Общение

Сейчас 503 гостей и один зарегистрированный пользователь на сайте

  • Pavlove1604

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ГЛАВА ТРЕТЬЯ
«АМУР, НЕ ПОЙМАННЫЙ ЗОЛОТОЮ СЕТЬЮ»

«Фигарова женитьба» — это живое сражение силы, щедрости и всего, что только обольщение имеет привлекательнейшего, с разумом, остротою, проворством и искусством...
Из предисловия к первому русскому изданию «Женитьбы Фигаро»

Все, казалось бы, театральные властители предусмотрели. Кроме одного. Дело-то они имели с русским Фигаро! По изворотливости ума с ним мало кто мог сравниться. По умению вести интригу Сила Николаевич оказался вполне достоин самого Бомарше.
Прежде всего он включил в «игру» саму императрицу. «Повели мне вечно остаться при себе, — написал он ей... — Повели остаться, но с прибавкою, или, если надобно, вытолкнуть меня из столицы, как некогда в Риме вытолкали Овидия, что много болтал о любви. А ведь и меня не жалуют некоторые за любовь и за помышления о женитьбе. И я за это... бесповоротно и без всякой вины лишился и прибавки и места...»
Произведя сентиментально-психологическую атаку (к которой женское сердце императрицы было весьма чувствительно), Сила Николаевич сразу же сделал и более действенно-практический «ход»:
«... Прикажите, государыня, наградить меня за мои семилетние труды хотя годовым жалованьем... Или хоть бы, наконец, господа директоры дали мне бенефис или сбор одного спектакля. Французы и немцы едак берут да и нередко. Чем же я хуже их, несчастливее... русский...»
Расчет был точный. Бывшая немецкая принцесса, ныне государыня земли русской, намек на приверженность ее к иноземцам мимо ушей не пропустила. Бенефис Сандунову был дан. Разрешая его актеру, императрица, как будто бы, ничем не рисковала. Бенефис-то должен был быть прощальным. Таким образом, как говорится в русской пословице (к которым Екатерина Алексеевна имела особую склонность): «и волки должны были быть сыты, и овцы целы»... И неугодный властям актер, связанный по рукам и ногам милостивым выполнением его просьбы, должен был преспокойненько исчезнуть с петербургской театральной арены, не имея больше причин для открытого ропота.

* * *

Сама же Екатерина Алексеевна села сочинять комедию. О, она отлично понимала, какое действенное и опасное оружие театр! И нередко пользовалась им в больших и малых целях. Она очень хотела удержать его в своих руках, заявляя:
Театр — школа народная. Я старший учитель в этой школе. И за нее мой ответ Богу.
Она не скупилась и щедро одаривала действующих в нужном ей направлении драматургов. Поощряла постановщиков спектаклей и актеров, игравших в пьесах таких драматургов. В назидание всем писала либретто пышных зрелищных представлений, утверждающих монархическую власть, нравоучительные комедии и непритязательные комические оперы, составленные из пословиц и русских песен.
Для комедий и комических опер установка Екатерины II была нехитра:
Народ, который поет и пляшет, зла не думает!
Отрицая «сатиру на лица» (а вернее — на порядки, определившие характеры этих лиц), она призывала обличать лишь абстрактные пороки (которые, кстати, вполне конкретными действиями сама же и насаждала): распутство, ханжество, взяточничество, невежество, лесть. Однако изобличая эти взятые вне определенной среды пороки, Екатерина Алек-сеевна невольно и вольно придавала им памфлетные, хорошо узнаваемые среди ее окружения черты. По-видимому, она считала, что намеки ее понятны лишь узкому придворному кругу, который обязан был по утвержденному ею правилу «сору из избы не выносить».
Екатерина Алексеевна тщеславилась своим поэтическим даром. И хотя русским языком владела неважно (правили ее произведения более одаренные сочинители), а с виршами и вовсе была не в ладах (их обычно отшлифовывал, а то и досочинял весьма способный к стихосложению Храповицкий), однажды она даже послала свои театральные сочинения во Францию — насмешливому Вольтеру, скрыв свое авторство и прося их оценить.
Хитрый философ сразу понял, с произведениями какого автора имеет дело. И с чисто французской, чуть двусмысленной галантностью отозвался о них так:
«Меня чрезвычайно поражает неизвестный автор, который пишет комедии, достойные Мольера, и, что еще важнее, достойные того, чтобы над ними смеялись вы, Ваше величество, потому что августейшие особы смеются редко».
Изящную двусмысленность ответа чудака француза можно было принять за восторженную экзальтированность. Екатерина Алексеевна так предпочла ее и понять. И каждый раз с новым рвением бралась за поэтическое стило, имея, как правило, определенный прицел.
Нет, нет, я не утверждаю, что она намеренно, имея в виду актера Сандунова, решила написать свою новую комическую оперу «Федул с детьми». Но вполне возможно, что соперничество его с Безбородко навело ее на такую мысль.
Сюжет, пришедший ей в голову, был в высшей степени незамысловат. Крестьянин Федул влюбился во вдовицу Худущу. Детям Федула не понравились амурные дела старика. Федул прикрикнул на них и женился. Дело кончилось веселой свадьбой. «Народ, который поет и пляшет, зла не думает».
На первый взгляд опера Екатерины Алексеевны казалась вполне безобидной. Такой она и была бы, если бы не два вставленных в нее дивертисментных номера.
Номера эти не имели никакого отношения к сюжету оперы. Но когда помогавший сочинять императрице «Федула» Храповицкий заикнулся о «правилах дуэта», Екатерина Алексеевна его с раздражением оборвала:
На это плевать!
Ее не интересовали законы художественности. Гораздо важнее было придать опере злободневный оттенок, утвердить нравоучительную идею. И она пыталась осуществить это при помощи еле заметных поправок старых песен — переделки всего нескольких фраз. Но эти переделки многое существенно меняли.
Одной из таких подправленных песен и оказалась «Радость, выслушай два слова», та самая, которую распевали с намеком на неудавшуюся Безбородкину любовь.
Наиболее существенной правке подвергся в ней первый куплет.
Теперь он звучал так:

Ты не думай, дорогая,
Чтобы я тобой шутил,
Для тебя, моя милая,
Весь я дух мой возмутил,
Как узрел красу твою,
Позабыл я часть свою.

Напоминая о «части» знатного детины, то есть привилегированном его дворянском положении, и о постыдности его ухаживания за дочерью крестьянина Федула Дуняшей Екатерина Алексеевна как бы подчеркивала главную идею своего произведения. Идея эта получала окончательное разрешение в песне «Во селе Покровском». «Я крестьянкой родилася, так нельзя быть госпожей», — утверждала в ней Дуняша и еще раз советовала знатному детине «иметь равную себе».
Очень многое говорит за то, что, изображая волокитство «знатного детины» за «девкой неученой», Екатерина Алексеевна метила в графа Безбородко.
том же, что она была в курсе его неудачной любви, свидетельствует хотя бы зафиксированный все тем же Храповицким разговор. Произошел он за несколько дней до увольнения Сандунова. В нем императрица упорно пыталась выяснить у своего статс-секретаря, почему Безбородко удалился на дачу.
S’il у est avec sa famille?
He знаю.
II n’est pas heureux dans ses amour?
He слышно.
Как не слышно? Я многое знаю.

Последняя фраза звучала предостережением. Екатерине Алексеевне явно не нравится поведение Безбородки.
Она не одобряет его соперничества с актером. Однако и ссора с ним не входит в ее планы.
До чего же ловко выходит императрица из затруднительного положения! Утвердив неправедное решение — увольнение Сандунова, она облекает его мнимой справедливостью. Беззлобно осмеяв скандальное соперничество графа и актера и тем самым нейтрализовав социальную остроту конфликта, попутно дает урок и простым «девкам неученым». И одновременно провозглашает важную для своих взглядов идею о не-возможности смешения сословий.
Пока Екатерина Алексеевна сочиняла столь хитро задуманную оперу, Сила Николаевич Сандунов тоже зря времени не терял. Взяв на вооружение те же сценические средства, к которым обратилась и она (а уж кому-кому, как не Силе Николаевичу было ими воспользоваться!), он заложил мину там, где ее меньше всего можно было ожидать. И взорваться она должна была в самый непредвиденный для театрального начальства момент.
Бенефис Сандунову назначили на 10 января 1791 года. Проходить он должен был на сцене Деревянного театра, который помещался на нынешнем Марсовом поле, в то время называвшемся Царицыным лугом.
В отличие от Эрмитажного и другого «городового» (то есть публичного) — Большого Каменного театра Деревянный театр считался плебейским. И не только по составу зрителей, но и по определяющему этот состав репертуару. Тут шла и близкая простолюдинам комедия, и пронизанная русскими народными мотивами комическая опера. Именно тут предстал впервые девять лет назад фонвизинский «Недоросль». Правда, в те годы Деревянный театр находился в частных руках и назывался именем его владельца — Книппера.
К девяностым годам, когда Деревянный театр из частных рук перешел в придворное ведомство, здание его несколько изменилось. Взамен галерей трехъярусного балкона понастроили теперь там разномастных клетушек — лож. Внизу же, где амфитеатром ровными полукругами располагались раньше одинаковые зрительские места, поставили около самой сцены несколько рядов кресел, а позади них — нумерованные и ненумерованные скамейки, так называемые паркет и партер. В партер набивалась масса народа. В него впускали и на стоячие места. Билеты здесь были недорогие.
Наряду со случайной публикой сюда покупали билеты и истинные театралы—те, у которых не было возможности приобрести дорогостоящие билеты в кресла или ложи: обнищавшие дворяне, бедные офицеры, учителя, литераторы. Сюда давали бесплатные пропуска драматургам, не успевшим еще прослыть сценическими знаменитостями.
Сюда когда-то получил бесплатный пропуск и юный Иван Крылов, написавший свои первые произведения для театра. То, что его лишили права сидеть в партере на лучших местах, и послужило одним из поводов послания им намеренно дерзкого письма директору театра П. А. Соймонову, широко ходившего в списках по рукам.
«Я отважился бы выслушать приговор просвещенной публики, которой одной автор оставляет назначать истинную цену сочинений, — со всем бесстрашием задиристой молодости отчитывал в нем Крылов Соймонова, запретившего ставить его оперу «Американцы». — Я выбрал театр своим судилищем; публику — судиею, а ваше превосходительство осмелился просить, чтобы соблаговолили только выставить на суд мое творение...»
Значительная часть той публики, которую Крылов считал «просвещенной», сидела или стояла в партере. Именно на нее, на эту сидящую и стоящую в партере «просвещенную» публику, делал свою ставку и ближайший друг Крылова Сила Николаевич Сандунов, готовя свой прощальный на сцене придворного театра бенефис.

* * *

Отложив важнейшие государственные дела, Екатерина Алексеевна продолжала строчить оперу. Она рассчитывала на вкусы иного зрителя. Постановка «Федула» с его многозначительными намеками должна была иметь у придворных смотрителей сенсационный успех. Не случайно роль «девки неученой» Дуняши была поручена Лизаньке Урановой (и, разумеется, с ведома императрицы).
Екатерина Алексеевна отдавала подготовке спектакля немало времени и внимания. В этом убеждают хотя бы все те же записки Храповицкого.
«1790. 5 декабря. Сказано мне, что наподобие игрища изволит дать оперу в 1 акт, спрашивая, скоро ли можно сделать музыку и балет?
7. Читали мне начало оперы.
9. Читано продолжение оперы. Это будет смешно.
14. Подал переписанного Федула; приказано спешить с музыкой.
26. Поднес печатные экземпляры Федула.
27. ... Со мною говорено о хоре.
28. Сочинил для конца оперы хор, который опробован.
1791. 3 генваря. При авторе первая проба Федулу, без
платья. Приказано переменить речитатив при вызове детей...
4. Поднес музыку переделанной арии и получил приказание, как играть Федула».

* * *

Все эти дни не знал устали и Сила Николаевич Сандунов.
Кто явился автором и режиссером того бунтарского завершения бенефиса, который устроил актер? Называли имена Клушина и Крылова. Вольнолюбиво-дерзкие взгляды их полностью соответствовали духу и смыслу того, что произошло тогда. Предполагали также: не обошлось дело без других компаньонов по типографии «Крылов с товарыщи» — прославленных лицедеев Дмитревского и Плавильщикова. Все так, по-видимому, и было. Однако никаких документальных подтверждений этому не сохранилось. Как не сохранилось точных сведений и о том, какую же пьесу представил тогда зрителям Сандунов.
Мемуаристы потом поминали комедию Клушина «Смех и горе», в которой Сила Николаевич якобы играл в тот вечерроль слуги Семена. Но по всем имеющимся данным пьеса эта была представлена впервые лишь через два года после описываемых событий — в 1793 году. Достоверность упомина-ний мемуаристов колеблет еще и тот факт, что в пьесе Клушина нет слуги Семена, а имеется слуга Андрей (которого, кстати, позже действительно играл Сандунов). Что же касается самого нашумевшего сандуновского бенефиса, то документы и свидетельства очевидцев достоверно высвечивают для потомков лишь его неожиданный, подобный взрыву финал.
Монолог, обращенный к публике придворным комедиантом Силой Сандуновым после окончания дарованного ему спектакля на сцене придворного Деревянного театра 10 января 1791 года. Сей монолог был не предусмотрен театральным начальством и произносился актером в ливрее слуги, роль которого до этого играл бенефициант.
«Сегодня в последний раз имею честь служить моим усердием здешнему обществу. За долг почитаю, милостивые государи, изъявить мою чувствительную благодарность за благосклонность, оказанную мне вашим посещением во все время пребывания моего при театре.

Служа комическим и важным господам,
Не им я был слугой, а был я вам,
Терпел пощечины от них, нападки брани —
Усердья моего к вам были это дани.
Кто ж этот царь мне был? Кто знает, что актер,
Тот ведает и то, что царь мне партер.
О ты, талантов царь, душа деяний славных,
Который требует всегда жрецов исправных!
Прости, что твой алтарь оставить должен я,
Меж мной и бар моих будь сам ты судия.
Служил я рабски, был я гибок, как слуга;
Но что ж я выслужил? Иль брани, иль рога.
И я, не вытерпев обидных столь досад,
Решился броситься отсель хотя бы в ад.
Моя чувствительность меня к отставке клонит,
Вот все, что вон меня отсель с театра гонит.
Теперь иду искать в комедиях господ,
Мне б кои за труды достойный дали плод.
Где б театральные и графы, и бароны
Не сыпали моим Лизеттам миллионы
И ко сердцам златой не делали бы мост...
Сыщу ли это я, иль поиск мой напрасен,
Но знаю, что со мной всяк будет в том согласен.
Что в драме той слуга не годен никуда,
Где денег не дают, да гонят лишь всегда.

Монолог, произнесенный актером вопреки воле начальства, обращенный поверх голов, сидящих в первых рядах кресел прямо к партеру, настолько непостижим в условиях придворного театра, что остается лишь удивляться смелости Силы Николаевича, решившегося на такой отчаянный шаг. Как и всей бунтарской компании «Крылов с товарыщи», которая, несомненно, помогала ему.

* * *

Здесь смыкаются обе сюжетных линии завязки предлагаемой читателю истории. О дальнейших ее событиях Храповицкий повествует, упоминая их рядом: «Постановку «Федула с детьми» и последствия бенефиса Сандунова.
«1791. 10 (января). Проба Федулу в платье; недовольна Худушей и балетом. Сандунов говорил на счет дирекции, играя в свой бенефис на городовом театре.
11. Велено у Федула отменить балет... У Сандунова через полицию взять рацею, им говоренную...»
Екатерина Алексеевна несколько дней не может прийти к заключению, какую позицию ей следует занять. Поступок Сандунова дерзок и неприличен. Но он получил скандальную известность. К тому же, поведение директоров театра так явно неблаговидно, а наветы на Сандунова, пытающегося оправдаться Храповицкого, так несостоятельны... Екатерина Алексеевна любит во всем сохранять видимость справедливости. Она пытается сохранить ее и теперь.
«12 (января). Гнев за Сандунова. «Voila се que fait l’injustice! Графу Брюсу велели это дело оставить, comme non avenu (как непошедшее. (Франц.)). В сей же вечер написал я письмо со всеми обстоятельствами и изъяснениями к графу А. А. Безбородко, для доклада ее величеству».
Она недовольна Безбородко. Дуется на директоров, допустивших сотрясение придворных устоев. Требует от Храповицкого и Соймонова письменных объяснений.
«13 (января). В 8 часов утра, поставя 13 число, послал письмо для подписания П. А. Соймонову и для отдачи графу Безбородко. Как сей день, так и 14 числа не ездил во дворец; спрашивали, и на ответ, что болен — улыбнулись, сказав: «Знаю, отчего болен!»
Выехал во дворец, но граф Безбородко ни в прошедшие дни, ни сегодня не докладывал по нашему письму. — Принимал почту, и никакого известия не было.
Письмо наше читано».
Но императрица быстро сменяет гнев на милость. Спасительным для директоров театра оказывается все тот же «Федул».
«17 (января). Не был во дворце. — Сказано: Храповицкий me boude Петра Алексеевича Соймонова аплодировали за вчерашнего Федула, игранного в Эрмитаже после ужина.
18. Сказано мне, что Федула играли хорошо и всем полюбился. Пользуясь сим случаем, изъяснился, что в тот же вечер мучился зубами, pour пе pas faire accroire, que je boude.
20. В Эрмитаже еще давали Федула и комедию «О, время!». Я служил верой и правдой и подал афишу «О, время!» 1772 года во время чумы; принято сухо, но Федул аплодирован.
30. Уехал граф Безбородко в Москву на две недели... Почту и перелюстрацию прислали мне после обеда».

* * *

Все опять потекло так, как того хотелось императрице. Справедливости она не восстановила — Сандунова на придворную сцену не велела вернуть. Безбородко находился, по ее приказанию, в Москве, где, по собственным его словам, еще никогда так спокойно и весело не жил, как «сии короткие дни». Лизанька, которой разрешения на брак никто и не подумал дать, на положении воспитанницы продолжала выступать в «Федуле». А Храповицкий перелюстрировать вместе с императрицей почту. Придворная жизнь постепенно вошла в прикрытую лицемерием обычную свою колею.
Екатерина II продолжала вдыхать фимиам беззастенчиво льстивых похвал за «всем полюбившегося Федула». И ничто, казалось, не должно было больше смутить покоя придворных сценических представлений.

* * *

А Сандунов готовил новый приступ. И для своего вооружения взял не что-либо иное, а... опять-таки «Федула с детьми»!
На одном из представлений «Федула» в Эрмитаже — 11 февраля 1791 года — Лизанька Уранова бросилась перед императрицей на колени с прошением, в котором умоляла соединить ее с женихом, равным ей по званию.
Произошло это сразу же после того, как Лизанька спела свою коронную арию «Во селе Покровском», начинавшуюся куплетом «Приезжал ко мне детина из Санкт-Питера сюда» и кончавшуюся словами: «Я крестьянкой родилася, так нельзя быть госпожой...» Умиленная Екатерина Алексеевна только что кинула, по свидетельству очевидцев, певице свой букет... Ей ничего не оставалось, как прошение взять.
Прошение же, составленное, вне всякого сомнения, самим Силой Николаевичем, было написано так хитро, что подсказывало Екатерине Алексеевне — автору добродетельного «Федула»— лишь один путь всеобщего умиротворения. Если, конечно, она хотела остаться последовательной в утверждении идей, которые так рьяно отстаивала в своей опере.
«...Я, государыня, имела жениха и была равна с ним состоянием и чувствиями... — изъяснялась в прошении императрице Лизанька. — Но вдруг открылись хитрые и, по молодости мною непредвиденные действия, которые невольно отогнали от меня моего жениха... Милосердная государыня, как обыкновенное твое свойство облегчать судьбу несчаст-ных, то. . . учини счастливой, совокупя меня вечно с моим любезным женихом...»
Немедленно был назначен день Лизанькиной с Сандуновым свадьбы. Екатерина Алексеевна сочинила к ней чувствительнейшие стишки:

Как красавица одевалася,
Одевалася, снаряжалася
Для милого друга,
Жданного супруга...

Однако приданое — 300 рублей и гарнитур атласа — дала (как сообщают свидетели) за счет графа Безбородко...
Русский Фигаро победил. Дело, как и в комедии Бомарше, приняло принудительно счастливый брачный оборот. Лизаньку с той поры и стали называть «лукавым амуром, не пойманным золотою сетью». Ну, а русскому дону Базилио, Храповицкому (которому, как и П. А. Соймонову, Екатерина Алексеевна не могла простить, что они не сумели предотвратить «скандала», учиненного Сандуновым), оставалось лишь с безнадежным вздохом занести в свой аккуратнейший дневник:
«11 февраля... Ввечеру играли в Эрмитаже «Федула», и Лизка подала на нас просьбу. В тот же вечер прислана записка к Трощинскому, чтоб заготовить указ для увольнения нас от управления театрами. Трощинский в полночь был у меня для совета об указе.
12... Мы уволены, а князь Юсупов — директор. Рассказывали всем... что нас сменили.
Граф Безбородко возвратился перед полуднем.
В малой придворной церкви венчали Лизку и Сандунова».
Тем и кончилась первая трагикомическая часть этой истории — сватовство Сандунова. Но за первыми главами последовала следующая — куда более драматичная, которая показала, чего стоят благодеяния Екатерины II.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования