Общение

Сейчас 472 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

РОССИЙСКОГО ТЕАТРА ПЕРВЫЙ КОМЕДИАНТ

«Вольными актерами» братья Волковы пробыли недолго. Уже в феврале 1754 года Елизавета Петровна, не найдя им применения, приказала их тоже определить для обучения в кадетский корпус «и во всем как содержать, так и обучать против находящихся ныне при том корпусе певчих и комедиантов» (то есть бывших товарищей Волковых — Дмитрев-ского и Попова).
Причем, в отличие от последних, Волковым определялось жалованье: Федору Григорьевичу 100 рублей в год, а Григорию 50.
Так и стали ярославский заводчик Федор Волков со своим меньшим братом Григорием учениками Сухопутного шляхетного кадетского корпуса, выпустившего на своем веку немало образованных и прогрессивных людей.
«Что ж касается до самого г. Волкова, — скажет о нем Н. И. Новиков, — то он, будучи уже обучен, упражнялся более в чтении полезных книг для его искусства, в рисованье, музыке и в просвещении своего знания всем тем, чего ему еще недоставало...
Одним словом, в бытность свою в кадетском корпусе употреблял он все старания выйти из оного просвещеннейшим; в чем и успел совершенно».
Однако пробыть в Сухопутном шляхетном корпусе Федору Григорьевичу довелось недолго.
С января 1755 года (то есть через год после поступления братьев Волковых в корпус) он и его товарищи начали выступать на придворной сцене, а 20 марта того же года было отдано распоряжение: двух певчих—Петра Власьева и Евстафия Григорьева, «також и четырех человек комедиантов, который трагедии и прочее на театре уже представляют, в классы ходить не принуждать, а когда они свободу иметь будут и в классы для обучения ходить пожелают, то им в том не препятствовать».
Некоторое время Федор Григорьевич продолжал совершенствоваться в нёмецком языке, в танцах, музыке и фехтовании, то есть в Тех науках, которые ему в первую очередь были нужны как актеру; но все его помыслы были сосредоточены на другом.
30 августа 1756 года Елизавета Петровна издала указ о создании русского театра: «Повелели мы ныне учредить русской для представления трагедий и комедий театр, для которого отдать Головкинский каменный дом... А для оного повелено набрать актеров и актрис: актеров из обучающихся певчих и ярославцев в кадетском корпусе, которые к тому будут надобны, а в дополнение еще к ним актеров из других неслужащих людей, также актрис приличное число».
Во главе театра поставили Александра Петровича Сумарокова, широко образованного человека, автора поэтических и драматических произведений, влюбленного в сцену. Лучшего директора русской труппы нечего было и желать.
Главным же комедиантом русской труппы явился Федор Григорьевич Волков. Поначалу все казалось радужным. На содержание театра отпускались деньги. Труппе отвели постоянное помещение для представлений. Для наблюдения за театральным зданием был назначен специальный надзиратель — бывший копиист Дьяконов, получивший в связи с новым назначением (как об этом сообщал указ) чин «армейского подпоручика».
Спектакли должны были быть платными.
Труппа определялась небольшая — всего двенадцать человек, но разрешалось набирать новых актеров и даже актрис.
Вскоре в Петербурге появились афиши, в которых сообщалось, что труппа Российского театра начинает свои выступления и что пропуск будет «по билетам, в партер и в нижние ложи билетам цена 2 рубля, а в верхние ложи рубль. Билеты будут выдаваны в доме, где Русской театр, на Васильевском острову в третьей линии на берегу большой Невы в Головкинском доме. Выдача билетов прежде представления кончится в четыре часа пополудни, а представление начнется в шесть часов, о чем желателям оное видеть объявляется. Господские и прочие гражданские служители в ливрее ни без билетов ни с билетами впущены не будут».
Но прошли первые спектакли, и радужное настроение начало постепенно рассеиваться. С каждым днем родившейся русской труппе стали заявлять о себе все большие и большие трудности.
Прежде всего, из восьми певчих оказались способными к актерской деятельности всего четверо. Остальных пришлось под предлогом «неимения места» отпустить, и они вынуждены были бить челом императрице о «всещедром» ее призрении (что не могло понравиться Елизавете, прочившей всех обучавшихся певчих на комедиантскую стезю). Из четверых же других один (и, видимо, самый способный из всех) — Петр Сухомлинов — незадолго до организации театра опозорил себя и попал под караул. Он украл из покоев А. Г. Разумовского золотую табакерку, осыпанную бриллиантами, разломал ее и решил поменять часть бриллиантов на клавикорды, а несколько других продал «да отдал долгу два рубля, купил двое чулки нитяные, а прочие на булки, на яблоки» издержал. Кража его раскрылась, и он не только (как хотел о том просить Разумовского) обратно ко двору не попал, но и не был на первых порах взят в труппу Российского театра.
Таким образом, вначале актеров оказалось под руководством Сумарокова всего семеро: Федор и Григорий Волковы, Дмитревский, Попов, Уманов, Сичкарев и Татищев. Набрать же новых комедиантов и комедианток сразу не удалось. Да на новых актеров понадобились бы и новые средства. А де-нег было очень мало.
Елизавета Петровна, издав указ о создании русской труппы, не очень-то расщедрилась. На содержание театра было назначено всего 5000 рублей. Из них 1000 рублей шло на жалованье директора, а 250 — надзирателя. Положение, в которое был поставлен неокрепший, не вставший еще на ноги русский театр, оказалось очень тяжелым. Выдаваемых Придворной конторой денег едва-едва могло хватить на повседневные расходы труппы и мизерную оплату актеров. Но нужны были и новые костюмы, и новые декорации, и сложная по тем временам машинерия. Разве мог их иметь русский театр на деньги, которые он получал от Придворной конторы? Выручка же от продажи билетов шла в казну. Впрочем, выручка от спек-таклей была небольшая. Театр, находившийся на Васильевском острове, посещался плохо.
В таких условиях ни о каком соревновании с иностранными придворными труппами, получавшими на свое содержание по 20—25 тысяч в год, и думать не приходилось.
Русский театр не имел даже постоянных музыкантов. Он вынужден был довольствоваться оркестром, обслуживавшим придворные маскарады, до которых императрица все еще была большой охотницей.
Тут было на что сетовать Сумарокову, не так давно еще ставившему с кадетами спектакли совсем в иных условиях. Там императрица собственноручно украшала бриллиантами выступающих актеров. А здесь не то что бриллианты, стекляшек не на что было купить.
Денег не хватало не только на костюмы, но даже на сальные свечи и плошки. О восковой же «иллюминации», освещающей представления иностранцев, русским актерам и не мечталось.
Трудности, которые испытывал вновь рожденный театр, не могли не сказаться и на положении его актеров. Скудное жалованье, которое они получали, выдавали им с перебоями. Положение в обществе они занимали низкое, хотя по полученным знаниям они были ничуть не ниже, а даже выше многих дворян. Жили все в том же Головкинском доме. Но денег на прожитие и на мало-мальски приличную одежду им хватать не могло.?
Прошло всего четыре месяца после учреждения российской сцены, а Сумароков уже с отчаянием писал фавориту императрицы И. И. Шувалову: «...А я сижу, не имея платья актерам, будто бы театра не было. . . Обещанную мною комедию надобно мне сделать в свободных мыслях, которых я не имею... А в таких обстоятельствах, в каких я теперь, полу-чить хороших мыслей никак неудобно. . . Помилуйте меня и сделайте конец, милостивый г[осуда]рь, или постарайтесь меня от моего места освободить. . .»
Вслед за одним письмом последовали другие, одно другого горше и отчаяннее:
«Никто не может требовать, чтобы русский театр основался, ежели толикие трудности не пресекутся», — 29 апреля 1757 года.
«Нет ни одного дня комедии, в который не только человек не был возмущен в таких обстоятельствах, ангел бы колебался... Жаль только того, что... не можем работать, да и актеров ни актрис сыскать без указу нельзя, а которые и определены. . . отходом мне стращают», — 7 января 1758 года.
«От начала учреждения театра ни одного представления еще не было, которое бы миновалося без превеликих трудностей, не приносящих никому плода»,— 19 мая 1758 года.
Обязанностей же у директора первого русского театра было не счесть. По собственным словам Сумарокова, он должен был: «делать публикации по всем командам. Делать репетиции и проч. Посылать... по статистов. Посылать к машинисту. Делать распорядок о пропуске. Посылать по караул». Самое же главное — сочинять трагедии и комедии, без которых не мог существовать русский театр. Но этого, самого главного, и не в силах был делать вечно расстроенный директор.
При таких «хлопотных и всем бесполезных обстоятельствах», писал Сумароков тому же Шувалову, он «лишен всех поэтических мыслей» и не может «ничего зачать к удовольствию двора и публики».
И вероятно, не окажись в труппе человека спокойного, энергичного, не менее Сумарокова любящего театр, но гораздо более жизнестойкого и способного преодолевать препятствия, вряд ли Российский театр сумел бы устоять.
Федору Григорьевичу Волкову приходилось нелегко.
Болезненно самолюбивый, невероятно вспыльчивый, Сумароков бывал и дерзок, и невыдержан, а в запальчивости и несправедлив. Он всегда находился с кем-нибудь в состоянии «войны». Постоянно бранился с родными, знакомыми, с актерами, с Шуваловым и даже с императрицей. О вечных распрях его с Ломоносовым сочинялись легенды. Своим невоз-держанным языком он ежедневно наживал новых врагов.
В обществе о нем ходили анекдоты. Во многих из них не было вымысла. Рассказывали, что однажды Сумароков в бешенстве помчался за своим камердинером с обнаженной шпагой и не заметил, как попал в пруд. Говорили о том, как смешон русский поэт, когда гоняется за мухами, мешающими ему писать, или бранится с разносчиками, выкрикивающими у его окон названия товаров. Светские сплетники распространяли и более злые слухи: будто бы проклят Сумароков за скверный нрав родителями, будто бы измучил тяжелым характером жену.

Кто рыж, плешив, мигун, заика и картав,
Не может быти в том никак хороший нрав, —

так язвительно написал о Сумарокове в эпиграмме его злейший недруг и литературный противник В. К. Тредиаковский, которого сам он незадолго до этого не менее зло осмеял в комедии «Трессотиниус».
Он страстно любил сцену, но был нетерпелив и несговорчив во всех делах. Ненавидел тиранию, а сам бывал порою несносно деспотичен и чванливо кичился своим дворянством.
Правда, ссорясь с актерами, он ссорился и с вышестоящими; он не боялся писать вызывающие письма даже Шувалову, горячо отстаивая интересы русской труппы.
В результате его неустанных хлопот Российскому театру в 1757 году было разрешено играть (сначала по четвергам, а потом и в те дни «когда опер, французских комедий и интермедий представлено не будет») на придворной сцене — в принадлежащих императрице Оперных домах.
Спектакли и здесь были платными и публичными. Об этом извещало объявление, помещенное в тот год в «Санкт- Петербургских ведомостях»: «По четвергам будут на большом театре, что у летнего дому, представляемы русские трагедии и комедии, и будут зачинаться всегда неотменно в шесть часов пополудни. Цена та ж, которая была прежде».
Русская труппа смогла наконец вздохнуть свободнее. Представления давались в благоустроенных театрах, на оживленной Адмиралтейской стороне, а не на отдаленном Васильевском острове. Сборы разрешено было не отчислять в казну, а собирать самим.
Но тут начались новые препятствия и новые огорчения. Дни, отданные для выступлений русских актеров, часто оказывались занятыми иностранными труппами. Деньги, которые должны были поступать в пользу русской труппы, собирать оказалось не так-то просто. Театральных костюмов недоставало.
«Это место для меня всех лучше, ежели бы только до сочинения и представления касалось, — утверждал в письме Шувалову Сумароков, — а сборы толь противны мне и несродственны, что я сам себя стыжусь, я не антрепренер — дворянин и офицер, и стихотворец сверх того».
Федор Григорьевич Волков не был ни дворянином, ни офицером, не почитался он и как стихотворец. Поэтому вся «черная» работа падала на него.
Российский театр пополнился новыми силами. Пришли в труппу и женщины — первые русские актрисы: Аграфена Мусина-Пушкина (ставшая женой Ивана Дмитревского), Мария Волкова (на ней был женат брат Федора Григорьевича— Григорий), Елизавета Билау, Анна Тихонова. Вновь к ярославским товарищам примкнул Яков Шумский. Поступили в театр Михаил Чулков, Иван Соколов, Николай Михайлов. Кое-кто из певчих отсеялся. Но вся труппа за два года значительно расширилась.
Появились и новые сложности. Российские актеры все еще выступали то в одном, то в другом театре без заранее определенного помещения, без своих декораций и необходимых костюмов. Играть русской труппе приходилось и в Российском театре, и в Большом оперном доме, и в Оперном доме на Царицыном лугу, и на Придворном театре во вновь построенном в 1755 году временном деревянном Зимнем дворце на берегу Мойки и Невской перспективы, куда в ожидании перестройки Зимнего дворца на Неве переехала Елизавета. Чаще всего играли «для народа» за деньги. Иногда играли и для двора.
Ставили главным образом трагедии Сумарокова: «Хорев», «Синав и Трувор», «Гамлет», «Семира», «Димиза», «Пустынник». Играли и комедии: переводные — Мольера («Скапиновы обманы», «Тартюф», «Мещанин во дворянстве», «Жорж Данден» и другие), Гольдберга («Гордость и бедность»), Данкура, Руссо и русские.
Репертуар был большой и серьезный. Русская публика познавала то, что позднее назовут классикой.
Приобщение это не было легким и безболезненным. Российская труппа имела самых различных зрителей. Одни с жадным интересом и сочувственным восторгом внимали пылким монологам трагедий и насмешливым репликам комедий. Другие с наивным любопытством «привыкали» к непонятному им еще зрелищу. Третьи (а их тоже было достаточно) с высокомерным недоверием смотрели на театральные «забавы» и «производивших» их комедиантов.
Нередко во время действий трагедии раздавался неуместный и развязный смех какого-нибудь знатного невежи. Порой заезжий помещик, не теряя времени даром, под аккомпанемент тираноборческих монологов сек своего слугу около самого театра, и крик провинившегося заглушал слова актера.
В стоячем партере без устали грызли орехи и яблоки, а то и «на кулачки» бились. В ложах вооруженные лорнетами дамы и кавалеры часто смотрели не на сцену, а на публику и громко, не считаясь с актерами, переговаривались между собой.
И все же уроки; которые получали зрители в театре, приносили свои плоды. Русская публика постепенно приобщалась к сценическому искусству. Под действием театра развивались умы, совершался сложный процесс «катарсиса» — «очищение» душ самих зрителей через «сострадание» к судьбе сценических героев. В этом с древних времен люди видели цель и назначение искусства. Это как основу основ сценического «действа» провозглашал и Сумароков, призывая актеров «принудить чувствовать чужие нам напасти и к добродетели направить наши страсти».

* * *

Вся жизнь Федора Григорьевича была безраздельно отдана русскому театру. Он не имел семьи. Не стремился к почестям.
Всегда уравновешенный, спокойный, немного замкнутый, трезво оценивающий события, Федор Григорьевич был разумом и душой русской сцены.
Четверка ярославцев составила основное ядро созданной труппы. Федор Григорьевич пользовался среди них непререкаемым авторитетом. И не только как самый талантливый и ведущий исполнитель главных ролей, но и как старший товарищ, «Российского театра Первый комедиант». Так все чаще и чаще называли его теперь.
Он поражал своих современников благородной одухотворенностью красивого лица, величавым достоинством манер и в то же время страстностью актерского дарования.
«Жития был трезвого, — говорил о Волкове Новиков, — и строгой добродетели».
В жизни обычно сдержанный, взвешивающий каждое слово, не терпящий пустословия и цветов красноречия, на сцене он давал волю своему «бешеному» темпераменту. Особенно славился он произнесением огромных монологов, столь характерных для героев трагедий того времени. Он умел вдохнуть подлинную жизнь в них.
Мы не знаем точно, какие роли в это время исполнял он. До нас дошли лишь предположения биографов да тексты пьес, в которых мог играть Волков.
Но Федор Григорьевич, несомненно, играл благородных героев трагедий Сумарокова.
Прямодушного, честного, горячо влюбленного в пленную царевну русского княжича Хорева. Исполнившего бранный долг и погибшего из-за легковерия и жестокости брата своего — российского князя Кия.
Одного из первых русских Гамлетов. Гамлета Сумарокова, лишенного философских раздумий шекспировского героя, но такого же яростного противника несправедливости и тирании. Гамлета-мстителя, выполнившего свой долг перед убитым отцом и народом.
Правдолюбивого, исполненного благородства Трувора. Покончившего самоубийством во имя долга, будучи не в силах вынести разлуку со своей возлюбленной Ильменой. Той, которую любил и властитель Новгорода коварный Синав, обрекший их на разлуку.
Страстного и нежного возлюбленного боярской дочери Димизы Ярополка, мужественно борющегося за свое чувство. Ярополка, восставшего против отца — могущественного и жестокого российского князя.
И наконец, киевского князя Оскольда в трагедии Сумарокова «Семира». Непокорного, мятежного, плененного завоевавшим киевские земли правителем российского престола Олегом, но до конца оставшегося верным своему долгу.
Трагическую музу, «прелюбезную Мельпомену» Федор Григорьевич, так же как и Сумароков, ставил выше комедийной музы Талии. Русская комедия того времени осмеивала нравы, людские пороки, но не подымалась еще до острых политических проблем, которые уже ставила трагедия Сумарокова.
Разумеется, комедия была ближе к повседневному быту, понятнее простому народу. Современники считали Волкова не только трагическим, но и превосходным комедийным актером.
И все же славу ему принесли трагические роли. Да и русский театр тех лет вошел в историю прежде всего как театр трагический, театр благородных гражданских чувств и высоких патриотических идей.

* * *

Сумароков высоко ценил Федора Григорьевича как актера. Свои произведения конца 50-х годов («Димиза», «Новые лавры», «Прибежище добродетели») он писал, в значительной мере рассчитывая на данные актера. Но отношения между ними продолжали оставаться неровными. Мнительный, обидчивый директор Российского театра ревниво следил за успехами своего помощника.
Положение Сумарокова в театре становилось все более и более непрочным. Своими язвительными выпадами, бесконечными жалобами по поводу бедственного положения Российского театра он надоел Елизавете Петровне.
К тому же и намеки, которые он делал в своих трагедиях, раздражали императрицу. В них Сумароков подчеркивал, что потворство монарха собственным низменным страстям ведет к несчастью его подданных. И хотя в трагедиях этих всегда велся разговор об идеальном государе, под которым якобы подразумевалась сама Елизавета Петровна, она не могла не понимать истинного смысла направленных против нее ядовитых стрел.
И все же Сумароков упорно продолжал добиваться намеченной цели. Он хотел, чтобы Российский театр перешел на придворную сцену. Это избавило бы русских комедиантов от постоянных мытарств, от забот о Денежных сборах, о шитье костюмов. Но это совершенно лишало их самостоятельности, что вряд ли могло нравиться Федору Григорьевичу и его товарищам, стремившимся еще со времен Ярославля играть перед такими же, как они сами, простыми людьми.
На этот раз победа осталась за Сумароковым. В январе 1759 года ему удалось добиться указа Елизаветы, которая «изволила указать русского театра комедиантам и прочим, кто при оном находится. . . отныне быть в ведомстве Придворной конторы и именоваться им придворными».
На содержание российской труппы прибавлялось 3000 рублей. Актерам было увеличено жалованье, положение их сделалось более прочным. «Смотрители» стали допускаться на представления бесплатно. Но характер Российского театра резко изменился. Он терял свою общедоступность. Он полностью, даже в выборе репертуара, теперь зависел от Придворной конторы и возглавлявшего ее Карла Сиверса.

* * *

Федор Григорьевич не пал духом, не стал понапрасну сражаться с ветряными мельницами. С присущим ему достоинством принял он звание Первого придворного актера, что само по себе считалось немалой честью.
Теперь российской труппе приходилось выступать не только со своим постоянным репертуаром в Оперных домах, но и принимать участие в создании пышных придворных зрелищ.
То было время, когда Россия участвовала в так называемой Семилетней войне с Пруссией. Воевали русские успешно. Жизнь при дворе Елизаветы превратилась в сплошной праздник. Увеселения следовали за увеселениями.
На одном из празднеств были показаны «Новые лавры» — «торжественное представление» с балетом и прологом, поставленное по либретто Сумарокова и прославляющее победу русских войск над прусскими в бою при Франкфурте.
Федор Григорьевич играл роль Марса — древнего могучего бога войны.
Мужество россов, их верность отечеству и чести восхвалялись в высокопарных словах. В подчеркнуто торжественный, панегирический монолог нужно было вложить много чувства, чтобы он прозвучал проникновенно и страстно. Но тем и славен был Первый актер Российского театра, что возвышенные, порой ходульные, шедшие от разума слова он окрашивал такой благородной страстью, что они трогали сердца, восхищали душу, пробуждали возвышенное в людях, побеждали низменное в них.
В не менее торжественном, чем «Новые лавры», драм-балете «Прибежище добродетели», написанном все тем же Сумароковым и поставленном знаменитым австрийским балетмейстером Гильфердингом, Федор Григорьевич исполнял роль вождя индейцев Американца.
И здесь борьба с тиранией. И здесь герой — жертва несправедливости и жестокости. И здесь гибель человека, не захотевшего потерять достоинство и честь. Все это, по-видимому, было близко Первому актеру, все это было основной его творческой темой.
Популярность Федора Григорьевича росла с каждым днем, «Г. Волков, — писал о нем Новиков, — показал свои дарования в полном уже сиянии, и тогда-то увидели в нем великого актера».

* * *

Положение же директора Российского театра Сумарокова ухудшалось. Он без конца ссорился с гофмаршалом Сиверсом. Продолжал писать резкие желчные послания И. И. Шувалову. Не получая желанных результатов, он вымещал свои обиды на ни в чем не повинных актерах и, в первую очередь, на Волкове с Дмитревским.
«Я прошу только о том, — досадуя и обижаясь, писал он в одном из писем Шувалову, — что ежели я заслужил быть отброшен от театра, так по крайней мере, чтобы без продолжения это сделано было... За мои по театру труды, которыя кажется мне больше, нежели то, что Волков шишаки сделал, и у Волкова в команде быти мне нельзя, а просить, чтобы я отрешен был от театра, я не буду прежде, покамест не сойду с ума».
В своих письмах Шувалову Сумароков то требовал отставки, то угрожал, что, если его отставят, он «сочинителем», во всяком случае, драматическим перестанет быть. Он клялся в том своей честью, своей фамилией, надеясь, что угроза эта испугает Елизавету и он сумеет отстоять себя как директора театра.
Однако после очередного письма летом 1761 года отставка его была принята, ему было сохранено жалованье и приказано, «имея свободу от должностей, усугубить свое прилежание в сочинениях, которые сколь ему чести, столь всем любящим чтение, удовольствия приносить будут».
Слова о «прилежании в сочинениях» звучали издевательски. В пылу гнева Сумароков метал гром и молнии против своих обидчиков. Но он был отходчив. И страстно любил театр. И оставаться сторонним наблюдателем долго не мог.
К тому же Российский театр продолжал играть его сочинения. Нерасторжимую связь Сумарокова с русской сиеной не смогли разорвать никакие указы. Даже тот, который обижал его лично и лишал возможности непосредственно влиять на дела русского театра.

* * *

Руководство труппой Российского театра фактически перешло к Федору Григорьевичу.
Русская труппа придворного театра продолжала расширяться. Федор Григорьевич получал все больше и больше полномочий. Однако и он должен был беспрекословно подчиняться Придворной конторе. И он продолжал быть свидетелем бесчинств и тирании невежественного елизаветинского окружения.
Безудержная роскошь двора, который, по уверениям иностранцев, превосходил в своем богатстве даже Версаль. Великолепные дворцы царицы и ее вельмож, надменно стоящие по обе стороны Адмиралтейства на берегу Невы. Возникающие словно по волшебству дома фаворитов на Невской перспективе.
И совсем рядом — дикие пустыри, сырые леса, полутемные низкие помещения. Только три улицы имели каменные мостовые, в остальных (да и то не во всех) были лишь деревянные настилы. Жалкая жизнь петербургских обывателей. Нищая одежда, холодные жилища, болотный климат.
Посреди унылой, царящей на улицах нищеты яркие выезды праздных вельмож. Позолоченные кареты, запряженные шестеркой лошадей. Выглядывающие из карет лица изнеженных дам в огромных пудреных париках — нарумяненные, набеленные, насурьмленные, с обязательными мушками. Тяжелые парчовые, сшитые на иноземный лад робы с фижмами по бокам, с большими и малыми шлейфами. И сверкающие бриллианты, драгоценные камни, жемчуга — повсюду, и у мужчин, и у женщин: на одежде, на шляпах, на табакерках, на кольцах.
Петербург окно в Европу. Кунсткамера — первый русский музей. Академия наук. Шляхетный корпус. Типографии. Книжная лавка. Оперные дома. Группа образованных и прогрессивных дворян. Появление просвещенных разночинцев. И невежественный полуграмотный двор. И темная масса людей, суеверно и боязливо взирающих на окружающий мир.
Тираноборческие монологи со сцены. Призывы к гуманности, справедливости, всеобщему благоденствию. Воспевание императрицы, якобы несущей своим подданным благополучие, веселье, радость. И мрачные картины крепостного ярма. Унижение человека человеком. Продажа и убийства крепостных рабов. Наказание плетьми, битье батогами, вздергивание на дыбу городских обитателей. Дикий возглас: «Слово и дело!» Мучение и пытки Тайной канцелярии.
В сыне костромского купца, заброшенного судьбой в царские палаты, зрел, может быть, не всегда даже до конца осознанный протест. Далеко ушло время, когда Федор Григорьевич со своими товарищами с душевным трепетом ждал первой встречи с русской «государыней». Он увидел «всемилостивейшую» императрицу во всем ее жалком великолепии. Он узрел прихоти и интриги ее двора. Он познал цену вельможным вершителям судеб народных.

Всадника хвалят: хорош молодец!
Хвалят другие: хорош жеребец!
Полно, не спорьте: и конь и детина,
Оба красивы, да оба скотина!

В эпиграмме, сочиненной им, слышались и горечь разочарования, и непримиримость приговора.
Но он познал и другое. Он сблизился с людьми мыслящими, образованными, которые не могли мириться с бесчеловечной несправедливостью окружающей их жизни. Они не протестовали против существующей власти. Они верили в возможность разумного управления страной монархом. Но они хотели господства разума и ненавидели тиранию.
Русский писатель Н. Мотонис, литератор Г. Козицкий, будущие сочинители известных комических опер А. Аблесимов и М. Попов, художник-гравер Е. Чемесов. Все они были людьми просвещенными, любящими искусство и литературу.
Федор Григорьевич относился к ним с нескрываемым уважением. «С первого взгляда казался он несколько суров и угрюм, — подчеркивал Новиков, — но сие исчезало, когда находился он с хорошими своими приятелями, с которыми умел он обходиться, и услаждать беседу разумными и острыми шутками... Друзей имел немногих, но наилучших, и сам был друг совершенный, великодушный, бескорыстный и любящий вспомоществовать».
Им мог поверять он свои сомнения, разочарования, раздумья. И не им ли посвящал он песню, в которой протест против раззолоченного и гнилого века Елизаветы слышался в воспевании вымышленного истинно золотого века «старого» времени:

Станем, братцы, петь старую песню,
Как живали в первом веке люди.
О    златые золотые веки!
В вас счастливо жили человеки.
Землю в части тогда не делили,
Ни раздоров, ни войны не знали.
Так, как ныне солнцем все довольны,
Так довольны были все землею.
Злата, меди, серебра с железом
Не ковали ни в ружье, ни в деньги,
Не гордились и не унижались,
Были равны все и благородны.
Все свободны, все были богаты,
Все служили, все повелевали.
Их языком сердце говорило,
И в устах их правда обитала.
На сердцах их был закон написан,
Сам, что хочешь, то желай другому.
Страх, почтенье неизвестны были,
Лишь любовь их правила сердцами.
Так прямые жили человеки...
Те минули золотые веки!

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования