Общение

Сейчас 342 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Детскому театру уже пятьдесят, но он все еще юный, все еще решает многие вопросы, возникшие в дни его рождения. Например, вопрос такой: «А все- таки, в чем отличие детского театра от театра взрослых?»
Принято считать, что основное отличие детского театра в его педагогической природе, но, как писал еще Н. В. Гоголь, любой театр — «великая школа; глубоко его назначение: он целой толпе, целой тысяче народа за одним разом читает живой, полезный урок... Это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра...»
А может быть, детский театр ничем и не отличается от любого другого? Но почему же столь долгие годы он доказывает свое самостоятельное значение, свое художественное своеобразие, наконец, свою пресловутую «специфику» (только толкуют ее разные люди по-разному)?
Я думаю, что детский театр отличается от театра взрослых тем, чем отличается бездетная семья от семьи, в которой появились дети. В этой семье началась совсем другая жизнь. Сколько совершенно особых забот и вопросов! Как уберечь детей от болезни? Что им полезно? Что можно и чего нельзя? И вообще, кто они такие — наши дети?!
* * *
Будучи мальчишкой, так стремишься скорее стать большим! О счастливом детстве говорят только взрослые, а когда ты маленький, кажется, что счастье где-то впереди. Пожалуй, ты, скорее, чувствуешь себя несчастным, живя в постоянных ограничениях и запретах; то — нельзя, это — нельзя, не ходи, не делай, не смей, еще рано, делай, как люди делают. Еще больше тебя связывает мудрость старших: тише едешь — дальше будешь; плетью обуха не перешибешь; семь раз отмерь, один отрежь; поспешишь — людей насмешишь...
Естественно стремление вырваться из этой «неволи». Ребенок сыт, одет, ухожен, даже забалован и все-таки счастливым он не стал, ему нужна свобода. Вот здесь и пересекаются все вопросы. «Сколько и какой свободы необходимо детям?» «Как ее совместить с неизбежным вмешательством воспитателей?» И т. д. и т. п. Понять эти проблемы можно, если «вернуться» в свое собственное детство. Не впасть в него, а понять его и снова почувствовать. И уже с позиций этого понимания решать все вопросы.
Дети нашего театра — это и наивные первоклассники и уже взрослое юношество. Каждый год возраста—новые сложности, новые особенности. Именно они и определяют усилия и тактику театра как коллективного наставника.
На первый взгляд, меньше других доставляет нам хлопот наш младший зритель. Почему же он такой «хороший»? Прежде всего потому, что безропотен, доверчив и, самое опасное, добр — по отношению к театру. Доверчивый, добрый и безропотный маленький зритель снижает требовательность, толкает нас к привычному, тормозит рост. Этот зритель во власти учителя и родителей (это его два непререкаемых авторитета), потому это—пассивный зритель, он почти не может самостоятельно влиять на нас, и театр сам должен брать полную ответственность за уровень своего искусства для маленьких.
Думаю, что театр для младших за пятьдесят лет меньше других изменился. Разведка нового в этой сфере — острейший вопрос современного детского театра.
Наша косность, робость в театре младших— следствие привычного, поверхностного суждения о них. Мы обычно уверенно заявляем: «этого они не поймут». А вот чего этого? Условного языка театра? Но ведь именно младший зритель, непредвзятый и свободный от предрассудков взрослых, легко отзывается на любую условность.
Его фантазия замечательно активна — достаточно найти выразительный намек, деталь, и этот зритель сам дорисует, додумает всю картину. 
Надо умно и умело пользоваться способностью этого зрителя быть сотворцом. Мы обязаны пробуждать в ребенке художника. И эта обязанность театра особенно существенна, когда он разговаривает с младшим зрителем: испортить вкус, приучить к дурной театральщине, просто оттолкнуть от театра легче всего в этом возрасте.
Ребенок остро чувствует красоту. Он не может всему, что видит, дать словесную оценку, но всегда откликается эмоционально. Дети готовы к восприятию красоты, но будет ли она истинной, зависит и от театра.
Еще одно. Малыши не воспринимают назойливого многословия. Перегруженный словом спектакль противоречит их неустойчивому вниманию, несозревшим интеллектуальным возможностям. Но из этого вовсе не следует, что в спектаклях для младшего возраста главное — интрига, внешняя динамика. Статичное зрелище не по душе ребенку, однако интрига, внешняя подвижность — самые грубые средства воздействия. Они легко возбуждают ребят, вызывают моторную реакцию, а это имеет отдаленное отношение к эстетическому воспитанию, так как не задевает глубин воображения детей, не затрагивает тонких чувств. Известно, что у ребят этого возраста очень близки смех и слезы. Следовательно, бурная реакция не свидетельствует об истинном впечатлении. А вот тишина в зале, зачарованность, скорее говорят о глубоком восприятии. И чем продолжительней эта тишина, тем содержательнее впечатление, тем глубже очарование.
В спектакле для маленьких цвет, свет, музыка, композиция, то есть воздух спектакля, важнее словесной морали.
Если обратиться к детским рисункам, то легко заметить, что дети фиксируют свое чувство и понимание прежде всего через цвет и композицию — то есть через изобразительные средства рассказа. Наивный, неумелый рисунок мальчишки восьми лет к спектаклю «Наш цирк» горит всеми цветами радуги. Все краски, которые были у него под руками, он бросил на лист. По всей вероятности, сам того не осознавая, он хотел передать атмосферу праздника, чувство радости. Примечательно, что на рисунке, изображающем номер дрессировки тигров, тигры получились слишком уж свирепые и громадные, а дрессировщица слишком хрупкая и маленькая. Детское воображение усилило отвагу дрессировщицы и рискованность номера. Ребенок оценил содержание через язык искусства и сделал выводы, но не словами, а чувством. Театр прежде всего образовывает чувства зрителя, обогащает эмоциональный опыт, совершенствует душевный строй.
Репертуар младших — сказка. В ней первые нравственные уроки жизни, первые уроки любви и ненависти. Но примитивное зло и сахарное добро не воспитывают серьезного отношения к добру и злу. Серьезно говорить надо уже и с маленькими. Сюсюканье балует и принижает ребят.
Когда я думаю о сказке в нашем театре, меня волнует и воспитание труппы через сказку. Сказка продлевает детство не только зрителей, но и театра. Поэтому выбор сказки для постановки уже позиция — и художественная и педагогическая.
Уважение к младшим начинается с выбора репертуара для них. Почему-то в портфелях наших театров больше всего сказочных опусов. Не потому ли, что здесь менее строгие критерии и больше «возможностей» (скорее, лазеек) для слабой литературы?
И вообще, почему мы решили, что только сказка нужна для младшего зрителя? Ведь общепризнанно сегодня, что дети очень изменились, они больше знают, больше видели, и, может быть, способны больше понять. Учить самых младших зрителей думать нужно на самом разнообразном материале, только тогда они естественно подготовятся к более сложному и серьезному разговору, который их ждет в театре подростка.
* * *
Все-таки это самый трудный возраст — подросток. Вот уж где действительно «черт ногу сломит». Об этом возрасте столько наговорено и написано, столько по поводу него существует предрассудков и недоразумений, что страшно о нем заводить речь. И все-таки, рискуя не сказать главного и нового, я начал бы с того, что подросток— это не черновик будущей личности, а уже личность и очень достойная внимания и анализа. 
Ему только 12—14 лет, а он уже полон серьезных переживаний и противоречий. Главное, что отличает подростка от младшего школьника, — это самостоятельность. Подросток начал легко читать. Он может познавать мир без взрослого.
Как же это вдруг случилось? Был-был маленьким и вдруг — подросток! Был послушным и доверчивым, а стал вздорным и скрытным. Так легко было с ним договориться и вдруг никакого сладу...
Где-то, в четвертом, а особенно в пятом классе, кроме родителей и учителя, пользовавшихся безоговорочным авторитетом (самая лучшая мама, самая лучшая учительница), появляются другие взрослые. Возникает возможность сравнения — этот добрее, тот умнее, эта справедливая, та хитрая. Теперь ребенок вникает в смысл поступка, то есть дает происходящему нравственную оценку, предъявляет свои требования к окружающей среде. Идет первая переоценка ценностей. Появляется стремление к идеалу. Но парадокс в том, что, остро нуждаясь в наставнике, подросток нетерпим к наставлениям, а, стремясь к идеалу, скрывает свое к нему отношение, стремится освободиться от «зависимости».
Но чем больше он стремится к независимости, тем больше его угнетают старшие. Конфликт неизбежен. Подросток — самый несчастный человек на земле. Драматизм ситуации усугубляется естественным противоречием возраста — это разрыв между бурным физическим развитием и трудным духовным. Притязания большие, а возможности ничтожны. Скрытность, самомнение подростка — защитное средство, а мы часто не считаемся с этим противоречием.
Подросток — самый массовый зритель детского театра, и знать его — профессиональная обязанность театра. В нашем театре два подростковых театра — младшего подростка и старшего.
Подростки с энтузиазмом стремятся туда, куда «до 16-ти не допускаются». Запретный плод сладок, но у детского театра есть один (может быть, многим нежелательный) закон, который делает наш театр особенным: «всякому овощу свое время». В театре для детей каждый возраст должен иметь свой репертуар. И чем строже соблюдается этот закон, тем принципиальнее театр. Только строгость не должна быть слепой. Слепая строгость вообще чужда педагогике. Она создает предвзятость, предрассудки. Вот так когда-то возникло и на долгие годы стало жестким правилом недоразумение с театром пятиклассника. На практике проверено, что такого театра нет, да и теория подтверждает — пятый класс по возрастной, общественной ситуации — промежуточный. Он еще не порвал с предыдущим и до последующего не дорос. Это — класс ломки, и притом неравномерной. Одни ребята этого возраста задерживаются на уровне четвертого класса, а другие, может быть, и шестиклассника перегонят. Поэтому одни пятиклассники будут смотреть то, что смотрят младшие, другие-—спектакли для шестых, а может быть, и седьмых классов.
Подросток — самый трудный зритель. Особенности этого возраста делают и театр подростка самым трудным в четырехэтажном «комбинате» детского театра. Если для младших и старших зрителей мы оказываемся на уровне искусства, то для подростка мы на этом уровне оказываемся редко. Мешает утилитарный, прямой подход к задачам этого театра. «Нужная» тема еще не делает искусство. Важно, как эта тема решена, какими средствами. В театре подростка мы часто дальше «темы» не идем — наверное, из недоверия, думая, что не до тонкостей большого искусства этим непоседливым, неуравновешенным зрителям. Они зачитываются фантастикой, приключениями, они — ярые спортивные болельщики, где им до поэзии, нюансов, проблематики, над которой надо думать! И вот, вместо того чтобы руководить духовным и эстетическим развитием подростка, мы оказываемся во власти трафаретного отношения к нему.
Конечно, воспитатель не должен обольщаться, полагая, что все, что он дает подопечному, тот возьмет. «Чего не требует душа дитяти, того она взять не может», — писал Ушинский. Но это не означает, что надо давать только то, что он хочет. Работа в театре трудна прежде всего тем, что надо угадать, почувствовать действительные нужды зрителей. В детском театре это особенно важно. Что дадим в детстве, то останется у человека на всю жизнь. Необходима особая чуткость не только к тем запросам, которые ребенок осознает, но и к тем, которые живут в нем неосознанно. 
Несомненно, существует преувеличение интеллектуальных возможностей ребят этого возраста, но несомненно и то, что ребята сегодня более развиты, чем были мы в свое время. Конечно, это серьезное преимущество современных ребят, но и недостаток, так как широта информации еще не говорит о глубине знаний и чувств. Так или иначе, убедить, увлечь современного подростка труднее. Непосредственность и доверчивость гаснет с каждым годом. Конечно, подросток всеяден, все еще жаден к любым развлечениям и «скушает», как говорится, что ни дай, но будет ли он «сыт», станет ли эта «пища» истинно духовной?
Именно в спектакле для подростка мы перестаем быть серьезными, тонкими, а значит, и содержательными. Вся энергия уходит на то, чтобы угодить, увлечь, позабавить зрителя. Мы теряем достоинство, так как готовы на все, лишь бы зритель не скучал, не шумел и побольше бы смеялся. Подобная позиция унижает театр, и мы теряем уважение тех же подростков, которым так старались понравиться.
По-моему, лучший детский фильм — «Чапаев». Создан он без расчета на детей, но с той ясностью и простотой, с той глубиной, которые только и необходимы в искусстве для детей. Вообще, как это ни парадоксально, но лучшие героические произведения, сделанные для взрослых, оказываются лучшими и для ребят. В чем же здесь фокус? Прежде всего в отсутствии так называемого Kinde-spiel, где и дошкольник обнаружит белые нитки расчета и наперед расскажет, что к чему.
Что-то пародийное есть в обычных спектаклях для подростка. Как будто и автор, и режиссер, и артисты сами не верят в то, что делают, и знают, что в это трудно поверить, но так надо, а посему— уж извините. И ребята извиняют, они снисходительны, но доверие к взрослым подорвано и усилия наши цели не достигли.
В спектаклях для подростка нельзя ограничиваться только темой— необходима проблема. Скажем, в знаменитых «Трех мушкетерах»— какова моральная цена подвигам прославленной четверки? А может быть, она ничтожна? Может быть, мушкетерство — миф, а вовсе не героизм? Или в мушкетерстве есть истинная героика? Так или иначе, но думать об этом надо. Подросток должен на спектаклях работать, учиться жизни, а не думая, этому не научишься.
Тут необходимо коснуться проблемы героического. Мне кажется, решающей является позиция театра в понимании сценического героя и героики на сцене. Об этом много написано, и очень разноречиво, я остановлюсь лишь на том, что мне кажется особенно важным.
Героическое свойственно человеку, который берет на себя больше других, вступает в бой не только с открытым социальным врагом, но, может быть, и с самим собой. Преодоление -рутины, косности, борьба за правду, причем не в исключительной ситуации, а в буднях, где каждый день требует мужества, действительно героических усилий, не меньших, чем в боевой обстановке. Может быть, Матросову оказался по силам подвиг именно потому, что каждый свой день он проживал, как герой. Подвиг свершается в один прекрасный миг, а готовятся к нему всю жизнь. Поэтому нельзя героическое сужать до исключительного, особенно, когда о героическом мы разговариваем с подростком, так как подобная позиция неверно ориентирует его.
Мы поставили спектакль по пьесе Радия Погодина «500.000.022-й». Ее юный герой Витька Парамонов совершает необычайное путешествие во времени, побывав в каменном веке, у мушкетеров и даже в плену у белых. Время, в которое он живет, кажется ему лишенным романтики, героики; он ищет героику в прошлом, но убеждается в необходимости жить и бороться, быть честным и мужественным в своем времени.
Конечно, бывают исключительные случаи, когда требуется броситься в горящий дом или в ледяную воду, чтобы спасти ребенка. О таких случаях мы читаем в газетах под рубрикой: «Так поступают советские люди», — но об этом вовсе не обязательно писать, пьесы. Пьесы нужны о другом: о героике труда. Врач, спасающий больного, инженер, строящий мост, рабочий, перевыполняющий план, учитель, воспитывающий детей, — надо писать о нравственной и трудовой героике. Сложность рассказа о нравственном героизме заключается в том, что зло не бывает однозначно. Нет, в одном человеке соседствуют добро и зло, и борьба человека с самим собой— тоже героическая тема искусства.
Ведь дети, став взрослыми, неизбежно столкнутся со сложностью мира. Да и сейчас, когда они учатся в школе, — разве их жизнь безоблачна, бесконфликтна? Разве романтика и приземленность, героизм и эгоизм не сталкиваются на их глазах, не требуют их активности в школе, в семье, на улице? Героическое — это не только звон сабель и оглушительные выстрелы, это не только военные игры в красных и белых, в «наших» и фашистов, это еще и повседневная жизнь, в которой надо суметь быть верным высоким идеалам, защищать дорогое и ценное, различать добро и зло и не быть к ним постыдно равнодушным.
Как стать героем в своем времени, и должны учить все спектакли для подростка. Мы сегодня должны воспитывать духовно богатую личность, способную к подвигу, а мы ограничиваемся мечтаниями о подвиге, которые потом вспоминаются как наивные порывы детства.
Чтобы помочь подростку нравственно подготовиться к подвигу, нам надо не только поощрять, но в чем-то и спорить с ним. Сегодня самая большая опасность в среде подростка, я считаю — жестокость. Она проявляется разнообразно. В эгоизме, в неуважении к старшим, в бесцеремонности с родными, друзьями, воспитателями, и просто в обыкновенной грубости, а то и хулиганстве, которое часто от малого преступления приводит к большому, когда уже трудно помочь. Поэтому воспитание чувства долга, коллективности, порядочности, чуткости, доброты, уважения к другому чрезвычайно важная задача детского театра.
Подросток нуждается в нас, он еще под сильным нашим влиянием, ему многое можно внушить, но не прямым назиданием и приказом, а исподволь, иносказательно, если хотите — через игру. И вот тут-то театр особенно силен. В этой связи мне хочется остановиться, на мой 'взгляд, на самом важном для театра подростка эстетическом средстве — я имею в виду жанр, которым истолковывается тема, который дает ей особый поворот.
Через жанр спектакля мы договариваемся с ребятами об условиях игры, о правилах, по которым она пойдет. Если эти условия и правила не приняты или непонятны, можно заранее сказать, что контакт со зрителем не возникнет.
На первый взгляд излюбленный жанр подростков — комедия. Они как будто только за тем и ходят в театр, чтобы посмеяться. Когда смотришь с ними даже самый драматический спектакль или фильм, чувствуешь, как они жадно подкарауливают малейший повод для смеха. Это тебе не малыш, замирающий от страха и сострадания, или старшие, вникающие в глубину подтекста.
Подросток ведет себя неожиданно: смеется, где, может быть, плакать надо, буйствует, кривляется в минуты волнения. А каким он становится циничным, когда его поймают на сострадании! Как начинает разоблачать сценическую условность, как боится поверить театру до конца! «А он живой, а он не умер! Это не настоящий пистолет! А это не мальчик, это тетенька играет!» Самолюбие не позволяет ему быть «обманутым». И сколько разоблачительных реплик услышишь, сидя с ним рядом! Так и играет в нем дух протеста! И все это усиливается публичностью. Истинную реакцию подростка уловить трудно. Очень мешает ему податливость на влияние среды. Несамостоятельность этого зрителя усиливается массовостью. Возможность персонального восприятия — один на один — у ребят огромна. Каждому в отдельности многое можно было бы доверить, не ограничивая строгим возрастным барьером, но коллективное посещение принуждает к строгости. Этого не могут понять многие взрослые. Культпоходы больше всего вредят подростку.
Всегда с завистью смотрю на ребят в филармонии, пришедших на концерт не принудительно, не на мероприятие, а по интересу и сознательному выбору. Может быть, этот выбор и продиктован взрослыми, однако ребята здесь полны уважения к искусству, и все здесь дышит серьезностью, предвкушением прекрасного.
Каким умным, трогательным и серьезным бывает подросток, когда он не с классом или в компании, а один на один с театром, книгой, фильмом. Как сохранить результат воздействия, глубину впечатления в условиях коллективного просмотра? Как получить естественную и самостоятельную реакцию подростка, защитить его от стадного чувства? Дать ответ на эти вопросы трудно, надо пробовать, искать. 
Но мне все-таки думается, что именно в жанровом, стилевом решении спектакля — один из секретов управления этим трудным вопросом. Опыт многих спектаклей подтверждает это наблюдение.
К нам в театр принес пьесу писатель (совсем не детский) Михаил Рощин. Пьеса называется «Радуга зимой». История, в ней рассказанная, удивительно проста. (Девочка Катя пытается помочь мальчику Гене, у которого неприятности дома и в школе.) Но рассказана эта история особенно. Не то как сказка, не то как быль; может быть, сон, а может быть, явь. Все в ней причудливо переплелось (может быть, это вообще язык детства?).
Этот спектакль, затаив дыхание, смотрят даже пятиклассники. Он и грустный и веселый, но, главное, он заставляет думать, фантазировать, мечтать. Жанровое своеобразие пьесы увлекает и ребят и взрослых, берет в плен. Нечто похожее возникает на спектаклях «Если что, я — Серега!» «Трень-брень», в которых авторы и театры предлагают зрителю особое по жанру и стилю решение.
Недавно мне довелось с сыном посмотреть фильм «Бей первым, Фредди!». Попасть в кино с мальчиком было непросто — «до 16-ти лет не допускаются» — я был склонен отказаться от этой затеи (совесть заела — ведь в театре я стою насмерть за возрастную границу), но потом контроль уступил, и нас пустили (по «телеку» все равно посмотрит). Интересный фильм. И абсолютно подростковый. Есть там и поцелуи и объятия. Но ведь дети знают, что любовь без поцелуев не бывает. Это им давно объяснила жизнь (а детский театр все еще стесняется). Мы должны всегда помнить, что неиспорченные ребята понимают по-своему, на уровне своего развития и воспитания, а испорченных второй раз не испортить. В этом фильме, поучительном для детского театра, тема мира и военной опасности дана в таком жанровом ключе и такими средствами, что комедийные ситуации приобретают особый, иронический подтекст, дают пищу и уму и воображению.
Жанровый стилевой язык в детском спектакле играет особую роль, так как через него наиболее наглядно и выразительно осуществляется эстетическое воздействие на детей. Мне думается, что именно с чувства жанра, стиля, композиции начинается эстетическое развитие зрителя. В этом я убедился еще раз, когда на фильме Крамера «Этот безумный, безумный, безумный мир» было (простите, опять пример из кино!) много ребят среднего возраста. Они беспрепятственно попали на этот фильм, и это было справедливо. Воспринимали они фильм прекрасно. И я подумал: какими же должны быть спектакли для подростка, если непростой идейный смысл этого взрослого фильма так легко доходит до них? Математика стала возможной уже в начальной школе. Алгебра у первоклассников! Что же должны получать в театре 12—15-летние, а тем более старшие?..
Наконец, самый старший наш зритель—15—16—17 и даже 18—20 лет. Это уже не дети или, вернее, это — взрослые дети. Замечательная, лучшая пора жизни. Если, говоря о счастье младших, мы ошибаемся, то юность действительно счастливая часть человечества, и я бы сказал — лучшая его часть. Мне могут возразить: «Вы забыли о трудном выборе профессии, о любовных страданиях и ошибках, о неизлечимых ранах оскорбленного достоинства, о необратимости дурной наследственности и преступных влияниях, о соблазнах, которые подкарауливают молодость», и т. п. и т. д. Но я и не говорю, что юность — безоблачная пора бесконфликтного и сытого существования. У нее свои трудности, свои проблемы, свои противоречия. Но у нее ни с чем несравнимые преимущества — только ей присущие сила и возможности. Юность — это освободившееся детство. Конец бесправию. Неограниченные планы и вера в их реальность. Пробудившееся самосознание бескомпромиссно и безапелляционно. В семье молодой человек пользуется уважением и неприкасаем, он пользуется равными со взрослыми правами и даже имеет некоторые преимущества — он надежда семьи. Несчастья семьи, безотцовщина уже не страшны молодому человеку, и если он настрадался от этого в детстве, то юность залечит и эти раны. Это не просто, не легко, но не так трагично, как у подростка. И в обществе молодой человек равноправный его член, безусловная опора государства. 
Перед молодым человеком уже в 16 лет вдруг раскрываются все двери, которые еще год назад были заказаны. Его не ограничивает грозное — «до 16-ти не допускается». Оказано доверие даже в самой запретной области — интимных отношений, тайна раскрыта. Самое смешное, что она раскрыта давно, но приличие принуждало продолжать обоюдную игру (а как долго притворялись!). Мы напрасно недооцениваем значимость полового воспитания в общей системе нравственного и общественного созревания человека. Многие неприятности будущей личности связаны с предрассудками именно в этом вопросе. Театр должен помогать своим языком верно решать и эти «проклятые» вопросы природы. Начинать этот разговор надо уже со старшим подростком. Если это не сделаем мы, то улица и двор опередят нас, и уроки будут ужасными.
Молодой человек вообще находится в тисках двух нежелательных влияний. С одной стороны — ханжество разного рода, шаблоны косность, а с другой — мода, с ее скороспелыми суждениями и соблазняющей броскостью. Устоять, остаться самим собой нелегко. Театр должен стать школой мужества и нравственной закалки. Вот почему эти взрослые дети все еще зрители детского театра и мы не можем, не должны их упускать из-под нашего влияния. Поэтому программа детского театра включает в себя заботу о старшем., юношеском возрасте школьника. И если театр становится другом честным, особенным и верным, то его не забудешь, не бросишь. Он остается с человеком навсегда, как детство, от которого не уйти.
У взрослого театра свои заботы, он не обязан учитывать запросы и возможности семнадцатилетних. А мы это делаем и потому необходимы юношеству. Поэтому огорчительно, когда молодые люди в погоне за сомнительной зрелостью, отворачиваются от своего- театра. Но, наверно, не только в стремлении к взрослости причина ухода старшего школьника из своего театра. Виноваты и мы. Прежде всего в том, что не помогаем им стать взрослыми. Молодые люди — наиболее активные и беспокойные граждане общества. Их гражданская взволнованность требует серьезных нравственных, политических уроков. Умолчанием и полуправдой нельзя готовить к жизни, в которой им предстоит не только благоденствовать но и бороться за чистоту наших принципов и идеалов. Инфантильность проявляется в неподготовленности к суровым условиям жизни. Она опасна тем, что делает ребят глухими к гражданскому долгу, духовно ограниченными.
Наблюдения последних лет говорят, что современный старший школьник при ускоренном интеллектуальном росте отстает в гражданском, общественном развитии. Расширяется его кругозор, углубляется мысль, но при этом растет общественная вялость, возникает эмоциональная глухота.
Я все время спрашиваю себя, действительно ли современная молодежь совершенно не похожа на молодых времен моей юности, и постоянно устанавливаю, что не знаю, какова же действительно эта современная молодежь. Во всяком случае, она каждый год другая, новая. Про сегодняшних могу с огорчением сказать, что многие из них расчетливы и уж очень благоразумны. Сознание интеллектуальной силы что ли делает их такими самоуверенными и скрытными или они не хотят повторять ошибки нашей доверчивой юности? Может быть, эта гражданская индифферентность напускная, так сказать, в стиле века, своеобразное пижонство? Одно несомненно — очень интересный и сложный человек современный старший школьник. А развитию гражданской активности театр может помочь, если не будет уходить от острых, серьезных тем, если его искусство будет на уровне, как теперь говорят, мировых стандартов, а не адаптировано для старшеклассников, которые «все-таки еще школьники!».
Поэтому вполне оправдан интерес наших театров к серьезной, проблемной пьесе. Поэтому устарели предупреждения об «овзрослении». Если мы озабочены значительным разговором с нашим зрителем, то это естественное для воспитателя уважение и доверие к воспитуемому. В этом возрасте лучше зрителя переоценить, считая его взрослым, чем недооценивать, полагая, что он все еще несмышленыш.
* * *
Когда детей много и они такие разные, то как с ними быть? Мать и та первенца выделяет, а к последнему как-то особенно привязана, больного балует, а непослушного наказывает. В общем всех любит, но относится по-разному. Вот так и мы — всех должны любить, а подход к каждому возрасту находить свой, особенный. Ох, это пресловутое «любить»! Это без усилий получается со своими детьми, а вот как любить чужих, да еще когда их тысячи? Любовь- учителя к детям это прежде всего сострадание к ним, умение их понимать. Детский театр обязан быть, как учитель, чутким и внимательным к своим воспитанникам, должен разделять их радости и огорчения и, не теряя достоинства взрослого, «становиться маленьким».
Мне думается, что все-таки наше знание детей, позиция сочувствия и доверия далеки от того, как это понимал и чувствовал А. А. Брянцев: «Будущие деятели тюза должны всей душой полюбить свой театр и своего зрителя, должны подойти к юному зрителю как к равному себе. Кто не сможет искренне этого делать, тот не должен и работать в тюзе, потому что для ребенка, в особенности для подростка, нет ничего омерзительнее снисходительной улыбки взрослого, сознающего свое quasi превосходство. Если вы. хотите играть с детьми, станьте сами, как дети, а это значит: будьте до конца искренни перед самим собой, остальное приложится». Взрослые люди далеко не всегда контактуют с детьми, слишком коротка наша память на то, каким ты сам был в детстве. Мы почему- то помним себя в лучшем свете — и послушными, и чуткими, и трудолюбивыми. Но если даже мы помним свое детство таким, каким оно было в действительности, то все равно судить сегодняшних ребят с позиции своего детства нельзя. Все изменилось в жизни и детство тоже.
«Не кричите на меня! Я не мальчик!» — говорит взрослый человек. Как будто на мальчика можно и покричать. «Ты уже не ребенок»,— говорят взрослому, когда хотят наставить на путь истинный. «Это детство, дорогой», — произносит умудренный, солидный человек сыну. «Мальчик», «ребенок», «детство» — что-то обидное звучит в этих словах, ставших в обиходе взрослых синонимами ограниченности, неразвитости, глупости. Если уж действительно что-то советовать взрослым, то, скорее, — «вернитесь к детству!», то есть обретите снова чистоту, подвижность, доверчивость и способность воспринимать мир чувством. Как это ни трудно, людям детского театра это сделать необходимо, иначе 'наши зрители нас будут утомлять или, еще хуже,— злить. «Вы говорите — дети нас утомляют. Вы правы. Вы поясняете: надо опускаться до их понятий. Опускаться, наклоняться, сгибаться, сжиматься. Ошибаетесь. Не от этого мы устаем. А оттого, что надо подниматься до их чувств. Подниматься, становиться на цыпочки, тянуться, чтобы не обидеть», — писал Януш Корчак.
Дотянуться, соответствовать — вот что нужно нам, чтобы быть необходимыми детям, а чтобы руководить детством, вести его за собой — и того больше!
Некоторая отсталость детского театра проявляется не столько в профессиональном уровне артистов и спектаклей, сколько в позиции творцов по отношению к детству в целом и к каждому возрасту отдельно. Если допустить, что мы действительно знаем, понимаем ребят, любим их, то трудно скрыть, что все-таки старших мы выделяем и явно предпочитаем остальным. И, может быть, здесь начало измены детству и детскому театру. Только равное уважение и серьезное взволнованное отношение ко всем — трудным и легким, умным и глупым, маленьким и взрослым зрителям дает нам право считать себя воспитателями.
Зритель у нас нелегкий (даже самый старший) и все-таки, как на передовой огня, — отступать нельзя. Не может мать выбирать детей, не может бросить их, как бы с ними ни было трудно. В том-то и призвание. В этом, с победой и болью, пафос нашей профессии.
Театр младших невозможен без связи и влияния на него остальных трех. Любить этот театр, не уважая театр подростка, тоже нельзя. Нельзя признавать что-то одно — либо крону, либо корни, либо ствол. Это неделимо и одно без другого не живет. Четырехступенчатый театр — это значит, одна ступень ведет к другой, и трудно сказать, какая из них важнее. Все важны одинаково.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования