Общение

Сейчас 470 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

ГЛАЗАМИ ХУДОЖНИКА

Вооружившись кистями, художник изредка посматривал на свою модель. Широкое русское лицо. Высокий лоб. Открытый, умный взгляд больших и красивых карих глаз. Тонко очерченный рот и резкие полосы около губ, берущие свое начало у утолщенного, грубоватого носа. Пожалуй, нос... Да, только нос и выдает в этом человеке простолюдина, сына купца. Странная смесь чего-то изысканного, по-женски мягкого с энергичным и сильным. Удлиненные изящные пальцы и мощные полные плечи. Волевая, чуть видная ямочка на подбородке и под ним уже явно наметившаяся примета зрелого возраста — мягкая складка кожи, скрадывающая округ-лость лица.
Они встречались не первый раз, и Антон Павлович Лосенко, недавно приехавший из далекой Франции, успел рассказать и о заморских диковинках, и о волшебном Париже, и об учившем его Рету, которому он из своих скудных, скопленных за годы жизни во Франции средств подарил 120 рублей... Видно, и в Париже артисты живут не лучше наших, русских, если со слезами на глазах принимают скромные дары от иноземных учеников — таких же бедняков, как и они сами.
Успел рассказать художник и о тех галереях, где стройными рядами в золоченых рамах висят на стенах большие и малые полотна живописцев, одно другого лучше и великолепнее. Особенно запомнился ему люксембургский музей.
— «Положение во гроб» Тициана. До чего разумно все компоновано... Праздник деревенский. Картина Рубенса. Сколько жару в композиции, как сгруппированы фигуры! Человек на камнях перед ангелом... Писал Рембрандт. Есть и много эскизов Рафаиловых, Тинтореттовых... Да разве все перечесть.
Рассказывает, а сам нет-нет, да и взглянет зорким взглядом художника на своего собеседника. Тот слушает внимательно, с интересом. В быстрых глазах так и вспыхивают золотые искорки жадного любопытства, нескрываемой зависти. Еще бы! Ведь и он сам художник, артист! И ему бы посмотреть. Но искорки вспыхивают только в глазах. Голос звучит спокойно, размеренно, вежливо. Движения неторопливые, сдержанные. Расспрашивает обо всем обстоятельно, подробно, стараясь ничего не упустить из взволнованного рассказа Лосенко.
Вот какой он, бывший заводчик, Первый комедиант Российского театра, новоиспеченный дворянин Федор Григорьевич Волков.
Федора Григорьевича Лосенко знал давно, более десяти лет. Познакомился с ним в Петербурге. Старые приятели художника — придворные певчие — жили в то время в Головкинском доме на Васильевском острове. Там и повстречал Лосенко двух вольных актеров — пасынков ярославского заводчика. Старшему — Федору Волкову — минуло тогда двадцать четыре года.
Головкинский дом, темный, сырой, принадлежал ранее опальному боярину, сосланному в Сибирь. А затем отдан был интендантству от строений и приспособлен под склады. Дом этот кишел крысами. И когда поселились в нем певчие, пришлось царице Елизавете издать указ об отправке туда из Зимнего дворца трехсот кошек.
Невеселая и нелегкая была жизнь в Головкинском доме. Братья Волковы имели бедственный вид. Жалованья не получали, хотя и играли порой вместе с другом своим Яковом Шумским и другими вольными актерами комедии в длинном неуютном зале. Жили на то, что закладывали свой скромный, привезенный из Ярославля гардероб да на случайные зара-ботки. ..
Теперь же, по приезде из Франции, в начале 1763 года Антон Павлович посмотрел на Волкова другими глазами.
Федор Григорьевич был в чести. Имя его самыми просвещенными людьми произносилось с уважением. Ему было поручено возглавить торжественные спектакли и устройство карнавальной процессии по случаю вступления на престол новой императрицы Екатерины II. Совета и мнения его спрашивали лучшие художники, принимавшие участие в подготовке коронационного маскарада. Вокруг имени Волкова расползались самые фантастические слухи.
Рассказывали, что Федор Григорьевич «первый секретный» немногим известный деловой человек... может быть, первый основатель всего величия императрицы», что во время переворота он «действовал умом».
По секрету друг другу передавали и такой случай. Будто бы, когда Екатерина прибыла из Петергофа в Измайловскую церковь для принятия присяги, обнаружилось, что вершители переворота впопыхах забыли с собой взять манифест. Вдруг из толпы появился человек, одетый в скромную синюю одежду, и предложил прочесть манифест. Ему дали на это согласие. Тогда вынул он из кармана чистый лист бумаги и, как по писаному, прочел текст манифеста. Положение было спасено. Императрица и ее приближенные вздохнули с облегчением, взоры их с благодарностью останавливались на находчивом смельчаке. Им оказался Федор Григорьевич Волков.
Правда, бывшие в тот день в Измайловском полку рассказывали другое. Действительно, утверждали они, ранним утром 28 июня 1762 года Екатерина Алексеевна выехала из Петергофа в Измайловский полк. Однако присяга была принесена ей не в церкви, а на открытом плацу. Манифест же заранее был заготовлен участником заговора Григорием Тепловым и в день переворота, уже напечатанный, стал раздаваться народу.
Что ж, качали головами третьи. Может быть, это и так. Да, «дыму без огня не бывает». Может быть, все-таки умный и просвещенный актер как-то причастен к прочтению манифеста?
Судачили тоже и о том, что в смерти тирана Федор Григорьевич также играл не последнюю роль. Что кончина супруга Екатерины Алексеевны Петра 111 произошла в Ропшинском дворце вовсе не от безобидной «гемороидической колики», упомянутой в специально выпущенном манифесте, и что скончался он вовсе не «волею всевышнего бога», а волею совершенно определенных лиц, окружавших его в заключении и затем награжденных Екатериной. Среди этих лиц — Алексея Орлова, Барятинского, Крузе, Энгельгардта, Теплова, Потемкина и других — называли и Федора Волкова.
Недаром, говорили, Екатерина предложила Федору Григорьевичу пост кабинет-министра и хотела возложить на него орден Андрея Первозванного. Да тот якобы ничего этого не принял и захотел по-прежнему остаться вольным актером. И просил лишь об одном: чтобы избавили его от забот об одежде, пище, квартире и чтобы изредка, в случае нужды, давали ему экипаж. Государыня будто бы удовлетворила его просьбу... Но поведение дерзкого комедианта не очень-то понравилось ей. Не потому ли и дело о дворянстве братьев Волковых было одно время изъято из Герольдмейстерской конторы как нерешенное?
Если даже половина слухов соответствовала истине — до чего же непростым человеком оказывался Федор Григорьевич. И мудрым он был, и «душегубцем», и честолюбие имел непомерное, и дар гениальный. И полное отсутствие корысти, стремления устроиться познатнее, урвать побольше, стоя у подножия трона только что пришедшей не без его помощи к власти императрицы.
Что же заставило его сделать выбор — такой невыгодный с точки зрения благоразумных людей? Почему остался он бесправным комедиантом, имея возможность получить государственную власть? Какой путь пришлось ему для этого пройти? Где лежали истоки его решения?


 

ПОЛУШКИНСКИЙ ПАСЫНОК

Называться комедиантом он начал еще в Ярославле. Федор Волков приехал туда в 1735 году, когда стукнуло ему всего семь лет. Был он старшим сыном костромского купца Григория Ивановича Волкова, незадолго до этого умершего. Всего у Григория Ивановича было пять сыновей: Федор, Алексей, Гаврила, Иван и Григорий. Трех старших из них и привезла с собой вдова покойного Матрена Яковлевна Волкова в Ярославль.
Здесь Матрена Яковлевна нашла свое второе счастье: вышла замуж за вдового купца Федора Васильевича Полушкина.
Принесла ли она в приданое своему второму мужу какой-либо капитал или нет — неизвестно. Но сам ее новый муж к тому времени уже имел состояние. Вместе с купцом Тимофеем Шабуниным, а затем Иваном Мякушкиным содержал он серные купоросные заводы «близ города Ярославля и Волги-реки, да близ Макарьевского Унженского монастыря на берегу Унжи-реки».
На заводах компаньонов работало свыше двадцати человек. По тем временам дело считалось значительным, солидным.
Сам Федор Васильевич был уже немолод. Имел двух детей. Сын вскоре умер, а на дочь надежда плоха. И тогда устремил старый купец все свои помыслы на пасынков, и особенно на старшего, Федора.
Жила семья Полушкиных в центре города, недалеко от берега Волги. Дом, по свидетельству ярославских старожилов прошлого века, был большой, с обширными полуподвальными помещениями, куда складывали товары. Пять теплых комнат да трое холодных сеней. Через сени можно выйти на улицу. Но был и другой вход со двора, обширного и грязного, как и все дворы в Ярославле того времени.
Кто-то обучил братьев Волковых грамоте. Может быть, заштатный дьячок, а может, и иной домашний учитель.
Принял он-де еще с «самого их малолетства сыновне, — сообщал Полушкин в 1745 году ярославскому магистрату о своих отношениях с пасынками. — И не щадя собственного капитала, содержал для обучения их при доме на своем коште учителей, и обучал грамоте, и писать, и другим наукам, також и заводским произвождениям и купечеству».
Кроме грамоты и знания заводского дела, славился старший полушкинский пасынок и умением вырезать по дереву. Деревянные фигурки на царских вратах Николо-Надеинской церкви, по преданию, были созданы его руками, а иконостас сооружен по нарисованному им рисунку. Видно, с детства давала о себе знать в Федоре Волкове душа артиста, художника, страстного почитателя всех искусств. Многое говорит за то, что, еще будучи подростком, он и к театральным зрелищам не оставался равнодушным.
Правда, русского театра, в современном понимании слова, в то время не существовало. На придворной сцене в Петербурге и в Москве играли иностранные труппы. Приютивший же братьев Волковых Ярославль, как и другие русские провинциальные города, мог познакомить их лишь с народными игрищами — во время торгов и масленичных гуляний — да с незамысловатыми представлениями бывших семинаристов, где в написанные для церковного театра комедии простодушные «актеры» вносили дух народного терпкого юмора, мужицкой грубоватой иронии.
С семинаристами Федор Волков и его братья дружили. От них и могли перенять они первые навыки сценического искусства. Вполне возможно, что в просторных комнатах дома Полушкина еще при жизни старого заводчика разыгрывались его пасынками с товарищами и незамысловатая сценка «Коза и медведь», и старая народная драма «Лодка», и немало по-видавшее на своем веку библейское представление «Царь Ирод».
Вряд ли степенный купец Федор Васильевич Полушкин с одобрением отнесся бы к желанию своих пасынков стать комедиантами. Однако не исключена возможность, что на увлечение старшего из них — Федора — искусством резьбы по дереву для церкви или разыгрыванием драм на библейские сюжеты он смотрел с поощрением. Как не возражал он и против незатейливых праздничных потех с игрой ряженых. Все это было привычно, все это не выходило за пределы старого купеческого быта.
Но потеха потехой, а дело делом. Неграмотен был старый купец Полушкин, даже просьб своих в магистрат подписать не умел и расписывался за него тот же пасынок Федя Волков. Размах же заводского дела Полушкина требовал и молодой энергии, и физических сил, и знаний.
5 марта 1744 года (когда Федору минуло шестнадцать лет) подал Федор Васильевич прошение в ведавшую заводами Берг-коллегию. «А ныне, — писал он, — вместо оного товарища своего Мякушкина для лучшего заводского произведения и государственной прибыли принимаю я себе в товарищи пасынков своих бывшего костромского купца Григорья Волкова детей — Федора, Алексея, Гаврила, Ивана, Григорья Григорьевых детей Волковых же. О чем оные пасынки мои, Волковы, что они со мной в товарищество вступить желают и тот завод производить обще хотят... подписались своеручно».
Со своей же стороны пасынки Федор Волков с братьями обязались наблюдать над заводами, работными людьми и «служить при заводах, и те серные и купоросные заводы производить с прилежным рачением, а не для одного токмо вида, чтоб заводчиком слыть и от купечества отбывать».
Приписка была существенной. Купцы, ставшие заводчиками, освобождались и от воинской службы, и от многих налогов, и от солдатского постоя.
Так и стали братья Волковы «компанейщиками» заводчика Полушкина. Конечно, в какой-то степени полезными на заводах оказались лишь старшие — Федор да Алексей. Остальные были малолетними.
Но и Федор еще не во всем преуспел. Знаний, которые он получил от учителей, содержащихся на полушкинском «коште», оказалось недостаточно. Поэтому не пожалел Полушкин денег и, еще за три года до того как взял своих пасынков в компаньоны, отправил Федора учиться в Москву.
Там, надеялся старый купец, приобретет его будущий компанейщик и крепкие знания по заводскому и купеческому делу, и опыт московских заводчиков, и ловкую хитрость купцов старой русской столицы.

* * *

По собственным словам Федора Григорьевича, пробыл он в Москве целых семь лет — с 1741 по 1748 год, лишь в перерывах между занятиями приезжая домой в Ярославль. Чему он в Москве учился и где, до нас никаких сведений не дошло. Позже биографы гадали, что посещал он: Славяно-греко-латинскую ли академию, духовную ли семинарию или просто какую-либо другую школу при заводе (такие школы стали действовать еще со времен Петра I). Скорей всего так и было: именно заводскую школу и окончил Федор Григорьевич. Ведь отчим его хотел, чтобы старший пасынок прежде всего постиг тайны заводского и купеческого дела. Да и составленная Федором Григорьевичем в 1747 году ведомость «произведения и состояния заводов» свидетельствует, что он к этому времени уже вполне владел заводской наукой.
Семь лет ждал отчим возвращения из Москвы своего пасынка, мечтая передать ему успешно начатое дело. Успешно начатое, но не успешно продолженное. Совсем стар стал Федор Васильевич Полушкин и немощен. Да и размах заводских начинаний оказывался ему, неграмотному, с каждым днем все более и более не по плечу.
Ждал и не дождался. В 1748 году Федор Васильевич Полушкин скончался на семьдесят втором году жизни.
Сразу же после его смерти возвратился в Ярославль Федор Григорьевич Волков, и полушкинские заводы стали называться заводами «Федора Волкова с братьями».
Все ожидали, что новый содержатель заводов возьмется за них рьяно. Но он очень скоро разочаровал окружавших его купцов. Вместо того чтобы полученное наследство употребить на расширение капитала, двадцатилетний заводчик начал заметно охладевать к «произвождению серы, купороса и краски мумии», занявшись делом, с точки зрения всеми уважаемых людей, крайне несолидным.
В один из праздничных дней целые толпы горожан устремились к бывшему полушкинскому амбару, стоявшему неподалеку от дома почтенного Федора Васильевича. И там ярославские жители увидели зрелище, которому его пасынок отдал времени куда больше, чем остальным делам.
Каменный амбар — мрачный, неуютный, пропитанный кислым запахом серы, неузнаваемо преобразился. Федор Григорьевич с братьями и товарищами выветрили его, вычистили, построили помост, установили скамейки — места для «смотрителей». Около же помоста повесили для освещения плошки с маслом.
Народу в амбаре набралось много. Кто с любопытством, кто со страхом, кто насмешливо поглядывал на помост. Чем- то удивят братья Волковы с товарищами?
Заиграла музыка. На помосте появился Федор Григорьевич в необычной, видимо царской, одежде. Потом показалась стройная голубоглазая красавица, и ярославцы не сразу узнали в ней сына местного священника Ванюшу Нарыкова (Дмитревского). А за ними облака ходили, как настоящие, взад и вперед.
Впрочем, точно воссоздать, что и как играли юные актеры, оказывается невозможным. В руках у нас лишь недостоверные сведения, утверждающие, что в полушкинском амбаре представлены были трагедия «Эсфирь», в которой Федор Григорьевич играл роль царя Артаксеркса, а также драма «Евдон и Берфа».
С большей уверенностью можно предположить, что первые спектакли, поставленные Федором Григорьевичем Волковым, не прошли бесследно в жизни ярославцев. Их восторженно встретил помещик Майков, отец будущего известного русского поэта Василия Майкова. Одобрительно к ним отнесся и сам воевода Бобрищев-Пушкин, личность в Ярославле влиятельная. Хотя известно также и то, что другому, еще более влиятельному лицу—митрополиту Мациевичу театральные зрелища не нравились, он считал их богопротивными.
Но нравилось это или не нравилось высокочтимому иерарху церкви, а начинание братьев Волковых и других купеческих сынов, устраивавших в своих домах театральные представления (а таких любителей сцены все больше и больше появлялось на Руси), были скоро узаконены указом самой императрицы Елизаветы, изданным в декабре 1750 года.
Указ этот разрешал «обывателям», «которые похотят для увеселения честные компании и вечеринки с пристойною музыкою или. . . русские комедии иметь, в том позволение им давать и воспрещения не чинить, токмо с таким подтверждением, чтоб при тех вечеринках никаких непорядков и противных указом поступок, и шуму, и драк не происходило, а на русских комедиях в чернеческое и прочее касающееся до духовных персон платье не наряжались и по улицам в таком же и в прочем приличном к комедиям ни в каком, нарядясь, не ходили и не ездили».
Указ императрицы, разумеется, никто обсуждать не осмеливался. Однако и он не мог заставить всех благожелательно смотреть на поступки Федора Волкова и близких ему людей. И неизвестно, что послужило — обычный ли для Ярославля разбой или ненависть к актерам — причиной того, что избитыми оказались товарищ Федора Григорьевича Яков Попов и один из братьев Волковых — Алексей с женой. Избили их, когда шли они домой с представления, «производившегося» в доме купца Григория Серова.
«... Едучи мимо нас, лентовой же фабрики содержатель Григорий Гурьев с фабрищиками его в троих санях,— сообщал в своей челобитной Елизавете сын ярославского заводчика Егор Холшевников, бывший вместе с избиваемыми актерами,— помянутого Волкова жену запрягом сшибли с ног и, с головы убор сбив, хотели было подхватить.. . Человек с двадцать, выхватя из саней дубины, показанных Волкова, Крепышова и других, идущих с комедии людей, били, да и при том и меня зашибли в нос до крови. А содержатель тех воров фабрищиков Гурьев, выскача ж из саней, чем людей бил и кусал зубами, причем и меня, схватя за волосы, укусил персты до крови».

* * *

Несмотря на вое трудности и препятствия, Федор Григорьевич не отступился. Многое на первых порах способствует ему. Полученное после смерти отчима наследство. Близкие сердцу друзья, готовые вместе с ним идти на любые жертвы, лишь бы стать русскими лицедеями. И своя, русская драматургия — первые пьесы Сумарокова, написанные звучными стихами на родном языке. Как далеко ушли они от примитивных схем школьных драм, убогих церковных мистерий и от бездарных переделок наивных «гисторических» романов.
Вскоре рождается мысль открыть настоящий, совсем как у иностранцев, театр.
В строительство театра Федор Григорьевич вкладывает немалую долю своих собственных средств. Но их не хватает. Тогда прибегает он к помощи зрителей. «Каждый из них, — сообщает первый биограф Федора Григорьевича Н. И. Новиков, — согласился дать по некоторому числу денег на построение нового театра, который старанием г. Волкова и по-строен, и столь был пространен, что мог помещать в себе до 1000 человек».
Федор Григорьевич имел верных помощников. Как только приехал он из Москвы, потянулась к нему молодежь, беспокойная, ко всему любопытная. Братья за семь лет выросли, возмужали: младшему, Григорию, и то ко времени смерти Полушкина исполнилось тринадцать лет. Все они стараниями отчима были обучены. Товарищи их тоже им были под стать. Иван Дмитревский и Алексей Попов после учебы в Ростовской семинарии, как и Семен Куклин, служили писчиками в Ярославской провинциальной канцелярии. Там же дослужились до чина канцеляриста Иван Иконников с Яковом Поповым. Иван вел «приходные денежной казне и прочие за-писные книги», а Яков считал приход и расход денежной казне, а также ведал «секретными и другими нужными делами».
Все они и стали первыми ярославскими профессиональными актерами.
Дело затевалось Федором Григорьевичем нешуточное. Это были не просто любительские выступления в частном доме. Созданный театр требовал неустанного руководства и наблюдения, не говоря уже о постоянном вложении денег.
Кем только не был здесь Федор Григорьевич: и режиссером, и художником, и строителем, и композитором, и главным актером, и основным содержателем, а возможно, и драматургом! Театр отнимал у него все больше и больше времени, завладевал всеми его устремлениями. Но чем больше души, времени, денег отдавал он театру, тем меньше оставалось у него их для управления заводами. А без души каждое дело мертво. И постепенно полушкинские заводы начали приходить в упадок.
Федор Григорьевич не слушал ни отеческих наставлений старых приятелей Полушкина — опытных заводских дельцов, ни дружеских советов своих сверстников — юных преуспевающих купцов. Постепенно все более и более отстранялся он от управления заводами, передав его брату Алексею. А тот хоть и Волков, да далеко ему было до Федора Григорьевича: ни деловой хватки, ни острого ума, ни широкого размаха, ни серьезных знаний он не имел. Где уж ему было успешно продолжить полушкинское дело!
Положение на заводах ухудшалось. Денег становилось все меньше. Сборы в театре не могли быть большими: билеты на спектакли были платными, однако стоили они всего лишь от одной до пяти копеек. На постоянную помощь помещиков да воеводы тоже вряд ли приходилось рассчитывать. Но Федор Григорьевич не думал сдаваться. Театральное.дело вольных ярославских комедиантов ширилось, росло. Слухи о нем достигли до самого Петербурга. И это решило его судьбу.

* * *

Вскоре, словно в сказке, произошло событие, о котором не мог не заговорить весь Ярославль. К удивлению и друзей, и недоброжелателей Волкова, 12 января 1751 года прискакал из Петербурга посланный императрицей подпоручик Дашков. Он привез указ с повелением, чтобы «ярославских купцов Федора Григорьева сына Волкова, он же и Полушкин, с братьями Гаврилом и Григорьем (которые в Ярославле со-держат театр и играют комедии) и кто им для того еще потребны будут, привезть в Санкт-Петербург. . . и что надлежать будет для скорейшего оных людей и принадлежащего им платья сюда привозу, под оное дать ямские подводы и на них из казны прогонные деньги...»
По прибытии Дашкова в Ярославль Федора Григорьевича срочно вызвали в Провинциальную канцелярию и объявили ему повеление императрицы. Предложили немедленно сообщить, кого он возьмет с собой в Петербург и сколько «ему потребно ямских подвод». Времени раздумывать у Федора Григорьевича не было. Он сразу сообщил Провинциальной канцелярии, что «ко отправлению-де с ним в Санкт-Петербург, сверх братей его, Гаврилы и Григория, потребны к комедии... канцеляристы Иван Иконников, Яков Попов, Писчик Семен Куклин, присланные из Ростовской консистории в Ярославскую провинциальную канцелярию для определе-ние, из церковников Иван Дмитревский, Алексей Попов, ярославец, посадский человек Семен Скочков, да жительствующие в Ярославле из малороссийцев Демьян Галик, Яков Шумский. А под своз де их платья надлежит ямских 19 подвод, шестеры сани, болковни, 6 рогож, веревок 50 сажен».
И пока канцеляристы Иван Иконников и Яков Попов торопливо передавали свои денежные, «секретные и другие нужные дела» копиисту Ивану Маложенкову и канцеляристу Николаю Дьяконову, товарищи их спешно готовились к отъезду. Актеров обязали собраться за один день.
На следующее утро назначен был отъезд. Подпоручик Дашков получил от ярославской канцелярии на всю актерскую братию 123 рубля прогонных до Петербурга, и ярославцы, погрузившись на подводы, отправились в дальний путь, сопровождаемые любопытными взглядами встречных горо-жан и крестьян.


 

ГРИМАСЫ САНКТ-ПЕТЕРБУРГА

Императрица Елизавета Петровна с нетерпением ожидала ярославских комедиантов.
1752 год старый Зимний дворец встретил пышными празднествами. Знатным дамам, фрейлинам и благородным кавалерам были посланы объявления: «Ее императорское величество изволила указать: наступающего 1-го числа Генваря, то есть в Новый год, при Высочайшем Дворе ее императорского величества быть торжеству против прежнего».
Дежурный камер-фурьер едва успевал записывать в «церемониальный, банкетный и походный журнал» одно за другим развлечения императрицы. Банкетный стол, бал, маскарад, французская комедия, итальянская интермедия сменяли друг друга. Елизавета Петровна любила повеселиться. Недаром потомки иронически окрестили ее время «веселым веком веселой императрицы».
Но среди всевозможных увеселений не было одного — представлений русских актеров.
«Во всех странах театр, — гласил старинный энциклопедический лексикон, — был верным мерилом просвещения и духа времени». Это уже хорошо понимала Елизавета Петровна и всячески старалась приобщить своих придворных к театральному искусству. По ее приказанию было выстроено несколько оперных домов. Во всех дворцах имелись либо специальные помещения для сценических представлений, либо переносный театр. Она содержала целый штат певчих, которые не только пели церковные хоры, но и участвовали в выступлениях иностранных трупп. Из Италии и Франции выписывались театральные художники, бутафоры, механики. Декорации и костюмы, созданные ими, отличались изощренной выдумкой и богатством.
Долгое время театр при Елизавете Петровне был строго сословным. Зрители на представления иностранных актеров допускались по специальным билетам. Посещать спектакли имели право только дворяне, и сидели они на определенных императрицей местах, согласно своему дворянскому положению.
За непосещение спектаклей полагался штраф — до 50 рублей, сумма по тому времени немалая. Уклонившиеся смотреть игру актеров подвергались нареканиям императрицы. Елизавета Петровна зорко следила за теми, кто нарушает ее повеление, и не раз выражала неудовольствие своим статс-дамам, посмевшим не явиться на представление комедии или оперы.
Но дворяне посещали спектакли иностранцев не очень охотно. В большинстве своем малообразованные, не знавшие иностранных языков, они плохо понимали аллегорический смысл итальянских опер, остроумные реплики французских комедий. Все это было чуждо тогда русским нравам и привлекало лишь внешней зрелищной стороной.
Иностранные труппы, несмотря на всю свою технику, профессиональное мастерство, не могли заменить русского театра. А потребность именно в русском театре росла с каждым днем.
Правда, был у Елизаветы Петровны свой придворный полулюбительский театр, на сцене которого играли кадеты Сухопутного шляхетного корпуса. Руководил ими русский сочинитель Александр Петрович Сумароков. Начали они выступать в самом начале 1750 года. Играли в течение двух лет, представляя главным образом произведения Сумарокова, со стремительной поспешностью создавшего несколько трагедий и комедий.
Но выступлениям кадетов скоро должен был наступить конец. Занятые в спектакле выпускники корпуса подходили к окончанию учебы. Наступало время расстаться им со своим увлечением театром. Вот тогда-то на смену кадетам и вызвала ярославских актеров императрица.
Услышала об ярославском театре она от своего ближайшего советника обер-прокурора князя Трубецкого. А ему сообщил о ярославцах сенатский экзекутор Игнатьев, который незадолго до этого посетил их город по делам винного откупа. Елизавета Петровна нрава была крутого. «Лебедь белая» царевна, внешность которой воспевали приезжие ино-странцы, она давно уже превратилась в дородную, увядшую, хотя все еще молодящуюся женщину. Женщину неглупую, но властную, капризную, не знающую удержу в своих изменчивых желаниях. Никаких возражений себе она не терпела и исполнения желаний своих откладывать не любила.
Немедленно приказала она доставить в Петербург Федора Волкова и его товарищей. Во исполнение ее указа срочно снарядили сенатской роты подпоручика Дашкова, выдали ему подводы да прогонные деньги и послали в Ярославль. И пока посланный императрицы мчался по ухабам заснеженных дорог, сама она продолжала праздновать первые дни 1752 года.

* * *

В Петербург ярославцы попали не сразу. Как только они приехали на последнюю перед столицей станцию Славянку, встретил их там сенатской роты сержант Лодыженский. Ему приказал туда выехать князь Трубецкой и «смотреть там недреманным оком», «дабы не проехали комедианты». Лодыженский передал Дашкову повеление князя везти ярославских актеров не в Петербург, а в Царское Село, где им следовало дожидаться приезда императрицы. «И ежели е. и. в. в Село Царское прибыть еще не изволит, то ему, Дашкову, объявя сей приказ, чтоб он и с ними, комедиантами, в Царском Селе, не ездя из оного, дожидался приказу...»
Что побудило Елизавету изменить свое первоначальное намерение, до сих пор остается загадкой. Характер у императрицы был непостоянный, и решения свои она часто меняла.
Через день после того как отдано было приказание Лодыженскому, 21 января, она отправилась в Царское Село. Но пробыла там недолго. Вскоре, вернувшись в Петербург, она снова собралась туда и осталась там на целых три дня.
По-видимому, именно тогда и предстали впервые перед ней ярославцы, привезшие поставленные ими трагедии Сумарокова «Хорев», «Синав и Трувор», «Гамлет» и одну из пьес школьного театра.
Представления ярославских актеров не понравились избалованной императрице. В отличие от «благородной» манеры кадетов, игра ярославцев, как впоследствии скажет Н. И. Новиков, «было только что природная и не весьма украшенная искусством». Да и сами ярославские актеры — заводчики да приказные, а то и просто посадские люди, лишенные внешнего лоска и. изящной одежды,— разительно отличались своей безыскусственной простотой от ее изнеженного и манерного двора. И все же, посмотревши игру ярославских комедиантов, Елизавета приказала им готовиться к выступлениям в Петербурге.
В то время там существовало несколько театральных помещений. Помимо придворного театра в самом Зимнем дворце на берегу Невы отстроен был новый Оперный дом у Еловой рощи. В распоряжении императрицы находились также и более скромный комедиантский дом на Царицыном лугу у Летнего сада, и небольшой дом немецких комедиантов на Большой Морской улице.
Имеются предположения, что первое выступление ярославцев состоялось в одном из императорских Оперных домов 4 февраля 1752 года. Достоверно же известно, что они дважды выступали в Доме немецких комедиантов.
О том, что императрица приказала выступать ярославцам в Немецком театре, свидетельствует подписанный ею указ. В указе говорилось, что, когда будут там играть ярославские жители, использовать лишь «свечи сальные, так и плошки с салом же», а более дорогие восковые свечи и плошки зажечь лишь в случае «ее императорского величества присутствия», получив их от «обретающегося при оперном е. и. в. доме майора Степана Рамбура», с давних времен ведавшего костюмами, декорациями и бутафорией придворного театра.
Восковые свечи потребовались довольно скоро. Приведенный указ был подписан 4 февраля, а 6 числа Елизавета Петровна, как записал дежурный генерал-адъютант, «соизволила иметь выход на немецкую комедию, где представлена была на российском языке ярославцами трагедия, которая началась пополудни в восьмом часу и продолжалась пополудни ж до 11-го часа». 9 февраля она вторично посетила представление ярославских актеров в Немецком театре, которые опять исполняли трагедию.
Вскоре наступил великий пост, во время которого всякие светские развлечения, в том числе и театральные, были запрещены. «Веселый» двор Елизаветы погрузился в уныние. Но тут снова вспомнили об ярославских актерах. В их репертуаре имелась мистерия митрополита Дмитрия Ростовского «О покаянии грешного человека», смотреть которую во время поста Елизавета не посчитала грехом.
«18 числа марта, — сообщает камер-фурьерский журнал,— пополудни в обыкновенное время, в присутствии ее императорского величества и некоторых знатных персон, а не публично, отправлялась ярославцами Русская комедия: «О покаянии грешного человека».

* * *

Трагически мрачный, в черной одежде, испещренной названиями совершенных грехов, появлялся Грешник. Навстречу ему выходила Совесть, одетая в белое платье, украшенное цветами. Она протягивала ему зеркало, в котором он видел свои грехи. Грешник пытался предать их забвению, он отворачивался от обличающего стекла. Но куда бы ни направил он взора, всюду перед ним снова возникала Совесть с зеркалом в руках. Грешник впадал в отчаяние, он начинал роптать.
В глубине сцены возникал облик Ангела-хранителя. Грешник бросался к нему, моля о прощении. Непреклонным жестом отвергал Ангел его моления.
На смену Ангелу выбегали веселые черти. Они звали Грешника с собой в ад и уговаривали не печалиться. Он начинал было колебаться. Но тут Праведник с обоюдоострым мечом изгонял дьявольское отродье и направлял на путь истинный грешного человека.
Стеная и скорбя, Грешник падал на колени и молил о прощении. К нему приближался Ангел. Грехи один за другим спадали с одежды, и она становилась белоснежной.
На верху сцены проплывали облака. На них восседала Надежда. Слышалось пение хора. По окончании пения Ангел- хранитель вступал в спор с Дьяволом и с помощью Правосудия изгонял его.
А Грешник все еще усердно молился. Огненное пламя освещало его голову. Из бездны ада доносились завывания чертей и стенания грешников. Пение ангелов заглушало их.
Облака снова спускались на землю и расходились в разные стороны. Ангелы принимали возносящуюся к небу душу Грешника. Пение их слышалось все громче и громче...

* * *

Спектакль ярославцев не выходил за рамки мистерий — обычных церковных представлений. Актеры с пафосом произносили длинные и витиеватые монологи. Душа Грешника изображалась гипсовой фигурой, небо — в виде нарисованных облаков, расходящихся в разные стороны. Никаких сложных машин, позволяющих достигать сценических трюков, здесь не было.
Правда, по предположениям исследователей Грешника исполнял сам Федор Григорьевич. И, зная его одаренность, можно представить, что играл он свою роль темпераментно и эмоционально.
Но мистерия остается мистерией. И сколько ни вкладывал бы в нее души Федор Волков, ее холодные скучные монологи, ее назидательный наивный сюжет не могли дать возможность актеру раскрыть в полную меру свое дарование.
...«Кающийся грешник» оказался последним спектаклем ярославской труппы. Во время поста играть им больше не разрешили. А тут еще случилось несчастье — кто-то из ярославцев заболел «горячкой», и актеры, поселенные в отдаленной части города — Смольном дворе, были фактически отрезаны от всей жизни Петербурга.
Елизавета Петровна панически страшилась всяких заболеваний. Она постаралась всячески оградиться от «заразного» места, приказав не отпускать из Смольного, где находились принадлежавшие ей огороды, «ко двору ее величества огурцов и прочего... пока болезнующие горячкой ярославские комедианты совершенно от той болезни освободятся». «Осво-бодиться от болезни» ярославцам оказалось не так-то легко, и уже в конце мая Елизавета Петровна предложила своему лейб-медику Бургаве, на всякий случай, еще раз осмотреть ярославских комедиантов.
Но и после этого положение ярославских актеров оставалось неопределенным. Лишь 18 июля императрица «соизволила указать взятых из Ярославля актеров заводчика Федора Волкова, писчиков — Ивана Дмитревского, Алексея Попова оставить здесь, а канцеляристов Ивана Иконникова, Якова Попова, заводчиков Гаврилу да Григорья Волковых, писчика Семена Куклина, малороссийцев Демьяна Галика, Якова Шуйского ежели похотят, отправить обратно в Ярославль».
Судьба волковской труппы была решена.
Елизавета Петровна обошлась с ярославцами довольно милостиво. Троих—видимо, понравившихся, — как упоминалось в указе, она оставила в Петербурге. Канцеляристов Ивана Иконникова и Якова Попова пожаловала в следующий чин — в регистраторы — и послала служить обратно в ярославскую Провинциальную канцелярию. Младшим Вол-ковым и Семену Куклину просто-напросто приказала выехать в родной город, а Якову Шумскому да Демьяну Галину, как «малороссийцам», были выданы паспорта, «для свободного их в России жития».
Только не так уж сладка была эта царская милость. Молодых ярославских актеров насильственно вырвали из родного города, отторгли от любимого театра. Из семи месяцев пребывания в Петербурге четыре они находились в полном бездействии и неизвестности, какова будет их судьба. И вот теперь дружная труппа ярославских «охотников» безжалостно раскалывалась и, по существу, уничтожалась. Возвращение в отчий дом не могло быть безболезненным. Можно представить себе, сколько злорадных нареканий должны были получить возвратившиеся назад в Ярославль бывшие актеры. И какой урон должно было принести их возвращение трудному и благородному делу внедрения театра в жизнь простого народа, которое так успешно начал Федор Григорьевич Волков.

* * *

Оставшиеся в Петербурге Федор Григорьевич, Иван Дмитревский и Алексей Попов еще некоторое время были не у дел. Жили они по-прежнему в Смольном и ожидали новых распоряжений императрицы.
Вместе с ними пребывали и Григорий Волков с Яковом Шумским, не захотевшие вернуться в Ярославль.
24 августа 1752 года «всемилостивейшая государыня... указать соизволила Правительствующему Сенату двор бывшего Михаила Головкина, что на Васильевском острову каменной со всем строением, состоящей ныне под ведением Канцелярии конфискации, отдать немедленно в ведомоство Канцелярии от строений».
Дом этот скоро Канцелярией от строений был переделан и стал называться Российским комедиальным домом.
«Того же 1752 года, — как сообщал автор старинного «Дополнения к описанию Петербурга», — учрежден на Васильевском острове в Третьей линии на берегу, в доме Головкином, Оперный дом, в котором отправляются действия новых опер на пробу через оперлетов из российских людей производимых, опробовав все в доме, действуют на публичном театре в присутствии самой императорской особы». В нем, как уже говорилось, и нашли себе пристанище бывшие ярославские актеры — два брата Волковы и, по всей видимости, Шумский.
Судьба товарищей Федора Григорьевича, Ивана Дмитревского и Алексея Попова, тоже была скоро решена. Они, вслед за «спавшими с голосу» певчими, были определены в Сухопутный шляхетный корпус. Там надлежало им обучаться французскому и немецкому языкам, танцевать и рисовать, а также получать знания, «смотря из них кто к которой науке охоту и понятие оказывать будет, кроме экзерцицей воинских».
Почему одновременно с ними императрица не направила в кадетский корпус и Федора Григорьевича с Григорием— ответить трудно. Может быть, потому, что Григория она вообще не хотела оставлять в Петербурге, а Федора Григорьевича сочла уже достаточно образованным.
Братья Волковы стали именоваться российскими актерами. Именно в это время, посещая комедиальный дом, и познакомился с ними Антон Лосенко.
Головкинский особняк встретил актеров неприветливо. Театральный зал в нем был небольшой: 250 метров площади предназначалось для зрителей и столько же для сцены. Никаких специальных приспособлений он не имел, играть в нем было неудобно. Местоположение его тоже оставляло желать много лучшего.
Давно прошло время, когда Петр I, основывая город на Неве, хотел сделать центральной частью его Васильевский остров. По истечении почти полувека центр столицы прочно утвердился на другом берегу. Там возвышались громады царских дворцов, вырастали дворянские особняки, появлялись все новые и новые дома «обывателей».
Головкинский дом, когда-то гордо стоящий рядом с палатами первого градоначальника Петербурга Меншикова, оказался в невыгодном положении. Он был отделен Невой от центральных улиц и не мог собрать много зрителей. Когда же Нева начинала замерзать и понтонный мост, соединяющий Васильевский остров с Адмиралтейской стороной, переставал действовать, доступа к комедиальному дому с населенной части Петербурга вообще не было.
Русская труппа, не имевшая ни постоянного руководителя, ни определенного состава, бедствовала и успеха достигнуть не могла. Вместе со всей труппой бедствовали и братья Волковы. Санкт-Петербург показал им свои первые гримасы.


 

РОССИЙСКОГО ТЕАТРА ПЕРВЫЙ КОМЕДИАНТ

«Вольными актерами» братья Волковы пробыли недолго. Уже в феврале 1754 года Елизавета Петровна, не найдя им применения, приказала их тоже определить для обучения в кадетский корпус «и во всем как содержать, так и обучать против находящихся ныне при том корпусе певчих и комедиантов» (то есть бывших товарищей Волковых — Дмитрев-ского и Попова).
Причем, в отличие от последних, Волковым определялось жалованье: Федору Григорьевичу 100 рублей в год, а Григорию 50.
Так и стали ярославский заводчик Федор Волков со своим меньшим братом Григорием учениками Сухопутного шляхетного кадетского корпуса, выпустившего на своем веку немало образованных и прогрессивных людей.
«Что ж касается до самого г. Волкова, — скажет о нем Н. И. Новиков, — то он, будучи уже обучен, упражнялся более в чтении полезных книг для его искусства, в рисованье, музыке и в просвещении своего знания всем тем, чего ему еще недоставало...
Одним словом, в бытность свою в кадетском корпусе употреблял он все старания выйти из оного просвещеннейшим; в чем и успел совершенно».
Однако пробыть в Сухопутном шляхетном корпусе Федору Григорьевичу довелось недолго.
С января 1755 года (то есть через год после поступления братьев Волковых в корпус) он и его товарищи начали выступать на придворной сцене, а 20 марта того же года было отдано распоряжение: двух певчих—Петра Власьева и Евстафия Григорьева, «також и четырех человек комедиантов, который трагедии и прочее на театре уже представляют, в классы ходить не принуждать, а когда они свободу иметь будут и в классы для обучения ходить пожелают, то им в том не препятствовать».
Некоторое время Федор Григорьевич продолжал совершенствоваться в нёмецком языке, в танцах, музыке и фехтовании, то есть в Тех науках, которые ему в первую очередь были нужны как актеру; но все его помыслы были сосредоточены на другом.
30 августа 1756 года Елизавета Петровна издала указ о создании русского театра: «Повелели мы ныне учредить русской для представления трагедий и комедий театр, для которого отдать Головкинский каменный дом... А для оного повелено набрать актеров и актрис: актеров из обучающихся певчих и ярославцев в кадетском корпусе, которые к тому будут надобны, а в дополнение еще к ним актеров из других неслужащих людей, также актрис приличное число».
Во главе театра поставили Александра Петровича Сумарокова, широко образованного человека, автора поэтических и драматических произведений, влюбленного в сцену. Лучшего директора русской труппы нечего было и желать.
Главным же комедиантом русской труппы явился Федор Григорьевич Волков. Поначалу все казалось радужным. На содержание театра отпускались деньги. Труппе отвели постоянное помещение для представлений. Для наблюдения за театральным зданием был назначен специальный надзиратель — бывший копиист Дьяконов, получивший в связи с новым назначением (как об этом сообщал указ) чин «армейского подпоручика».
Спектакли должны были быть платными.
Труппа определялась небольшая — всего двенадцать человек, но разрешалось набирать новых актеров и даже актрис.
Вскоре в Петербурге появились афиши, в которых сообщалось, что труппа Российского театра начинает свои выступления и что пропуск будет «по билетам, в партер и в нижние ложи билетам цена 2 рубля, а в верхние ложи рубль. Билеты будут выдаваны в доме, где Русской театр, на Васильевском острову в третьей линии на берегу большой Невы в Головкинском доме. Выдача билетов прежде представления кончится в четыре часа пополудни, а представление начнется в шесть часов, о чем желателям оное видеть объявляется. Господские и прочие гражданские служители в ливрее ни без билетов ни с билетами впущены не будут».
Но прошли первые спектакли, и радужное настроение начало постепенно рассеиваться. С каждым днем родившейся русской труппе стали заявлять о себе все большие и большие трудности.
Прежде всего, из восьми певчих оказались способными к актерской деятельности всего четверо. Остальных пришлось под предлогом «неимения места» отпустить, и они вынуждены были бить челом императрице о «всещедром» ее призрении (что не могло понравиться Елизавете, прочившей всех обучавшихся певчих на комедиантскую стезю). Из четверых же других один (и, видимо, самый способный из всех) — Петр Сухомлинов — незадолго до организации театра опозорил себя и попал под караул. Он украл из покоев А. Г. Разумовского золотую табакерку, осыпанную бриллиантами, разломал ее и решил поменять часть бриллиантов на клавикорды, а несколько других продал «да отдал долгу два рубля, купил двое чулки нитяные, а прочие на булки, на яблоки» издержал. Кража его раскрылась, и он не только (как хотел о том просить Разумовского) обратно ко двору не попал, но и не был на первых порах взят в труппу Российского театра.
Таким образом, вначале актеров оказалось под руководством Сумарокова всего семеро: Федор и Григорий Волковы, Дмитревский, Попов, Уманов, Сичкарев и Татищев. Набрать же новых комедиантов и комедианток сразу не удалось. Да на новых актеров понадобились бы и новые средства. А де-нег было очень мало.
Елизавета Петровна, издав указ о создании русской труппы, не очень-то расщедрилась. На содержание театра было назначено всего 5000 рублей. Из них 1000 рублей шло на жалованье директора, а 250 — надзирателя. Положение, в которое был поставлен неокрепший, не вставший еще на ноги русский театр, оказалось очень тяжелым. Выдаваемых Придворной конторой денег едва-едва могло хватить на повседневные расходы труппы и мизерную оплату актеров. Но нужны были и новые костюмы, и новые декорации, и сложная по тем временам машинерия. Разве мог их иметь русский театр на деньги, которые он получал от Придворной конторы? Выручка же от продажи билетов шла в казну. Впрочем, выручка от спек-таклей была небольшая. Театр, находившийся на Васильевском острове, посещался плохо.
В таких условиях ни о каком соревновании с иностранными придворными труппами, получавшими на свое содержание по 20—25 тысяч в год, и думать не приходилось.
Русский театр не имел даже постоянных музыкантов. Он вынужден был довольствоваться оркестром, обслуживавшим придворные маскарады, до которых императрица все еще была большой охотницей.
Тут было на что сетовать Сумарокову, не так давно еще ставившему с кадетами спектакли совсем в иных условиях. Там императрица собственноручно украшала бриллиантами выступающих актеров. А здесь не то что бриллианты, стекляшек не на что было купить.
Денег не хватало не только на костюмы, но даже на сальные свечи и плошки. О восковой же «иллюминации», освещающей представления иностранцев, русским актерам и не мечталось.
Трудности, которые испытывал вновь рожденный театр, не могли не сказаться и на положении его актеров. Скудное жалованье, которое они получали, выдавали им с перебоями. Положение в обществе они занимали низкое, хотя по полученным знаниям они были ничуть не ниже, а даже выше многих дворян. Жили все в том же Головкинском доме. Но денег на прожитие и на мало-мальски приличную одежду им хватать не могло.?
Прошло всего четыре месяца после учреждения российской сцены, а Сумароков уже с отчаянием писал фавориту императрицы И. И. Шувалову: «...А я сижу, не имея платья актерам, будто бы театра не было. . . Обещанную мною комедию надобно мне сделать в свободных мыслях, которых я не имею... А в таких обстоятельствах, в каких я теперь, полу-чить хороших мыслей никак неудобно. . . Помилуйте меня и сделайте конец, милостивый г[осуда]рь, или постарайтесь меня от моего места освободить. . .»
Вслед за одним письмом последовали другие, одно другого горше и отчаяннее:
«Никто не может требовать, чтобы русский театр основался, ежели толикие трудности не пресекутся», — 29 апреля 1757 года.
«Нет ни одного дня комедии, в который не только человек не был возмущен в таких обстоятельствах, ангел бы колебался... Жаль только того, что... не можем работать, да и актеров ни актрис сыскать без указу нельзя, а которые и определены. . . отходом мне стращают», — 7 января 1758 года.
«От начала учреждения театра ни одного представления еще не было, которое бы миновалося без превеликих трудностей, не приносящих никому плода»,— 19 мая 1758 года.
Обязанностей же у директора первого русского театра было не счесть. По собственным словам Сумарокова, он должен был: «делать публикации по всем командам. Делать репетиции и проч. Посылать... по статистов. Посылать к машинисту. Делать распорядок о пропуске. Посылать по караул». Самое же главное — сочинять трагедии и комедии, без которых не мог существовать русский театр. Но этого, самого главного, и не в силах был делать вечно расстроенный директор.
При таких «хлопотных и всем бесполезных обстоятельствах», писал Сумароков тому же Шувалову, он «лишен всех поэтических мыслей» и не может «ничего зачать к удовольствию двора и публики».
И вероятно, не окажись в труппе человека спокойного, энергичного, не менее Сумарокова любящего театр, но гораздо более жизнестойкого и способного преодолевать препятствия, вряд ли Российский театр сумел бы устоять.
Федору Григорьевичу Волкову приходилось нелегко.
Болезненно самолюбивый, невероятно вспыльчивый, Сумароков бывал и дерзок, и невыдержан, а в запальчивости и несправедлив. Он всегда находился с кем-нибудь в состоянии «войны». Постоянно бранился с родными, знакомыми, с актерами, с Шуваловым и даже с императрицей. О вечных распрях его с Ломоносовым сочинялись легенды. Своим невоз-держанным языком он ежедневно наживал новых врагов.
В обществе о нем ходили анекдоты. Во многих из них не было вымысла. Рассказывали, что однажды Сумароков в бешенстве помчался за своим камердинером с обнаженной шпагой и не заметил, как попал в пруд. Говорили о том, как смешон русский поэт, когда гоняется за мухами, мешающими ему писать, или бранится с разносчиками, выкрикивающими у его окон названия товаров. Светские сплетники распространяли и более злые слухи: будто бы проклят Сумароков за скверный нрав родителями, будто бы измучил тяжелым характером жену.

Кто рыж, плешив, мигун, заика и картав,
Не может быти в том никак хороший нрав, —

так язвительно написал о Сумарокове в эпиграмме его злейший недруг и литературный противник В. К. Тредиаковский, которого сам он незадолго до этого не менее зло осмеял в комедии «Трессотиниус».
Он страстно любил сцену, но был нетерпелив и несговорчив во всех делах. Ненавидел тиранию, а сам бывал порою несносно деспотичен и чванливо кичился своим дворянством.
Правда, ссорясь с актерами, он ссорился и с вышестоящими; он не боялся писать вызывающие письма даже Шувалову, горячо отстаивая интересы русской труппы.
В результате его неустанных хлопот Российскому театру в 1757 году было разрешено играть (сначала по четвергам, а потом и в те дни «когда опер, французских комедий и интермедий представлено не будет») на придворной сцене — в принадлежащих императрице Оперных домах.
Спектакли и здесь были платными и публичными. Об этом извещало объявление, помещенное в тот год в «Санкт- Петербургских ведомостях»: «По четвергам будут на большом театре, что у летнего дому, представляемы русские трагедии и комедии, и будут зачинаться всегда неотменно в шесть часов пополудни. Цена та ж, которая была прежде».
Русская труппа смогла наконец вздохнуть свободнее. Представления давались в благоустроенных театрах, на оживленной Адмиралтейской стороне, а не на отдаленном Васильевском острове. Сборы разрешено было не отчислять в казну, а собирать самим.
Но тут начались новые препятствия и новые огорчения. Дни, отданные для выступлений русских актеров, часто оказывались занятыми иностранными труппами. Деньги, которые должны были поступать в пользу русской труппы, собирать оказалось не так-то просто. Театральных костюмов недоставало.
«Это место для меня всех лучше, ежели бы только до сочинения и представления касалось, — утверждал в письме Шувалову Сумароков, — а сборы толь противны мне и несродственны, что я сам себя стыжусь, я не антрепренер — дворянин и офицер, и стихотворец сверх того».
Федор Григорьевич Волков не был ни дворянином, ни офицером, не почитался он и как стихотворец. Поэтому вся «черная» работа падала на него.
Российский театр пополнился новыми силами. Пришли в труппу и женщины — первые русские актрисы: Аграфена Мусина-Пушкина (ставшая женой Ивана Дмитревского), Мария Волкова (на ней был женат брат Федора Григорьевича— Григорий), Елизавета Билау, Анна Тихонова. Вновь к ярославским товарищам примкнул Яков Шумский. Поступили в театр Михаил Чулков, Иван Соколов, Николай Михайлов. Кое-кто из певчих отсеялся. Но вся труппа за два года значительно расширилась.
Появились и новые сложности. Российские актеры все еще выступали то в одном, то в другом театре без заранее определенного помещения, без своих декораций и необходимых костюмов. Играть русской труппе приходилось и в Российском театре, и в Большом оперном доме, и в Оперном доме на Царицыном лугу, и на Придворном театре во вновь построенном в 1755 году временном деревянном Зимнем дворце на берегу Мойки и Невской перспективы, куда в ожидании перестройки Зимнего дворца на Неве переехала Елизавета. Чаще всего играли «для народа» за деньги. Иногда играли и для двора.
Ставили главным образом трагедии Сумарокова: «Хорев», «Синав и Трувор», «Гамлет», «Семира», «Димиза», «Пустынник». Играли и комедии: переводные — Мольера («Скапиновы обманы», «Тартюф», «Мещанин во дворянстве», «Жорж Данден» и другие), Гольдберга («Гордость и бедность»), Данкура, Руссо и русские.
Репертуар был большой и серьезный. Русская публика познавала то, что позднее назовут классикой.
Приобщение это не было легким и безболезненным. Российская труппа имела самых различных зрителей. Одни с жадным интересом и сочувственным восторгом внимали пылким монологам трагедий и насмешливым репликам комедий. Другие с наивным любопытством «привыкали» к непонятному им еще зрелищу. Третьи (а их тоже было достаточно) с высокомерным недоверием смотрели на театральные «забавы» и «производивших» их комедиантов.
Нередко во время действий трагедии раздавался неуместный и развязный смех какого-нибудь знатного невежи. Порой заезжий помещик, не теряя времени даром, под аккомпанемент тираноборческих монологов сек своего слугу около самого театра, и крик провинившегося заглушал слова актера.
В стоячем партере без устали грызли орехи и яблоки, а то и «на кулачки» бились. В ложах вооруженные лорнетами дамы и кавалеры часто смотрели не на сцену, а на публику и громко, не считаясь с актерами, переговаривались между собой.
И все же уроки; которые получали зрители в театре, приносили свои плоды. Русская публика постепенно приобщалась к сценическому искусству. Под действием театра развивались умы, совершался сложный процесс «катарсиса» — «очищение» душ самих зрителей через «сострадание» к судьбе сценических героев. В этом с древних времен люди видели цель и назначение искусства. Это как основу основ сценического «действа» провозглашал и Сумароков, призывая актеров «принудить чувствовать чужие нам напасти и к добродетели направить наши страсти».

* * *

Вся жизнь Федора Григорьевича была безраздельно отдана русскому театру. Он не имел семьи. Не стремился к почестям.
Всегда уравновешенный, спокойный, немного замкнутый, трезво оценивающий события, Федор Григорьевич был разумом и душой русской сцены.
Четверка ярославцев составила основное ядро созданной труппы. Федор Григорьевич пользовался среди них непререкаемым авторитетом. И не только как самый талантливый и ведущий исполнитель главных ролей, но и как старший товарищ, «Российского театра Первый комедиант». Так все чаще и чаще называли его теперь.
Он поражал своих современников благородной одухотворенностью красивого лица, величавым достоинством манер и в то же время страстностью актерского дарования.
«Жития был трезвого, — говорил о Волкове Новиков, — и строгой добродетели».
В жизни обычно сдержанный, взвешивающий каждое слово, не терпящий пустословия и цветов красноречия, на сцене он давал волю своему «бешеному» темпераменту. Особенно славился он произнесением огромных монологов, столь характерных для героев трагедий того времени. Он умел вдохнуть подлинную жизнь в них.
Мы не знаем точно, какие роли в это время исполнял он. До нас дошли лишь предположения биографов да тексты пьес, в которых мог играть Волков.
Но Федор Григорьевич, несомненно, играл благородных героев трагедий Сумарокова.
Прямодушного, честного, горячо влюбленного в пленную царевну русского княжича Хорева. Исполнившего бранный долг и погибшего из-за легковерия и жестокости брата своего — российского князя Кия.
Одного из первых русских Гамлетов. Гамлета Сумарокова, лишенного философских раздумий шекспировского героя, но такого же яростного противника несправедливости и тирании. Гамлета-мстителя, выполнившего свой долг перед убитым отцом и народом.
Правдолюбивого, исполненного благородства Трувора. Покончившего самоубийством во имя долга, будучи не в силах вынести разлуку со своей возлюбленной Ильменой. Той, которую любил и властитель Новгорода коварный Синав, обрекший их на разлуку.
Страстного и нежного возлюбленного боярской дочери Димизы Ярополка, мужественно борющегося за свое чувство. Ярополка, восставшего против отца — могущественного и жестокого российского князя.
И наконец, киевского князя Оскольда в трагедии Сумарокова «Семира». Непокорного, мятежного, плененного завоевавшим киевские земли правителем российского престола Олегом, но до конца оставшегося верным своему долгу.
Трагическую музу, «прелюбезную Мельпомену» Федор Григорьевич, так же как и Сумароков, ставил выше комедийной музы Талии. Русская комедия того времени осмеивала нравы, людские пороки, но не подымалась еще до острых политических проблем, которые уже ставила трагедия Сумарокова.
Разумеется, комедия была ближе к повседневному быту, понятнее простому народу. Современники считали Волкова не только трагическим, но и превосходным комедийным актером.
И все же славу ему принесли трагические роли. Да и русский театр тех лет вошел в историю прежде всего как театр трагический, театр благородных гражданских чувств и высоких патриотических идей.

* * *

Сумароков высоко ценил Федора Григорьевича как актера. Свои произведения конца 50-х годов («Димиза», «Новые лавры», «Прибежище добродетели») он писал, в значительной мере рассчитывая на данные актера. Но отношения между ними продолжали оставаться неровными. Мнительный, обидчивый директор Российского театра ревниво следил за успехами своего помощника.
Положение Сумарокова в театре становилось все более и более непрочным. Своими язвительными выпадами, бесконечными жалобами по поводу бедственного положения Российского театра он надоел Елизавете Петровне.
К тому же и намеки, которые он делал в своих трагедиях, раздражали императрицу. В них Сумароков подчеркивал, что потворство монарха собственным низменным страстям ведет к несчастью его подданных. И хотя в трагедиях этих всегда велся разговор об идеальном государе, под которым якобы подразумевалась сама Елизавета Петровна, она не могла не понимать истинного смысла направленных против нее ядовитых стрел.
И все же Сумароков упорно продолжал добиваться намеченной цели. Он хотел, чтобы Российский театр перешел на придворную сцену. Это избавило бы русских комедиантов от постоянных мытарств, от забот о Денежных сборах, о шитье костюмов. Но это совершенно лишало их самостоятельности, что вряд ли могло нравиться Федору Григорьевичу и его товарищам, стремившимся еще со времен Ярославля играть перед такими же, как они сами, простыми людьми.
На этот раз победа осталась за Сумароковым. В январе 1759 года ему удалось добиться указа Елизаветы, которая «изволила указать русского театра комедиантам и прочим, кто при оном находится. . . отныне быть в ведомстве Придворной конторы и именоваться им придворными».
На содержание российской труппы прибавлялось 3000 рублей. Актерам было увеличено жалованье, положение их сделалось более прочным. «Смотрители» стали допускаться на представления бесплатно. Но характер Российского театра резко изменился. Он терял свою общедоступность. Он полностью, даже в выборе репертуара, теперь зависел от Придворной конторы и возглавлявшего ее Карла Сиверса.

* * *

Федор Григорьевич не пал духом, не стал понапрасну сражаться с ветряными мельницами. С присущим ему достоинством принял он звание Первого придворного актера, что само по себе считалось немалой честью.
Теперь российской труппе приходилось выступать не только со своим постоянным репертуаром в Оперных домах, но и принимать участие в создании пышных придворных зрелищ.
То было время, когда Россия участвовала в так называемой Семилетней войне с Пруссией. Воевали русские успешно. Жизнь при дворе Елизаветы превратилась в сплошной праздник. Увеселения следовали за увеселениями.
На одном из празднеств были показаны «Новые лавры» — «торжественное представление» с балетом и прологом, поставленное по либретто Сумарокова и прославляющее победу русских войск над прусскими в бою при Франкфурте.
Федор Григорьевич играл роль Марса — древнего могучего бога войны.
Мужество россов, их верность отечеству и чести восхвалялись в высокопарных словах. В подчеркнуто торжественный, панегирический монолог нужно было вложить много чувства, чтобы он прозвучал проникновенно и страстно. Но тем и славен был Первый актер Российского театра, что возвышенные, порой ходульные, шедшие от разума слова он окрашивал такой благородной страстью, что они трогали сердца, восхищали душу, пробуждали возвышенное в людях, побеждали низменное в них.
В не менее торжественном, чем «Новые лавры», драм-балете «Прибежище добродетели», написанном все тем же Сумароковым и поставленном знаменитым австрийским балетмейстером Гильфердингом, Федор Григорьевич исполнял роль вождя индейцев Американца.
И здесь борьба с тиранией. И здесь герой — жертва несправедливости и жестокости. И здесь гибель человека, не захотевшего потерять достоинство и честь. Все это, по-видимому, было близко Первому актеру, все это было основной его творческой темой.
Популярность Федора Григорьевича росла с каждым днем, «Г. Волков, — писал о нем Новиков, — показал свои дарования в полном уже сиянии, и тогда-то увидели в нем великого актера».

* * *

Положение же директора Российского театра Сумарокова ухудшалось. Он без конца ссорился с гофмаршалом Сиверсом. Продолжал писать резкие желчные послания И. И. Шувалову. Не получая желанных результатов, он вымещал свои обиды на ни в чем не повинных актерах и, в первую очередь, на Волкове с Дмитревским.
«Я прошу только о том, — досадуя и обижаясь, писал он в одном из писем Шувалову, — что ежели я заслужил быть отброшен от театра, так по крайней мере, чтобы без продолжения это сделано было... За мои по театру труды, которыя кажется мне больше, нежели то, что Волков шишаки сделал, и у Волкова в команде быти мне нельзя, а просить, чтобы я отрешен был от театра, я не буду прежде, покамест не сойду с ума».
В своих письмах Шувалову Сумароков то требовал отставки, то угрожал, что, если его отставят, он «сочинителем», во всяком случае, драматическим перестанет быть. Он клялся в том своей честью, своей фамилией, надеясь, что угроза эта испугает Елизавету и он сумеет отстоять себя как директора театра.
Однако после очередного письма летом 1761 года отставка его была принята, ему было сохранено жалованье и приказано, «имея свободу от должностей, усугубить свое прилежание в сочинениях, которые сколь ему чести, столь всем любящим чтение, удовольствия приносить будут».
Слова о «прилежании в сочинениях» звучали издевательски. В пылу гнева Сумароков метал гром и молнии против своих обидчиков. Но он был отходчив. И страстно любил театр. И оставаться сторонним наблюдателем долго не мог.
К тому же Российский театр продолжал играть его сочинения. Нерасторжимую связь Сумарокова с русской сиеной не смогли разорвать никакие указы. Даже тот, который обижал его лично и лишал возможности непосредственно влиять на дела русского театра.

* * *

Руководство труппой Российского театра фактически перешло к Федору Григорьевичу.
Русская труппа придворного театра продолжала расширяться. Федор Григорьевич получал все больше и больше полномочий. Однако и он должен был беспрекословно подчиняться Придворной конторе. И он продолжал быть свидетелем бесчинств и тирании невежественного елизаветинского окружения.
Безудержная роскошь двора, который, по уверениям иностранцев, превосходил в своем богатстве даже Версаль. Великолепные дворцы царицы и ее вельмож, надменно стоящие по обе стороны Адмиралтейства на берегу Невы. Возникающие словно по волшебству дома фаворитов на Невской перспективе.
И совсем рядом — дикие пустыри, сырые леса, полутемные низкие помещения. Только три улицы имели каменные мостовые, в остальных (да и то не во всех) были лишь деревянные настилы. Жалкая жизнь петербургских обывателей. Нищая одежда, холодные жилища, болотный климат.
Посреди унылой, царящей на улицах нищеты яркие выезды праздных вельмож. Позолоченные кареты, запряженные шестеркой лошадей. Выглядывающие из карет лица изнеженных дам в огромных пудреных париках — нарумяненные, набеленные, насурьмленные, с обязательными мушками. Тяжелые парчовые, сшитые на иноземный лад робы с фижмами по бокам, с большими и малыми шлейфами. И сверкающие бриллианты, драгоценные камни, жемчуга — повсюду, и у мужчин, и у женщин: на одежде, на шляпах, на табакерках, на кольцах.
Петербург окно в Европу. Кунсткамера — первый русский музей. Академия наук. Шляхетный корпус. Типографии. Книжная лавка. Оперные дома. Группа образованных и прогрессивных дворян. Появление просвещенных разночинцев. И невежественный полуграмотный двор. И темная масса людей, суеверно и боязливо взирающих на окружающий мир.
Тираноборческие монологи со сцены. Призывы к гуманности, справедливости, всеобщему благоденствию. Воспевание императрицы, якобы несущей своим подданным благополучие, веселье, радость. И мрачные картины крепостного ярма. Унижение человека человеком. Продажа и убийства крепостных рабов. Наказание плетьми, битье батогами, вздергивание на дыбу городских обитателей. Дикий возглас: «Слово и дело!» Мучение и пытки Тайной канцелярии.
В сыне костромского купца, заброшенного судьбой в царские палаты, зрел, может быть, не всегда даже до конца осознанный протест. Далеко ушло время, когда Федор Григорьевич со своими товарищами с душевным трепетом ждал первой встречи с русской «государыней». Он увидел «всемилостивейшую» императрицу во всем ее жалком великолепии. Он узрел прихоти и интриги ее двора. Он познал цену вельможным вершителям судеб народных.

Всадника хвалят: хорош молодец!
Хвалят другие: хорош жеребец!
Полно, не спорьте: и конь и детина,
Оба красивы, да оба скотина!

В эпиграмме, сочиненной им, слышались и горечь разочарования, и непримиримость приговора.
Но он познал и другое. Он сблизился с людьми мыслящими, образованными, которые не могли мириться с бесчеловечной несправедливостью окружающей их жизни. Они не протестовали против существующей власти. Они верили в возможность разумного управления страной монархом. Но они хотели господства разума и ненавидели тиранию.
Русский писатель Н. Мотонис, литератор Г. Козицкий, будущие сочинители известных комических опер А. Аблесимов и М. Попов, художник-гравер Е. Чемесов. Все они были людьми просвещенными, любящими искусство и литературу.
Федор Григорьевич относился к ним с нескрываемым уважением. «С первого взгляда казался он несколько суров и угрюм, — подчеркивал Новиков, — но сие исчезало, когда находился он с хорошими своими приятелями, с которыми умел он обходиться, и услаждать беседу разумными и острыми шутками... Друзей имел немногих, но наилучших, и сам был друг совершенный, великодушный, бескорыстный и любящий вспомоществовать».
Им мог поверять он свои сомнения, разочарования, раздумья. И не им ли посвящал он песню, в которой протест против раззолоченного и гнилого века Елизаветы слышался в воспевании вымышленного истинно золотого века «старого» времени:

Станем, братцы, петь старую песню,
Как живали в первом веке люди.
О    златые золотые веки!
В вас счастливо жили человеки.
Землю в части тогда не делили,
Ни раздоров, ни войны не знали.
Так, как ныне солнцем все довольны,
Так довольны были все землею.
Злата, меди, серебра с железом
Не ковали ни в ружье, ни в деньги,
Не гордились и не унижались,
Были равны все и благородны.
Все свободны, все были богаты,
Все служили, все повелевали.
Их языком сердце говорило,
И в устах их правда обитала.
На сердцах их был закон написан,
Сам, что хочешь, то желай другому.
Страх, почтенье неизвестны были,
Лишь любовь их правила сердцами.
Так прямые жили человеки...
Те минули золотые веки!


 

ЗАТЕРЯВШАЯСЯ МИНЕРВА

Вскоре после описанных событий и пришлось встретиться Лосенко с Волковым.
Два года пробыл тогда Антон Павлович в Париже. Известия туда приходили с опозданием. Смерть Елизаветы Петровны. Недолговечное царствование Петра III. Воцарение Екатерины II. Одна весть сменяла другую. И вдруг неожиданный вызов Лосенко в Россию. Хорошо еще были скоплены деньги — удалось по сходной цене купить коляску и отправиться в ней на родную сторону. В своей коляске куда лучше и спокойнее.
Приехав в Петербург, сразу же услышал разговоры о предстоящих коронационных празднествах в Москве. В белокаменную столицу новогодней ночью 1763 года отправился и он, Антон Лосенко. Здесь, в Москве, и начал писать портрет Федора Волкова.
Федор Григорьевич возглавлял подготовку огромной карнавальной процессии. Устроена она должна была быть в начале февраля 1763 года, на масленой неделе. К празднованию масленицы приурочивались народные гулянья. Разрешались представления любителей-актеров, которых называли «охотниками». К празднованию масленицы был приурочен и маскарад, призванный прославить восшествие на престол великой княгини Екатерины Алексеевны, ставшей императрицей Ека-териной И.

* * *

Не легок был путь ее к престолу. Немецкая принцесса из захудалого рода, София-Августа-Фредерика, нареченная при крещении в православную веру Екатериной Алексеевной, прибыла в Россию в 1744 году. Было ей в ту пору четырнадцать лет. Здесь, в холодной и хмурой Московии, сочеталась она браком с племянником императрицы Елизаветы, голштин-ским принцем Карлом-Петром-Ульрихом. Хилый, болезненный, бессильный, с детства отличался он тщеславным высокомерием, презрением ко всему русскому, не знающими границ капризами.
Екатерина Алексеевна ненавидела своего мужа не меньше, чем ненавидел он ее. Их обоих терпеть не могла тетка Петра — царствующая императрица Елизавета. И всех их связывал русский трон. Трон, где восседала Елизавета Петровна, который готовился занять великий князь Петр Федорович и на который с вожделением поглядывала Екатерина Алексеевна, родившая будущего наследника престола — Павла.
И вот наконец трон освободился. 25 декабря 1761 года скончалась Елизавета. Шесть недель простоял ее гроб в деревянном Зимнем дворце на углу Невской перспективы и Мойки для «прощания с народом». И все шесть недель появлялась у гроба одетая в глубокий траур великая княгиня Екатерина Алексеевна, картинно молящаяся и проливающая слезу у тела «тетушки» — на обозрение многочисленным зрителям. Великая княгиня была умна и понимала, как завоевать себе популярность. Она с немецкой точностью исполняла все русские обычаи, хотя в душе нередко смеялась над ними.
Иначе вел себя ее супруг, занявший престол. Петр III не заигрывал с русским народом. Он не стал скрывать своего презрения к нему. Он заключил невыгодный для России мир с Пруссией и готов был в угоду прусскому королю начать никому не нужную войну с Данией. Он одел русских солдат в немецкие мундиры, ввел каждодневную воинскую муштру. Он стремился навязать России чуждую ей религию и иноземные обычаи.
Это был жалкий, злобный, невежественный и неумный тиран, самодурствам которого не было предела.
А кругом кипели страсти, возникали заговоры. Братья Орловы вербовали сторонников возведения на престол Екатерины Алексеевны. Им, бесшабашным, отчаянным, промотавшим свое состояние, терять было нечего. Азартные игроки, они ставили свою жизнь на карту, надеясь выиграть огромный куш.
Федор Григорьевич вместе с братом оказался среди заговорщиков. Привела Волковых к заговору, разумеется, не общность интересов с Орловыми.
Уродливые стороны жизни России при Петре III стали подчеркнуто явными. Тирания и гнет беззастенчиво откровенными. Ненависть императора к русской жизни грозила новыми бедами подвластному ему государству. Ждать и терпеть больше не было сил. Екатерина же Алексеевна «проповедовала» в близком ей кругу идеи просвещенной монархии...
Судьба на этот раз благоприятствовала Волковым. Свершился переворот. Посыпались царские милости. Братья Волковы получили дворянство и семьсот душ по указу от 3 августа 1762 года, который открывался фамилией самого Григория Орлова. Волковы завершали список награжденных.
Перед Федором Григорьевичем открылась придворная карьера. Ему, как новоявленному дворянину, полагалось носить благородную шпагу. Но он, по-видимому, совсем не случайно предпочел ей бутафорский кинжал.
Вскоре после переворота, 10 июля 1762 года, ему объявили повеление новой императрицы: «Е. и. в. изволила указать. .. придворного российского театра комедиантам к представлению на придворном театре в Москве во время высочайшего присутствия е. и. в. изготовить лучшие комедии и трагедии и ко оным принадлежащие речи твердить заблаговре-менно, ибо оные комедианты для того взяты быть имеют в Москву и о том соизволила указать российского театра первому актеру Федору Волкову объявить, чтоб он в том приложил свое старание...»
Федор Григорьевич приложил свое старание. И, блестяще подготовив карнавальную процессию, доказал, что могут совершить театральные «труба, личина и кинжал».

* * *

Коронационные празднества начались 22 сентября 1762 и продолжались до начала февраля 1763 года. Вся Москва была охвачена подготовкой к грандиозному зрелищу карнавального шествия.
В середине января по Москве были расклеены объявления, которые извещали, что «сего месяца 30, февраля I и 2, то есть в четверток, субботу и воскресенье по улицам Большой Немецкой, по обеим Басманным, по Мясницкой и Покровке от 10 часов утра за полдни будет ездить большой маскарад, названный «Торжествующая Минерва», в которой изъявится Гнусность пороков и Слава добродетели. По возвращении оного к горам, начнут кататься, на сделанном на то театре представят народу разные игралища, пляски, комедии кукольные, гокус-покус и разные телодвижения, станут доставать деньги своим проворством; охотники бегаться на лошадях и прочее. Кто оное видеть желает, могут туда собираться и кататься с гор во всю неделю масленицы, с утра и до ночи, в маске или без маски, кто как похочет, всякого звания люди».
24 января Московской полицмейстерской канцелярией был определен маршрут, по которому должны были идти участники карнавала: «от гор чрез Салтыков мост по Ново-Немецкой слободе и по обеим Басманным, по Мясницкой, даже до Никольского мосту, а с того мосту поворотятся мимо Ильинских ворот по Покровке и по Старой Басманной, даже до Го-ловинского двора».
Наступил день карнавала. Одетые по-праздничному москвичи хлынули на улицы.
Дни были холодными, морозными. Но народная толпа собралась с раннего утра и разрасталась с каждым часом. Устраивался кто где мог: стояли на деревянных мостках, сидели на заборах, смотрели в окна. Сама императрица наблюдала за маскарадной процессией из углового фонаря-балкона в доме И. И. Бецкого.
И вот показался на колеснице, которую везли «тигры», Бахус, окруженный сатирами. Они ехали на козлах, на свиньях, на ослах. Красноносые пьяницы тащили откупщиков, сидящих на бочке. Молодые парни, тренькающие на балалайках, гудящие на рылях и волынках, сопровождали целовальников, стоящих за кабацкими стойками.
Один порок сменялся другим. На потеху народа бились кулачные бойцы, изображая несогласие. Плясали цыгане и цыганки, представляя обман. Проплелось на осле невежество. За праздностью и злословием протащились ленивые.
Нелепо ломаясь, проехали ябедники. Со знаменами «Зав- тре» важно прошествовали крючкотворы.
Проковыляла хромая правда на костылях, с переломанными судейскими весами. На обозрение зрителей были вытащены «кривосуд обиралов», «взятколюб обдиралов» и другие ненавистные народу «пакостники», рассеивающие крапивное семя.
И за всеми ними медленно проехали обобранные с пустыми мешками.
Развратникам, картежникам, лжецам, спесивым и тщеславным, скупым и расточительным — всем досталось на маскараде. Многочисленные толпы народа, на ходу подхватывая незатейливые мотивы сатирических песен, от души потешались над неправедными судьями, богатыми бездельниками, гнусными доносчиками и взяточниками.
Поистине народным, как бы вобравшим в себя и выступления скоморохов, и балаганные представления ярмарочных акробатов, и острые шутки раешников, и насмешливый юмор кукольников, был этот маскарад.
Заканчивался он более торжественными сценами. За пороками следовали достоинства. Мифологические бог Вулкан с Циклопами готовили гром. Проезжал Юпитер, за ним — Астрея, богиня, якобы когда-то жившая на земле и вознесшаяся на небо. Аполлон на Парнасе беседовал с музами. Провозили добродетельных стариков в белом платье, венчанных лаврами. Верхом на лошади скакали герои и философы. Пели отроки с оливковыми ветвями в руках.
Наконец появлялась богиня мудрости и справедливости — торжествующая Минерва, призванная олицетворять саму императрицу Екатерину II, с благосклонным вниманием взирающую со своего балкона на маскарад.
Заканчивалась процессия хором, обращенным к Минерве:

Ликовствуйте днесь,
Ликовствуйте здесь,
Воздух, и земля, и воды:
Веселитеся, народы;
Матерь ваша Россы вам,
Затворила Яна храм.
О Церера, и Помона, и прекрасна Флора,
Получайте днесь,
Получайте здесь,
Без препятства дар солнечного взора!

Но как трудно было добраться простому человеку до смысла финального хора, с его аллегорическими Янами, Церерами, Помонами и Флорами, так и все заключительные сцены, изображающие золотой век, якобы наступающий в России, оставались непонятными массе зрителей маскарада и вызывали лишь ее любопытство и удивление.
Торжествующая Минерва, холодная римская богиня, чуждая простому русскому народу, затерялась среди знакомых ему и таких запоминающихся кривосудов, взятколюбов, обираловых и обдираловых. И «золотой век Астреи» — век высшей справедливости и добродетели, о наступлении которого хотела Екатерина провозгласить, запомнился народу, прежде всего, как век обид, невежества, лжи, пьянства, разврата и неравенства.

* * *

Хотел ли этого Федор Григорьевич? Являясь автором либретто и главным руководителем маскарада «Торжествующая Минерва», стремился ли к этому сознательно? Вряд ли.
По-видимому, он верил в просвещенную монархию так же, как верили в нее и другие передовые его современники. При доброй воле монарха, утверждали они, может наступить золотой век справедливости. Будет ли такой просвещенной правительницей Екатерина II? Во времена воцарения ее на престол им трудно было ответить на этот вопрос. Она любила говорить о гуманной власти монархов. Покровительствовала наукам, художествам и всячески подчеркивала свою преданность русскому народу.
Ее лицемерным рассуждениям поверили даже такие искушенные философы, как Вольтер и Дидро, отнюдь не сразу понявшие цену ее либерализма. «Просвещеннейшей» называли ее на первых порах передовые люди России. Неудивительно, что и Федор Григорьевич мог поверить обещаниям только что взошедшей на престол императрицы.
И все-таки не мог он не видеть и того, что награды шли щедрым потоком лишь ее приверженцам. Что все обещания народу пока что обернулись лишь ничтожным снижением цены на соль. Что пороки продолжают процветать, а доносы, мздоимство, разврат, фаворитизм по-прежнему определяют придворную жизнь. И молчать об этом он тоже не мог.
Веселой и торжественной, безобидно смеющейся над общечеловеческими недостатками и утверждающей незыблемую власть монархии хотела увидеть карнавальную процессию Екатерина. Внешне сюжетная схема маскарада так и выглядела. Стихи, написанные поэтом Херасковым, поясняли смысл происходящего в нем — нехорошо пить, быть невеждой, попусту враждовать, обманывать, развратничать, брать взятки, играть в карты:

Такой жестокой вред во всех пороках зрим;
И страждет так от них, кто вверит душу им.

Во всех несчастьях людей виноваты они сами. Но теперь, когда на российскую землю вновь вступает золотой век Астреи, в жилище поборовших пороки людей придет «красной рай, науки мир и добродетель».
Такова была заданная канва маскарада. Однако на ней оказались вышиты совсем другие узоры. В заранее определенную схему ворвалась народная стихия. Она перемешала краски, заострила до неузнаваемости рисунок, уничтожила скучную гармонию внешнего построения и заиграла более ядовитыми и яркими сочетаниями. Худосочные абстрактные пороки наполнились конкретной социальной плотью и победили надуманную бестелесную «добродетель». В оторванный от действительности маскарад пришла неподкупная правда.
Ее привели за собой появившиеся в маскараде обираловы, обдираловы, кривосудовы, напыщенные и развратные богачи, обобранные бедняки и другие, словно вырванные из жизни персонажи. Ее привнесли актеры-простолюдины, игравшие в острой сатирической манере народных зрелищ. Ее подчеркнули и сочиненные Сумароковым хоральные песни, исполняемые на легко запоминающиеся, простые мотивы.
Песни эти были не безобидны. Порой они достаточно ясно намекали, что не так уж все благополучно в наступающем веке «вновь сошедшей Астреи», и что не абстрактные пороки — виновники людских невзгод и несчастий, а вполне конкретные их носители и источники.
Чего стоил хотя бы хор пьяниц с их уверением:

Отечеству служим мы более всех,
И более всех
Достойны утех...

Не менее остро звучал и «Хор к обману», насмешливо утверждавший:

Пусть мошенник шарит, не велико дело;
Срезана мошонка, государство цело...

и явно намекающий, что мошенниками-то являются приказной-крючкотворец, люто гонящий правду, да откупщик усердный, откупающий в прибыль тому же «государству» воду.
Еще более смелым и многозначительным был так называемый «Хор к превратному свету», где приплывающая из-за «полночного моря» Собака рассказывала Соловью, что многое хулы там, за морем, достойно:

Я бы рассказати то умела,
Если бы сатиры петь я смела,
А теперь я пети не желаю,
Только на пороки я полаю.

Намек и здесь оказывался достаточно красноречив. Известен другой текст «Хора к превратному свету», где сатирическая направленность была куда более явной.
В хоре этом прилетевшая из-за моря Синица говорила:

За морем почтенныя люди
Шеи назад не загибают,
Люди от них не погибают.
В землю денег за морем не прячут.
С крестьян там кожи не сдирают.
Деревень на карты там не ставят,
За морем людьми не торгуют...
Сильные бессильных там не давят,
Пред больших бояр лампады не ставят.
Все дворянские дети там во школах...
Лести за морем не слышно,
Подлости за морем не видно...
Все люди за морем трудятся,
Все там отечеству служат;
Лучше работящий там крестьянин,
Нежель господин тунеядец;
Лучше не расчесаны кудри,
Нежели парик на болване...

Рассказ Синицы не понравился при дворе, и ее не допустили на маскарад. Но отголоски птичьего «пения» нашли свое выражение в «лае» Собаки, которая попала на карнавальную процессию, разумеется, не без ведома основного «изобретателя» маскарада Волкова.
Это, как и приглашение впавшего в опалу и при новой императрице Сумарокова, как и включение в либретто «крамольных» хоров, говорило отнюдь не о благочинных взглядах Федора Григорьевича.
Он мечтал о золотом веке Астреи, но он видел и окружающую российскую действительность с ее рабством крепостных, деспотизмом имущих, бесправием бедняков.
Поэтому-то вместе с абстрактными аллегориями и добродетельными символами на коронационный праздник пришли затмившие их народные образы мятежного балаганного искусства, острые слова сатирических песен, насмешливые скоморошьи потехи.

* * *

Маскарад продолжался три дня. Все эти дни Федор Григорьевич находился на ногах. Морозы стояли крепкие. Маскарадная же процессия, растянувшаяся на несколько верст, требовала его постоянного присутствия и наблюдения.
Федор Григорьевич разъезжал на коне, отдавал приказания многочисленным актерам, распоряжался по поводу костюмов, следил за декорациями, двигавшимися на колесницах и санных повозках. От нервного возбуждения он не чувствовал ни утомления, ни усталости, ни холодного февральского ветра. За все это ему пришлось расплатиться. Получив простуду, он почувствовал после маскарада постоянное не-домогание. Затем слег, заболев «воспалительной горячкой».
«Однако ж, — свидетельствует Новиков... — удалось ему сыграть один только раз в трагедии Семире роль Оскольда в Москве, чем и окончил игру свою и жизнь... На конец сделался у него в животе антонов огонь, от чего и скончался 1763 года апреля 4 дня на 35 году от рождения, к великому и общему всех сожалению».
На похороны и «поминовение» Федора Григорьевича двор выдал 1350 рублей. Тело Ф. Г. Волкова, по словам Новикова, было «с великолепною и богатою церемониею погребено в присутствии знатнейших придворных кавалеров и великого множества людей различного состояния...»
Русские люди прощались со своим соотечественником, заслужившим славу не ратным мечом и не дворянской шпагой, а оружием комедиантов — «кинжалом Мельпомены».
Незадолго до смерти и запечатлел Волкова А. П. Лосенко. После кончины Федора Григорьевича Евграф Чемесов выгравировал его портрет с трогательной надписью: «Желая сохранить память сего мужа, вырезал я сие лицо его изображение со вручением оного Николаю Николаевичу Мотонису и Григорию Васильевичу Козицкому, по завещанию его самого, любезного моего и их друга». Друзья горестно переживали смерть Федора Григорьевича. Преисполненной искреннего сожаления была элегия на его кончину А. П. Сумарокова, посвященная И. А. Дмитревскому.
Русские актеры оплакивали кончину своего славного собрата. И все же актер, хотя бы и Первый, — не императорская особа. На сцене придворного театра никто не приостановил спектаклей. Жизнь Российского театра продолжалась. Но, пожалуй, именно это и было самым дорогим памятником Первому его актеру и основателю.

* * *

А портрет, созданный Антоном Павловичем Лосенко, сохранил облик актера в веках. Федор Григорьевич изображен на нем в накинутом на плечи театральном плаще. В руках у него трагическая маска, бутафорский кинжал. Поза актера эффектна, складки на одежде подчеркнуто декоративны.
В то же время есть что-то в этом портрете, заставляющее вглядываться в него пристальнее и пристальнее. Лицо изображенного человека притягивает к себе. Открытое, честное, задумчивое, с едва заметной умной и грустной улыбкой. Мужественное и доброе, простое и благородное.
Портрет поражает гармонией и естественностью. Простота уживается в нем рядом с парадностью, жизненная правдивость с пышной условностью. Художник создал обобщенный образ актера — борца, гражданина, человека, отдавшего жизнь благородному делу просвещения своего народа. Условные средства классицизма, которыми пользовался живописец, сделали изображение нарочито приподнятым, откровенно воз-вышенным. Но не таким ли, поставленным на героические котурны, было искусство и самого Ф. Г. Волкова?
Каждый подлинный художник стремится к жизненной правде. Каждый век правду искусства видит по-своему. Лосенко, Волков и Сумароков жили во времена классицизма. Отказываясь от бытовых деталей, не владея тонкими психологическими переходами, они стремились к укрупненному, всегда облагороженному изображению. От их творчества неотъемлема ясная аллегория, прозрачный злободневный намек, обращение к образам русской истории и древней мифологии, как способам характеристики современных им людей и событий. Но средствами чуждого нам искусства они добивались высокой его гражданственности, активного воздействия на своих современников. За такое искусство — действенное и страстное — боролся Федор Григорьевич Волков, утверждая в России театр. Именно таким — мужественным, прямодушным, мудрым, сильным — запечатлел его самого живописец Лосенко. Таким и останется он в веках: актер с душою героя, гордо и смело смотрящий вперед, с трагической маской и кинжалом в руках —кинжалом Мельпомены.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования