Общение

Сейчас 513 гостей и один зарегистрированный пользователь на сайте

  • Pavlove1604

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ГЛАВА ВТОРАЯ
ГРАФ ГРАБИЛЕЙ И ЕГО ПОДРУЧНЫЕ

.. .Если бы я стал... описывать царедворца... если бы я за это взялся, мне пришлось бы вновь и вновь обратиться к двустишию:

Иметь и брать, и требовать еще —
Вот формула из трех заветных правил.

Из предисловия Бомарше к «Женитьбе Фигаро»
В царстве танцующих дриад появляется амур. Юный, кокетливый, шаловливый, с крылышками за спиной. Движения его легки. Жесты изящны. С лукавым задором поет он о любви. Бурный поток аплодисментов несется в ответ его ариям, в которых знатоки различают целых три октавы. На сцене эрмитажного театра императрицы идет пасторальная опера придворного капельмейстера, итальянца Мартина и Солара (в России его называют Маргини).
На лице шестидесятилетней императрицы нет и следа скуки. Она довольна. Она рукоплещет. Она поощряет прелестного Купидона. И не без насмешливой улыбки посматривает на забывшего все приличия главного гофмейстера, своего «фактотума» (то есть все умеющего), графа Александра Андреевича Безбородко.
В роскошной одежде, украшенной алмазами, и в неряшливо спущенных на моднейшие, с полуоторванными драгоценными пряжками башмаки белых чулках, он и впрямь смешон. Полуоткрытый рот с толстыми губами делает придурковатым его умное, будто высеченное из камня квадратное лицо. Нескрываемый восторг, охвативший грузного хитреца дипломата, совсем не вяжется с обычным его обликом вельможи-дельца.
С опаской поглядывает на графа друг и приятель его — статс-секретарь императрицы, исполняющий одновременно нелегкие обязанности одного из театральных директоров, Александр Васильевич Храповицкий. Круглые бархатные глаза смотрят испуганно. Каждый эрмитажный спектакль стоит ему немало крови. «Верой и правдой» служит он императрице. Но настроение той не приходится час на час.
Невозмутимо наблюдает за всем, стоя в кулисе, Лизанькин учитель, автор либретто «Дианино древо», славный сподвижник Федора Григорьевича Волкова, знаменитый комедиант Иван Афанасьевич Дмитревский. Стройный, подтянутый в свои шестьдесят с лишним лет. «Матушкин куртизан» — называет его наследник престола Павел. И в этом прозвании слышится не только ирония, но и невольное уважение. На красивом лице первого придворного актера истинные мысли не прочтешь. Он давно научился их скрывать.

Зато в черных глазах стоящего рядом с ним актера — тридцатипятилетнего красавца, с пышной шевелюрой, с упрямым, чуть раздвоенным подбородком и орлиным носом все чувства бурно отражены. Бывший грузинский князь Зандукелли, ныне придворный комедиант Сила Николаевич Сандунов, не привык, да и не считает нужным их ни от кого таить.
Любовь и ненависть, восторг и насмешка то и дело сменяют друг друга на его лице. Лизанька Яковлева — его невеста. И она дебютирует в царстве театральных муз!
А прелестный Амур продолжает кружить по сцене. Ария следует за арией. Всплески аплодисментов становятся все более шумными, достигая своего апогея в сцене, когда очаровательный мальчик со стройными ножками превращается в не менее очаровательную пастушку, весьма откровенно требующую себе жениха:

По моим же зрелым годам
Муж мне нужен поскорее.
Жизнь пойдет с ним веселее,
Ах, как скучно в девках нам!
Молодца по всем приметам
И по нраву мне сыщите,
Коль товар мне добр дадите,
Так скажу спасибо вам!

Все чаще и чаще вспыхивает ревность в глазах Сандунова. Все яростнее глядит он на графа Безбородко.
Впрочем... Здесь стоит попросить прощения у читателя. Я обещала преподносить только факты. В то же время точно неизвестно, были ли на этом, состоявшемся 29 января 1790 года эрмитажном спектакле Сила Николаевич Сандунов и Александр Андреевич Безбородко. Такое предположение вполне допустимо: соперничество их в то время разгоралось. Но... увы! Документальных подтверждений этому нет. И вряд ли нужно скрывать, что вышеприведенное описание (основанное, кстати, на вполне возможном домысле) дано здесь только для того, чтобы представить главных действующих лиц. Ибо Силе Николаевичу Сандунову досталось в данной, взятой из жизни истории роль русского Фигаро. Графу Безбородко — графа Альмавивы. Лизаньке — плутовки Сюзанны. Ну, а директору театра Александру Васильевичу Храповицкому пришлось сыграть роль помогающего графу Дона Базилио.
А то, что Храповицкий был на Лизанькином дебюте,— абсолютно достоверно. Это зафиксировал он сам, занеся отличным, не знающим помарок почерком в тайно ведомый ото всех дневник:
«1790. 29 генваря... Играли в «Эрмитаже» «Дианино древо». .. Музыка и Лиза похвалены». Не только упоминания имени или титула, даже местоимения, относящиеся к императрице, осторожный служака Храповицкий тогда в дневнике не употреблял.
О том, что Лизанька Яковлева была похвалена императрицей, рассказывали и Другие очевидцы. Из их уст донеслась до нас молва о том, что Екатерина Алексеевна приказала подвести к себе дрожащую от страха юную дебютантку. Испуганная Лизанька совсем оробела и не смогла ответить даже на такой вопрос ее величества, какую же носит она фамилию.
До фамилии нет нужды! Будь ты Урановой, — будто бы ответила ей императрица.
И этому рассказу можно верить. Екатерина Алексеевна любила подобные эффекты. Блеснув астрономическими познаниями (планета Уран в то время была только что открыта учеными), она, несомненно, могла захотеть выступить и в столь излюбленной ею роли благодетельной матери, покровительствующей жрицам театральных муз.

* * *

И всесильным властителям не чужды людские слабости. Екатерина Алексеевна была любопытна. И сентиментальна — в тех случаях, когда любовные фарсы и трагедии, разыгрывавшиеся на ее глазах, не задевали ее личных интересов.
На следующий день она призвала к себе Храповицкого и с невинным видом начала выспрашивать его про Лизаньку и Сандунова.

Pourquoi les empecher?
(Зачем им мешать? (Франц.))

Храповицкий, судя по всему, попытался увильнуть от прямого ответа. В результате же ему пришлось, не без вздоха, с обычной своей скрупулезностью занести в дневник:
«30 генваря. Разговор о Лизе, Сандунове... Пожаловали ей перстень в 300 рублей, и при отдаче приказано сказать «что как вчера пела о муже, то бы иному, кроме жениха, перстня не отдавала».
Здесь следует прямо сказать, что русская императрица была женщина умная, политичная. Она действовала не одними окриками да приказаниями. Порой предостерегала намеками. Ее статс-секретарь должен был бы сообразить, что слишком явное ухаживание графа Безбородко за актрисой не нравится императрице. Как и соперничество того с комедиантом.
Осторожный, ловкий Храповицкий не мог этого не понимать. Он-то, сумевший завязать дружбу с самим Никитой Зотовым — камердинером императрицы, был в курсе многих дел, творившихся в интимных покоях Екатерины II. Да и она неплохо относилась к нему.
Руку дам на сожжение, что Храповицкий взяток не берет! — уверяла Екатерина Алексеевна.
Вместе с ним перелюстрировала она письма (то есть просто-напросто читала чужую корреспонденцию, которую доставлял ей граф Безбородко, бывший еще и министром почт). А такой доверенности она немногих удостаивала. Только самых близких ей людей!
Одним словом, Храповицкому было о чем задуматься. Но он уже слишком далеко зашел. Храповицкий считался приятелем графа Безбородко. И во всем ему помогал. Слово «приятель», впрочем, в данном случае следует употреблять осторожно. Приятельство их основывалось прежде всего на общих делах. Во всяком случае в то время, о котором идет речь, они были нужны друг другу. Храповицкий снискал себе славу своего человека в государыниных покоях. Безбородко же считался вторым после князя Григория Потемкина в русской империи лицом.
Вот какую надпись сделали на его гробнице, когда он умер в 1799 году:
«Александр Безбородко, князь империи Российской, титлом светлости и граф Римский, действительный тайный советник первого класса... Трудом и дарованием приобрел доверенность государей в царствование Екатерины II и Павла I управлял внутренними и внешними делами; возведен ими на высшую ступень достоинств: был государственным канцлером, членом совета, главным директором почт, обергофмейстером, кавалером всех российских орденов...»
А вот что написал о нем к себе на родину английский посланник Гаррис еще в 1781 году:
«Теперь лицо, пользующееся величайшим влиянием и внушающее всеобщую зависть своим возвышением — это Безбородко. Подделываясь под все ее [Екатерины II] капризы, он приобрел ее доверие и доброе мнение, а вследствие своих редких способностей и необыкновенной памяти он ей чрезвычайно полезен. Почти исключительно ему поручено внутрен-нее управление империи, и он имеет также большое участие в ведении иностранных дел».
Он был сказочно богат. Екатерина II, не присвоив ему еще официального титула государственного канцлера (то есть первого министра), компенсировала это фантастическими дарами— в виде драгоценных орденов, поместий, денег. Да и сам Безбородко не гнушался «выгодными делами». Злые языки поговаривали, что не раз его рука побывала в госу-дарственной казне.

Чем-чем, а целомудрием и воздержанностью Александр Андреевич Безбородко похвастаться не мог. Не случайно вдумчивый и осторожный историк Николай Карамзин воскликнул о нем:
«Вижу в нем ум государственный, ревность, знание России... Жаль, что не было в Безбородке ни высокого духа, ни чистой нравственности».
Из темноты прошлого выступает его лицо, увековеченное знаменитыми живописцами и скульпторами — грубоватое, мясистое. Силой и упорством отмечено оно. Такому человеку лучше было не попадаться на дороге. Особенно тогда, когда он намечал себе цель. Нет, Храповицкий не случайно держался за него!
К тому же, в ведении Безбородко, как главного гофмейстера, находился и придворный театр... Вполне естественно, что его руководители всячески угождали Александру Андреевичу.
В феврале 1789 года в журнале «Почта духов», издаваемом в Петербурге будущим знаменитым баснописцем, а тогда начинающим восемнадцатилетним драматургом Иваном Крыловым, появилось письмо сильфа Дальновида к своему повелителю волшебнику Маликульмульку. В письме этом вымышленный Крыловым Дальновид с язвительной наблюда-тельностью живописал сцену, которую якобы ему удалось подсмотреть. Отвратительная старая сводница уговаривала молоденькую девушку Лизаньку (обратите внимание — Лизаньку!) не противиться и уступить богатому и знатному господину Расточителеву следующими словами:
Послушай, Лизынька, ты не должна надеяться, чтоб господин Расточителев непрестанно осыпал тебя своими подарками... Целый уже почти месяц ты мне обещаешь приехать со мною к нему и по сю пору не исполняешь своего слова... Да знаешь ли ты, что г. Расточителев намерен для тебя нанять великолепный дом, дать тебе богатый экипаж и определить доход на всю твою жизнь? Это между нами сказано: я почитаю тебя девицей скромною и не опасаюсь, чтобы ты ему о том пересказала; я чрез то лишилась бы совсем его доверенности и, желая тебе услужить, потеряла бы в нем хорошего покровителя... Подумай о своем счастии, ты находишь такого честного и щедрого человека, который... хочет сделать тебя подобною знатным госпожам, а ты не склоняешься на его предложение: ты в этом случае очень неразумна, не стыдно ли тебе?..»
Так рассуждала старая сводница. А возмущенный ее речами Дальновид ото всего сердца пожелал этой «старой хрычовке» рано или поздно «получить достойное наказание за ее злодейства и чтоб ее хорошенько выстегали прутьями и засадили бы на всю ее жизнь в смирительный дом».
Точно неизвестно, в кого метил автор этого остроумного письма. Но если присмотреться ко времени его написания и к рассыпанным в нем намекам, то можно предположить, что оно имело и прямой адрес. По всем данным, как уже говорилось, именно в это время и начал ухаживать Безбородко за Лизанькой.
Такое предположение косвенно подтверждается и тем, что вскоре после того, как насильственно прекращен был выпуск «Почты духов», в новом своем журнале «Зритель», начавшем выходить в 1792 году. Крылов еще более зло осмеял Безбородко (а в этом уже нет никакого сомнения) под именем Грабилея, опубликовав свой политический памфлет «Каиб».
«Грабилей был умен; он тотчас понял систему своего звания и начал драть с одних, дабы передавать другим... Почел он нужным развернуть все свои способности и пользоваться всею уловчивостью, коею природа его одарила. Он тотчас понял трудную науку обнимать ласково того, кого хотел удавить... Грабилей стал одним из числа знаменитейших людей, снабженных способом утеснять бедных и освященных важным преимуществом получать удавку из рук самого султана...»
К «бедным» с полным правом могли причислить себя и русские комедианты, не получавшие часто жалованья по много месяцев. Еще год назад, когда к руководству театра пришли новые директора — Соймонов и Храповицкий, послали они императрице донесение:
«В таком состоянии никто не может содержать феатра... ибо люди, одним жалованьем живущие, не в силах перенести неплатежа пяти третей, когда теперь неимущим выдают из сбора с публики, при каждом спектакле по 2 и 5 рублей на человека, и они ходят толпами к нынешнему директору».
Екатерина Алексеевна не вняла их жалобам.
«Я и теперь не понимаю, чего вы от меня хотите?» — начертала она на их донесении. И предложила: «Вы излишних людей отпустите и во всем сделайте украшение расхода, как у порядочных и усердных людей водится...»
Тем дело и кончилось. Бедные остались бедными. А способов утеснять их таким образом поприбавилось...

* *’Зачем им мешать? (Франц.)

Теснить и утеснять... Этим определением вполне можно было бы назвать один из главных жизненных принципов графа Безбородко. Как, впрочем, и графа Альмавивы. И других «графов», олицетворяющих «знатность, власть и щедрость», идущих в наступление — тоже.
Такими же принципами руководствовались и графские подручные.
Чего только не дарил Лизаньке Урановой граф! И конфеты, и платья, и драгоценности. Даже карету прислал он ей.
Лизаньку все еще не выпускали из стен опостылевшей школы, которую содержала предприимчивая чета итальянцев Казасси. Холстинковое платье. Штопаные чулки. Кислые щи и каша с прогорклым подсолнечным маслом. Как тут было отказаться от графских даров! Лизанька не отказывалась. Да если бы и захотела, навряд ли бы посмела. Перечить графу мало кто тогда смел...
Об ухаживании Безбородко за Лизанькой Урановой слухи ходили повсюду. Даже старую песенку «Радость, выслушай два слова» теперь исполняли со значением. Слова ее были опубликованы в сборнике.
В песне были следующие куплеты:

Ты не думай, дорогая,
Чтобы я тобой шутил.
Ты девица не такая,
Чтоб тебе я досадил.
Но увидел лишь тебя,
Позабыл я сам себя...
Господин ты мой изрядный,
Как ты можешь говорить
С сельской девкой, не нарядной?
Я не знаю в свете жить,
И советую тебе
Любить равную себе...
Сжалься, злая, надо мною,
Не срази меня тоской!
Заразился я тобою,
Слышать не хочу о той.
Люблю милу простоту,
Непритворну красоту...
А когда б наш Ванька ведал,
Что теперь ты накурил,
Верно б ты дубья отведал...

Того же, на кого намекали в песне, говоря о Ваньке, начали «утеснять» всячески. От Силы Николаевича Сандунова отнимали роли, лишили его прибавки к жалованью, стремились не занимать в эрмитажных спектаклях. И все это вопреки тому, что он был «актер модный». «Щеголи-вертопрахи» ему подражали. Щеголихи в него влюблялись. Хотя на сцене он чаще всего являлся в ливрее слуги.
У зрителей, в том числе и эрмитажных, Сила Николаевич имел постоянный успех. Обладая неподражаемым комедийным даром, удивительной способностью к импровизации и перевоплощению, сценическим обаянием, легкостью движений, он снискал себе славу лучшего комедийного актера петербургского театра. А на ней было немало отличных мастеров.
Но со славой его не посчитались. Театральное начальство, опираясь на мощную спину Безбородко, самыми изощренными способами пыталось выжить Сандунова из Петербурга.
Тут невольно возникает вопрос: как же могла допустить такое Екатерина II? Она, которая велела дебютирующей Лизаньке дарованный перстень никому, кроме жениха (то есть Сандунова), не отдавать? Которая всего год назад приказала Силу Николаевича даже на две недели в Москву не от-пускать, ибо он не имеет дублера и без него эрмитажные спектакли идти не могут? Которая столько говорила о добродетели и справедливости, упивалась перепиской с Вольтером? Которую нарекли неподкупной Минервой?

Она уже давно перестала играть в либерализм. Лицо ее все чаще и чаще искажали гримасы неприкрытой злобы. Уроки, которые преподносила ей Франция, не проходили бесследно.
У порога стоял девяносто первый год — год революционных баррикад.
Ослабление монархической власти во Франции, — непререкаемым тоном отрезала она,— подвергает опасности все другие монархии! С моей стороны я хотела воспротивиться всеми моими силами. Пора действовать и приняться за оружие для устрашения сих беснующихся.
Своих «беснующихся» она бросала в полутемные казематы тюрем. Она не преминула уже рассчитаться за «рассеивание французской заразы» с Радищевым. «Чудище обло озорно, огромно, стозевно и лаяй». Чудище рявкнуло и на него.
Он бунтовщик, хуже Пугачева, — с жаром и чувствительностью изъяснялась Екатерина Алексеевна Храповицкому.
Александр Радищев когда-то был его учеником. И Храповицкий не без страха занес в свой дневник:
«2 июня 1790 года. Продолжают писать примечания на книгу Радищева, а он, сказывают. . . сидит в крепости».
Обстановка для вольнодумцев становилась в России с каждым днем все более угрожающей.
А Сила Николаевич Сандунов, вне всякого сомнения, принадлежал к ним.
Его не случайно называли не только «русским Фигаро», но и «русским Бомарше».
Ума палата, язык — бритва, — ходила о нем молва.
Сандунов дружил с радикально настроенными людьми.
Иван Крылов. Не тот одутловатый, по-стариковски умудренный, что сидит, окруженный добродушными зверьми на знаменитом клодтовском памятнике в Летнем саду, а тот — взъерошенный, задиристый, упрямый, воюющий с генералами, двадцатилетний сатирик, разящий в своих бунтарских журналах Грабилеев и Расточителевых. Друг Крылова дра-матург Александр Клушин, настроенный в те годы не менее мятежно. С ними Сила Николаевич общался постоянно, несомненно разделяя и их смелые взгляды, и воинственный пыл.
Ядовитые остроты, которые он рассыпал повсюду, разносились мгновенно.
Насмешливые эпиграммы заучивались наизусть. Он не щадил ни богатых, ни знатных. И нигде не терял случая отстоять достоинство человека.
О достоинстве же человека в то время было лучше помалкивать.
Разговоры о нем вообще почему-то не очень нравятся монархам. Ну уж, а во времена революционных поворотов истории... при императорских дворах такие разговоры ни к каким благам не ведут. Неприятностей же могут доставить много!
Полную меру их получил и Сила Николаевич. Хотя большинство сплетничающих про соперничество графа и комедианта сходилось на том, что «Лизанька ни на какие обещания графу не поддается», — отношения между нею и женихом начали явно портиться. Ее так и не выпустили еще из школы. И разрешения на свадьбу продолжали не давать. Силу Ни-колаевича оговаривали всяко. Безбородкины же дары текли к ней и текли...
Русская Минерва и пальцем не шевельнула в его защиту, когда он, доведенный театральными властями до отчаяния, решил сгоряча с императорской сцены уйти. Его на ней и не попытались задержать.
А в ответ на прошение актера «наградить его хотя единовременно годовым жалованьем или сделать сбор в пользу его, предоставя сыграть избранную им самим пьесу, а потом выдать ему причитающиеся за дрова деньги, и дать аттестат о прописании в оном, что он служит при театре бес-порочно семь лет», директора театра немедленно приказали:
«Уволенному от службы актеру Силе Сандунову дать аттестат и выдать ему деньги на дрова, коих, по расчету, сделанному по ценам в течение семи лет, полагая по шести сажен в год, причитается семьдесят шесть рублей пятьдесят копеек; что же касается выдачи ему единовременного годового жалованья или сбора за какую-либо пьесу, то к сему театральная дирекция сама собою приступить не может, не имея особливого ее императорского величества повеления давать бенефисы... о чем казначею титулярному советнику Арнольдию дать приказ, а актеру Сандунову объявить».
Вышеозначенное ему объявили. И тут сватовству Сандунова (как и пребыванию его в Петербурге) должен был бы, по расчетам его гонителей, прийти конец. Граф Безбородко и его помощники могли быть довольны.
Так бы, наверное, и случилось. Если бы... Но об этом в следующей главе, название которой — «Амур, не пойманный золотою сетью», как и предыдущей, тоже заимствовано из мемуарных свидетельств.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования