сцене все надеются увидеть на его лице следы неловкости, хотя бы недовольства. Но он сидит как обычно, неуязвимый, нагло-самодовольный, уверенный в своем могуществе. Ложа графа, отделанная дорогими материями, может, по его желанию, задернуться занавесом, который скроет ее владельца от назойливых глаз. Но Безбородко не собирается делать этого. Монументальной глыбой красуется он у всех на виду в своем сверкающем параде.
Граф Александр Андреевич не только не скрывает своего участия в скандальной истории Лизанькиной свадьбы, но даже как будто подчеркивает его. Несмотря на добродетельные назидания и уроки Екатерины Алексеевны, Безбородко продолжает идти напролом.
А вокруг молодоженов уже растет ком зловредных сплетен. Имя Сандуновых треплют все, кому не лень. Из гостиной в гостиную перекочевывают слухи о продажности, корыстолюбии, разврате актерской четы. Вельможные собратья графа Безбородко не могут простить победы актерам. Здесь задета дворянская честь. Сандуновы тоже в долгу не остаются. Они продолжают наступать.
... Исполняя роль крестьянки Гиты в опере Мартини «Редкая вещь», Елизавета Семеновна подходит к самому краю сцены и, глядя прямо в лицо Безбородко, будто дразня того, исполняет специально для нее сочиненный Иваном Афанасьевичем Дмитревским куплет:

Престаньте льститься ложно,
Что деньгами возможно
Любовь к себе снискать.
Здесь нужно не богатство,
А младость и приятство,
Еще что-то такое,
Что может нас пленять,
Что может уловлять...

Искушенный дипломат Безбородко, вопреки всем ожиданиям, намеренно громко аплодирует Сандуновой и заставляет повторить куплет.
Елизавета Семеновна повторяет куплет, вынув из-под корсажа когда-то брошенный ей на сцену графом наполненный золотом кошелек. С нескрываемой насмешкой она демонстрирует его всей публике.
На следующий день Елизавета Семеновна получает от графа Безбородко шкатулку с брильянтами.
Еще через несколько дней Сандунов относит присланную графом шкатулку с брильянтами в ломбард и жертвует их в пользу Воспитательного дома. Также поступает он и с остальными когда-либо преподнесенными графом Елизавете Семеновне дарами.
Поступок Сандунова получает широкую огласку. И тут на арену борьбы выходит новый противник. Только что назначенный Екатериной II единовластным директором театра князь Николай Борисович Юсупов.
Конфликт личный полностью поворачивается сословной изнанкой. С поля битвы исчезает, надолго уехав из Петербурга, казалось бы, главный его виновник — Александр Андреевич Безбородко. А борьба не затихает. Она становится еще более жаркой. И чтобы понять ее смысл, необходимо остановиться на том, что же из себя представлял Николай Борисович Юсупов, взявший из рук Безбородко в этой сословно-театральной дуэли оправленный в золото клинок.

* * *

Он был не чета прежним директорам. Принадлежа к одному из самых богатых и знатных родов в России, Юсупов имел куда более широкие полномочия, чем Соймонов и Храповицкий. Энергичный, жестокий, вспыльчивый и упрямый, он сразу же схватил (что и нужно было императрице) актерскую братию в туго натянутую узду.
Когда-то в юности объездив в качестве русского дипломата чуть не всю Европу, Николай Борисович Юсупов оказался в Лондоне. И надо же ему было встретиться именно с Бомарше! Однажды, откушав на приеме баснословно богатого русского князя, французский комедиограф написал ему стихи. В них предостерегал он молодого Юсупова:
«Когда, князь, вы все увидите, то убедитесь, что повсюду на земном шаре, везде, где бы ни бросать якорь, среди радостей и печалей, среди разных нравов, верований, противудействий, слабостей, несправедливостей, все те же поступки и пороки, налагающие оковы на народы... Легкомыслие и глупость сильны в мире... Чтите везде мужество, уважайте... дарования... И, по желанию моего сердца, будьте всегда любовником науки и баловнем счастья».
Из всех заповедей французского драматурга князь Юсупов до конца был верен лишь последней: навсегда остался он «баловнем счастья». Но мужество нижестоящих, увы, не почитал и дарования не уважал.
Перед самой свадьбой Сандуновых 12 февраля 1791 года получил он рескрипт императрицы:
«Князь Николай Борисович! Уволив нынешнюю дирекцию над театрами, управление оными поручаем Вам, повелевая принять в свое ведомство как людей при зрелищах и музыке употребляемых, так и все к тому принадлежащее. И поступать на основании последовавших от нас по сей части предписаний, покуда снабдим мы вас дальнейшими наставлениями. Пребываем впрочем к вам благосклонны. Екатерина».
Какие предписания и «дальнейшие наставления» давала новоиспеченному директору императрица, осталось неизвестным. Но то, что era деятельность, шедшая по линии жесточайшего подчинения актеров директорской власти, полностью отвечала намерениям Екатерины, сомнений не вызывает.
Прежде всего князь Юсупов рассчитался с партером: уничтожил там в городовых театрах стоячие места. Скамейки приказал перенумеровать, перегородив их железными прутьями. Этим достиг он куда меньшего скопления в театре простого народа. Затем постарался избавиться и от неугодных ему актеров.
По рукам ходила написанная кем-то (князь не сомневался, что Сандуновым) эпиграмма, быстро облетевшая театральный Петербург:

Юсупов, наш директор новый,
Партер в раек пересадил,
Актеров лучших отпустил,
А публику сковал в оковы.

Сандуновых на первых порах не трогал. Слишком была свежа еще история их бракосочетания. Но из виду не выпускал. И включился в борьбу с ними сразу же, как только назрел их последний конфликт с Безбородко.
Юсупов не принадлежал к близким друзьям графа Безбородко. Гораздо ближе графу был Храповицкий. И все же, когда стало известно, что по ведомостям, сданным старой дирекцией, не хватает несколько десятков тысяч рублей, Безбородко, будучи ответственным перед императрицей за театральные дела, ликвидировал эту недостачу, выключив Соймонова и Храповицкого «из игры». Он делал теперь ставку на Юсупова, давая тому возможность сразу же куда более успешно, чем прежние директора, начать дела.
Из дневника А. В. Храповицкого
«3 апреля 1791 года... Подал ему [Безбородко] еще записку також ведомость о долгах по театру, до 32 тысяч простирающихся. Ожидал по его обещанию, что ассигнует 32 тысячи в нашу диспозицию для окончания всех расходов цо дирекции. Но, вместо того, таясь от Соймонова и меня, дал... переписать указ придворной конторе, чтоб занесть... 100 тысяч, позвал князя Юсупова и, пронеся деньги из спальни, сам отдал в прихожей князю Юсупову. Какая комедия!»
Получив возможность свести концы с концами в денежных делах (Екатерина Алексеевна по-прежнему была скупа на ассигнования театру — особенно русской труппе, и новому директору без Безбородкиной помощи пришлось бы туго), князь Юсупов не остался перед графом в долгу. Он стал значительно более активно содействовать ему в натиске на Сан-дуновых.
Началось генеральное наступление на актеров. И не менее решительная их оборона.
Прежде всего князь Юсупов приказал Сандунову немедленно взять из ломбарда Безбородкины дары.
Сандунов, как ни наседал на него Юсупов, вещей из ломбарда не взял.
От продолжающей совершенствовать свой голос Елизаветы Семеновны дирекция отняла всех учителей.
Сандунов нанял их на свой счет.
Юсупов приказал подавать Сандуновой после спектакля полуразвалившуюся карету, со старыми, еле плетущимися лошадьми. Елизавета Семеновна простужалась, часто болела.
Сила Николаевич приобрел чуть не за половину их общего годового дохода собственных лошадей.
От Елизаветы Семеновны отобрали почти все старые роли. В новых спектаклях тоже старались не занимать.
Сила Николаевич заказал «нарочную оперу» на свой счет, заплатив либреттистам и композитору двести рублей.
Музыку взялся написать Мартини. Но, побоявшись начальства, и денег назад не отдал, и оперы не сочинил.
И тогда Сила Николаевич Сандунов решил пробить для Елизаветы Семеновны на петербургскую сцену трагедию Николева «Сорена и Замир».

* * *

«О бедные народы! Кому подвластны вы? Кто даст примеры вам?», «Злодейства судия творит злодейства сам. Вот власть твои плоды...», «Но если и цари потворствуют страстям, так должно ль полну власть присваивать царям?..»
Откровенно направленная против самовластия, «Сорена и Замир» была пронизана острополитическими, злободневными для России намеками.
В свое время, в 1785 году, когда трагедия эта была только что написана и поставлена на московской сцене, генерал- губернатор Москвы граф Брюс, испугавшись ее политической сути, отправил рукопись Николева, отчеркнув в ней особо опасные места, в Петербург. Но Екатерина II тогда еще играла в либерализм.
«Смысл таких стихов, — ответила она графу Брюсу, — которые вы заметили, никакого отношения не имеет к вашей государыне. Автор восстает против самовластия тиранов, а Екатерину вы называете матерью».
В девяностые годы Екатерина Алексеевна уже действовала иначе. И не окажись у Сандунова дозволенного цензурой экземпляра «Сорены и Замира», где все «излишнее» было «со тщанием вычерчено и выбелено», и ему пришлось бы побывать в «Тайной экспедиции» у возглавлявшего ее Степана Ивановича Шешковского, который не гнушался сечь до-прашиваемых собственной рукой и одно имя которого вызывало гадливый страх.
Узнав о предложении Сандунова поставить трагедию Ни- колева, Юсупов был взбешен. Пригрозив актеру «Степаном Ивановичем», он кричал, что выбор этот так ему не пройдет! Что Сандунов — человек злобного и дурного поведения! Что нет «по театру раскиданных вздорных и безумственных стихов», кои бы не принадлежали его сочинению.
Сандуновых начали сторониться. Разносившаяся о них молва становилась все подлее и грязнее. В вельможные дома вход им был закрыт. Испуганные родители запрещали детям брать у Силы Николаевича сценические уроки.
В своей ненависти к Сандуновым Юсупов не стеснялся ничем. И хотя давным-давно выбыл из этой истории граф Безбородко, князь упорно и беззастенчиво бил в одну точку:
Их должно непременно развести! Если бы кто мог в том успеть, я бы не пощадил на то и десяти тысяч.
Доведенные до нищеты, оклеветанные Сандуновы не смирялись. Атмосфера вокруг них накалялась. Самый ничтожный, казалось бы, повод в ее условиях превратился в новый грандиозный взрыв.

* * *

Из письма С. Н. Сандунова Екатерине II «Три года наслаждались мы блаженством... Три года злоба сильных удручала меня и жену мою различностью поражений, не гнушаясь против нас употреблять ни едкого .злословия, ни все очерняющих пасквилей и всего того, что могло содействовать к совершенной нашей пагубе... По мере нашего совершенного терпения возрастали совершенные угнетения, и, наконец, увидели мы разрушенным покой наш до основания. Директор наш князь Николай Борисович Юсупов ... довел до совершенного отчаянья. . .
Нынешнего генваря 21 дня жена моя, приехав в Каменный театр, села в ложу артистам всегда отводимую, но итальянцем Казассием. . . была самым грубым образом выводима в парадиз. И на вопрос ее — кто ей назначил тамо сидеть? — он ответствовал, что князь ему приказал всех русских актеров и актрис сажать тамо.
Жена моя, не пошед в парадиз, поехала домой, и на другой день относилась о том письмом к его сиятельству. Но вместо чаемого нами на итальянца удовлетворения (ибо мы никак не ожидали, чтоб он ни сделал его самовольно, так как князь предоставил ему совершенное распоряжение всего театра) *... письмо ее принято князем за письмо ругательное. И, не исследовав ни оного, ни существа дела, приказал нас обоих, не приемля никаких оправданий... взять в контору под караул.
Жена моя в болезни, лежащая на постеле, окруженная и тащимая солдатами, противу всякой благопристойности, без сомнения, по особому на то приказанию! Я чувствительности сердца Вашего величества предоставляю судить, сколь разительна была сия картина для мужа, обожающего свою жену, жену, которой все преступление в том, что любит своего мужа и не. хочет сделаться, в угоду честолюбцам, развратною женщиной!
Я приезжаю в контору... Спрашиваю его сиятельство:
За что столь непомерная жестокость с нами происходит?
Он ответствует, что за письмо ее, которое он признает для себя ругательным... Я вынимаю копию... Его сиятельство, не находя достаточных причин ни возражать на письмо, ни обвинить за оное, выпускает меня из конторы и из-под караулу...
Но сим не кончилось. Отъезжая, приказывает жену мою, в каком бы положении она ни была... притащить в контору под караул...
Приезжаю домой, вижу выполняемые приказания: пренесчастную мою жену опять принимаются тащить, но уж с угрозами, с разными грубостями и насмешками. ..
К чему я мог тут прибегнуть, как разве к одной моей правоте... Но сколь слабый помощник правота, когда она подавляется насильством. К жалобам? Но от меня оные никто не примет... Злословие везде успело, в угодность злобствующих исполинов, превратить нас в сущих извергов.
Вдруг приходит от его сиятельства повеление — в контору ее не брать, но заарестовать нас обоих дома, не давать нам ничего, кроме воды и хлеба, не допускать к нам никого сторонне приходящих, а пришедших не впускать...
Мы первую ночь (дай боже, чтоб и последнюю) препроводили при четырех вооруженных солдатах и одном сержанте, который не преминул везде осмотреть и расспросить, без сомнения, тоже по приказанию, пет ли где потаенных выходов.
Наконец, проведена нами ночь... Караульный офицер сказывает, что сейчас князь приказал опять взять ее в контору, и если она станет отговариваться, то они будут брать ее как бы ушедшую колодницу... И он-де изволил послать... к г. обер-полицмейстеру за городовою ротою (которая по приказанию г. обер-полицмейстера и была откомандирована и собрана) для взятья тебя и жены...
Окутываю ее, сажаю в карету, приезжаем опять в контору.
Появляется князь, вдруг, подходя со свирепостью к жене моей, спрашивает:
Ты ли писала это письмо?
Она ответствует:
Я, ваше сиятельство.
Читай!.. Какие ты имеешь неудовольствия?..
Она возразила, что их очень много... И стала оные объяснять. Но он, вырвав у нее письмо, говорит с совершенною жестокостью:
Прямая ты русская Фетинья! Пошла отсюда вон! Ты свободна. А ты, — оборотясь ко мне говорит, — ты оставайся под караулом. Я тебя здесь заморю на воде и хлебе.
Я спрашиваю:
Чем я оное заслужил?
Он ответствует:
Я так хочу — и знаю, что делаю!.. Ты же хотел стрелять караульных.
Я хочу доказать, что это истинная неправда... Он, не внимая никаким оправданиям, стал мне ужаснейшим образом угрожать...
Ты у меня будешь мягок и сговорчив на все!
Во все время ареста моего никого ко мне, как к величайшему злодею, пропускать не велено, под жестоким наказанием и, кроме самого малого куска хлеба и воды, чтоб ничего мне не давали. Так приказано от его сиятельства, что и исполнено в точности.
На другие сутки, в десять часов ночи, приказано офицеру меня освободить, не объявляя ничего, за что я был столь строптиво взят и содержан, и чего мне остерегаться должно, чтоб не заслужить в другой раз подобного истязания.
Теперь воззри, великая наша благотворительница, с снисхождением на сии строки: если б письмо жены моей и в подлинно показалось странно его сиятельству... то не имеет ли власти и способов командир наказать подкомандующих, не присовокупляя к тому ни жестокости, ни столь унизительных поступков?.. К чему насильственно два раза тащить с по-стели истинно больную женщину?.. К чему для взятия мужа с женою наряжать целую роту вооруженных городовых солдат? .. К чему обнаженные шпаги и неоднократно слышимые мною... страшные угрозы, начатые с того времени [когда] его сиятельство запрещал мне препровождать в ломбард, на пользу бедных, как цену бесчестья и обиды, гнусные для меня алмазные вещи, карету и разные платья? .. К чему все сии жестокости, если не к тому, чтобы угнести совершенно бедного человека?!»

* * *

Письмо Екатерине Алексеевне Сандунов сочинял уже будучи уволенным. Увольнению его предшествовал разговор с князем Юсуповым, в полную меру раскрывший «неблагонадежность» актера.
Чтобы Елизавета Семеновна не была «тащима в парадиз», Сила Николаевич решил абонировать ей ложу.
Уж и ты можешь за деньги купить ложу?! — набросился на него Юсупов.
Почему можно лишить нас права иметь за деньги места? — с достоинством ответил ему Сандунов. И кинул прямо в лицо Юсупову крамольное слово, которого тот только и ждал: — Когда портной, слесарь, сапожник и самый последний мещанин вправе иметь оное, то я, будучи такой же, как и они, гражданин, могу ласкаться. . . иметь себе место!
Через несколько лет повелением императора Павла слово «гражданин» будет изъято из всех русских словарей. ..
Немедленно Юсупов донес куда следует, что Сандунов произнес слово «гражданин» с «казистой дерзостью», с «правилами бунта» и упоен этим «до совершенства». Судьба Сандунова была предрешена.
Тут же последовало распоряжение не допускать его на придворную сцену. А Елизавету Семеновну приказано было на ней задержать на том якобы основании, что она выпускница театральной школы.
Тогда-то и прибегнул Сандунов к последней мере, написав Екатерине II приведенное выше письмо, с просьбой уволить вместе с ним и жену.
«Всемилостивейшая государыня! — обращался он в конце своего письма к императрице. — Сжальтесь над горестным нашим состоянием, благоволите нас обоих уволить от российского театра, а за одиннадцатилетнюю мою службу удостоить меня из милосердия своего хотя самомалейшим пенсионом, дабы я мог иметь с бедною моею женою хотя дневное пропитание. По летам моим я бы не осмеливался оного испрашивать, но предвижу, что мстящие мне сластолюбцы нигде не оставят меня в покое, если не буду иметь верного куска хлеба... Беспредельная благость ваша и великодушное чувствование, я уповаю, что не оставят умереть от крайности с голоду, уволя нас от такого места, где одни угнетения следуют за другими... Инако мы будем жертва сильных и пища злобствующих...»
Так писал Сила Николаевич Екатерине II — разоренный, доведенный до отчаяния и все-таки непокоренный. Он не мог не понимать, что «угнетения следуют за угнетениями» в подвластном ей царстве, что «злобствующие исполины» выполняют ее волю, а «мстящие сластолюбцы» горделиво возвышаются у ее трона. И просьба отпустить его вместе с женой из этого царства сильных и злобствующих была своеобразным и отнюдь не мирным протестом.
Екатерина II уволила Сандуновых. Но напрасно напоминал ей Сила Николаевич о «беспредельной благости» и «великодушном чувствовании». Она не назначила Сандунову пенсиона.
мая 1794 года пришел от ее имени Юсупову рескрипт:
«Ее императорское величество высочайше соизволили актеров Силу Сандунова и жену его Елизавету Сандунову, по желанию их от придворного театра уволить...»
Еще через два дня князь Юсупов издал приказ:
«Российского актера Силу Сандунова и с женою, по желаниям их, от службы театральной дирекции, с удовольствием по сие число жалованьем и приличным аттестатом уволить Причем, объявить гардеробсмейстеру Отто, какие находятся у них казенные платья, отобрать, равномерно и карету, кому следует отобрать же».
Между тем двор Екатерины II торжественно отпраздновал заключение графом Безбородко с турками Ясского мира. И хотя в отсутствие графа власть его несколько поуменьшилась за счет сильно возросшего влияния на Екатерину Алексеевну ее нового фаворита Платона Зубова, императрица все же воздала должное своему «любезноверному» Безбородко. Она пожаловала ему обширные поместья с сотней тысяч крестьян, орден Андрея Первозванного и брильянтовую пальмовую ветвь, стоимостью в двадцать пять тысяч рублей, которую, в знак особого отличия, ему разрешалось носить на шляпе.
Одновременно с ним не забыт был и его верный приятель Храповицкий, который удостоился звания сенатора и тайного советника. В знак поощрения за «энергичную» деятельность получил, наряду с управлением театрами, и новое назначение князь Юсупов, став во главе императорского фарфорового завода, что сулило ему дополнительный доход...
Сандуновы начали складывать вещи. Они поняли, что им следует как можно скорее покинуть Петербург.

* * *

В столице у Сандуновых уже почти не было друзей. Вся их отважная компания разлетелась по белу свету. После обыска в типографии «Крылов с товарыщи» и закрытия журналов— сначала «Зритель», потом «Санкт-Петербургский Меркурий» из ее владельцев в Петербурге остался лишь неизменный в своем достоинстве Иван Афанасьевич Дмитревский. Но и он начинал сдавать. Пройдет чуть больше десятка лет и познакомившийся с ним юный студент Степан Жихарев воскликнет:
Жаль, что голова у него беспрестанно трясется, но прожить в беспрерывных трудах и опасениях за себя и других — не безделка, поневоле затрясешь головой!
Досыта насытившись столичной жизнью, надолго исчез в провинции Иван Крылов. Ускользнул от «всевидящего ока» Тайной экспедиции в Геттингентский университет Александр Клушин. В Москву на сцену частного театра Медокса, подальше от придворной камарильи, уехал один из лучших русских трагических актеров Петр Плавильщиков.
Вслед за ним туда же направились и Сандуновы, надеясь обрести независимость от «воинствующих исполинов» и покровительствующей им «торжествующей Минервы».
Именно там и предстояло им сыграть завершающий акт этой исполненной драматизма трагикомедии о «Русском Фигаро», именем которого и назовем последнюю главу нашего повествования.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования