Общение

Сейчас 354 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

ПЬЕСЫ С МУЗЫКОЙ

Маленькая Баба-Яга
Любовь без дураков
Шоколадная страна
Три слова о любви
Руки-ноги-голова
Снежная королева
Лоскутик и Облако
Мальчик-звезда
Кошкин дом
Сказочные истории об Эдварде Григе
Матошко Наталия. Серебряные сердечные дребезги
Северский Андрей. Солдат и Змей Горыныч
Галимова Алина. Кошка, гулявшая сама по себе

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

КТО ОНИ — НАШИ ЗРИТЕЛИ?

Детскому театру уже за шестьдесят, но он все еще юный, псе еще решает многие вопросы, возникшие в дни его рождения. Взрослые зрители и даже те, кто приходит работать в детский театр, и сегодня спрашивают: «А все-таки в чем отличие детского театра от театра взрослых?»
Принято считать, что основное отличие детского театра в его педагогической природе, но театр любой, как писал еще Н. В. Гоголь, «...великая школа, глубоко его назначение: он целой толпе, целой тысяче народа за одним разом читает живой, полезный урок... Это такая кафедра, с которой можно много сказать миру добра...».
А может быть, детский театр ничем не отличается от любого другого театра? Почему же он тогда именно театр юного зрителя?
Я думаю, что детский театр отличается от театра взрослых прежде всего тем, чем отличается бездетная семья от семьи, в которой появились дети. В этой семье началась совсем другая жизнь. Сколько совершенно особых забот и вопросов! Как уберечь детей от болезни? Что им полезно? Что можно и чего нельзя? И вообще, кто они такие — эти дети?!
Самые младшие...
Будучи мальчишкой, так стремишься скорей стать большим. И это естественно! О счастливом детстве говорят только взрослые, а когда ты маленький, счастье, как и должно быть, впереди Ты, пожалуй, скорее чувствуешь себя несчастным, гак как живешь в постоянных ограничениях, запретах — нельзя, не ходи, не делай, не смей, еще рано, делай, как люди делают. Еще больше тебя связывает мудрость старших: «Тише едешь — дальше будешь», «Плетью обуха не перешибешь», «Семь раз отмерь — один раз отрежь», «Поспешишь — людей насмешишь» Да разве все ѵпомнишь?
Несомненна детская неволя, и естественно стремление вырваться из нее. Ребенок сыт, одет, ухожен, даже забалован, и все-таки счастливым он не стал, ему нужна свобода. И вот здесь-то и пересекаются все вопросы. «Сколько и какой свободы необходимо детям?» «Как ее совместить с неизбежным вмешательством воспитателей?» И т. д. Понять эти проблемы можно, если действительно поверить в необходимость «вернуться» (не впасть, а вернуться), т. е. понять и снова почувствовать детство.
Дети нашего театра — это и наивные, неискушенные первоклассники, и уже взрослое юношество. Каждый год возраста — новые сложности, новые особенности. Именно они и определяют усилия и тактику воспитателя, а значит, и театра как коллективного наставника.
Начало и венец детского театра — в искусстве для младших, но парадокс в том, что и конец детского театра тоже здесь. На первый взгляд наш младший зритель меньше других доставляет нам хлопот. Почему он такой «хороший»? Прежде всего потому, что безропотен, доверчив и, самое опасное, добр. Доверчивый, добрый и безропотный маленький зритель снижает требовательность, толкает нас к привычному, тормозит рост. Наш младший зритель во власти учителя и родителей (это его два непререкаемых авторитета), потому младший школьник пассивный зритель, он не может самостоятельно влиять на нас, и театр сам должен брать полную ответственность за уровень своего искусства для маленьких. Взрослые обычно уверенно заявляют — этого дети не поймут.
А вот чего этого? Условного языка театра? Но ведь именно младший зритель, благодаря непредвзятости и свободе от предрассудков взрослых, легко условливается с театром и отзывчив на любую условность.
С другой стороны, особенность младших — легко верить и свободно дофантазировать — обязывает театр к тому, чтобы веру ребят не обмануть, а их фантазии дать живую пищу. Надо пользоваться способностью этого зрителя быть сотворцом. Мы обязаны пробуждать в зрителе художника. И эта обязанность театра особенно существенна, когда он разговаривает с младшим зрителем: испортить вкус, приучить к дурной театральщине, просто оттолкнуть от театра легче всего в этом возрасте.
Ребенок остро чувствует красоту и ложь, и если не может еще дать этому словесную оценку, то откликается эмоционально. Дети готовы к восприятию красоты, но будет ли она истинной, зависит и от театра.
Да, малыши не поймут назойливого многословия. Перегруженный словом спектакль не будет воспринят маленьким зрителем, так как он не соответствует его психологическим возможностям, неустойчивому вниманию, несозревшему детскому сознанию. Из этого вовсе не следует, что в спектаклях для младшего возраста главное — интрига, внешняя динамика. Да, конечно, в театре детям должно быть интересно. Статичное зрелище не по душе ребенку, однако интрига, внешняя подвижность — самые грубые средства воздействия. Они легко возбуждают ребят, приводят в движение, вызывают моторную реакцию, а это имеет отдаленное отношение к эстетическому чувству, так как не задевает воображения детей, не затрагивает их внутренний мир. Известно, что у ребят этого возраста очень легко вызвать смех и слезы. Следовательно, бурная реакция не свидетельствует об истинном впечатлении. А вот тишина в зале, зачарованность скорее говорят о глубоком восприятии. И чем продолжительней эта тишина и очарование, тем содержательнее впечатление.
В детском спектакле его воздух, атмосфера, краски (цвет, свет, музыка, композиция) важнее навязанной словами морали. Однозначность, когда рассказ про что-то, важнее того, как это рассказывается,— основная беда спектаклей для младшего зрителя.
Если обратиться к детским рисункам, то легко заметить, что они фиксируют свое чувство и понимание прежде всего через цвет и композицию, т. е. через изобразительные средства рассказа. Наивный, неумелый рисунок мальчишки 8 лет к спектаклю «Наш цирк» горит всеми цветами радуги. Все краски, которые были у него под руками, он бросил на лист. По всей вероятности, сам того не осознавая, он хотел передать атмосферу праздника, чувство радости. Примечательно, что на рисунке тигры получились очень уж свирепые и громадные, а дрессировщица слишком хрупкая и маленькая. Детское воображение усилило отвагу дрессировщицы и рискованность номера. Ребенок оценил содержание через язык искусства. Сделал выводы, но не словами, а чувством.
Репертуар младших — сказка. Мы говорим о сказке для школьного возраста, а это уже нечто большее, чем сказка раннего детства. В ней первые нравственные уроки жизни. «Сказка ложь, да в ней намек, добру молодцу урок». Первые уроки добра и зла, любви и ненависти. Но примитивное, обезображенное зло и сахарное добро не воспитывают серьезного отношения к правде жизни. А серьезно говорить надо уже и с маленькими. Сюсюканье балует и принижает ребят.
Когда я думаю о сказке в нашем театре, меня волнует и воспитание труппы через сказку. Она пробуждает любовь к детям и чувство детства. Сказка продлевает детство не только зрителей, но и театра. Поэтому выбор сказки для постановки уже позиция, и художественная, и педагогическая характеристика курса театра.
Сказка может быть действительной классикой, а может быть невзыскательного вкуса, современной подделкой. Уважение к младшим начинается с выбора репертуара для них.
Но не только сказка нужна младшему зрителю. Ведь, как уже известно всем, дети очень изменились: они больше знают, больше видели и, может быть, способны и больше понять. Уже есть опыты так называемых современных пьес для младших, они очень своевременны, и писать их должны настоящие литераторы. «Маленькая вещица в хрестоматию для детей — экзамен для настоящего писателя»,— писал М. Пришвин. Учить самых младших зрителей думать о себе, о жизни нужно не только на сказке, но и на современном материале, и только тогда они естественно подготовятся к более сложному и серьезному разговору, который их ждет в театре подростка.
Те, которые постарше...
Возраст подростка труден. И не в том общепринятом смысле «трудновоспитуемый», а как пора напряженного становления человеческой личности. Вот уж где «черт ногу сломает». Об этом возрасте столько наговорено, написано, столько предрассудков и недоразумений, что страшно о нем снова заводить речь. И все-таки, рискуя не сказать главного и нового, я начал бы с того, что подросток — это уже человек и не черновик будущей личности, а уже личность, достойная внимания и анализа.
Ему только 11 — 14 лет, а он уже живет серьезными переживаниями и нелегкими противоречиями. Главное, что отличает подростка от младшего школьника,— это самостоятельность Подросток начал легко читать. Он получил богатый источник познания жизни и может без взрослого увидеть, узнавать неприкрашенный облик мира и не только окружающий мир, но и собственный.
Как же это вдруг случилось? Был маленьким и вдруг — подросток! Был послушным и доверчивым, а стал вздорным и скрытным. Так легко было с ним договориться, и вдруг никакого сладу.
Где-то в 4-м, а особенно в 5-м классе, кроме родителей и учителя, пользовавшихся безоговорочным авторитетом (самая лучшая мама, самая лучшая учительница), появляются другие взрослые. Возникает возможность сравнения — этот добрее, тот умнее, эта справедливая, та хитрая. И если, будучи малышом, он интересовался, как себя ведут люди, то теперь он вникает и в смысл поступка, т. е. дает уже нравственную оценку, предъявляет требования к окружающей среде. Вырабатывается система моральных требований. Идет переоценка ценностей. Появляется стремление к идеалу. Но парадокс в том, что, нуждаясь в наставнике, в примере для подражания, подросток не любит наставлений и скрывает свое отношение к образцу, стремится освободиться от зависимости.
Но освободиться он не в силах, да и взрослые не отказываются от своей власти. И чем больше стремится подросток к независимости, тем больше его угнетают старшие. Конфликт неизбежен. О каком счастливом детстве может идти речь? Подросток едва ли не самый несчастный человек на Земле. Драматизм ситуации усугубляется естественным противоречием возраста — это разрыв между бурным физическим развитием и несоответствующим духовным. Притязания большие, а возможности ограниченные. Скрытность, самомнение подростка — защитное средство, а мы часто не считаемся с этим противоречием.
Подросток самый массовый зритель детского театра, и знать его — обязанность театра. Изучая подростка, прежде всего надо понять, что он неоднороден. Все-таки у нас два подростковых театра — младшего подростка и старшего. Условно это 5—8-е классы. Естественно, ребят 6-го класса и восьмиклассников ни в чем нельзя объединить: разный уровень запросов, разные интересы и возможности. А самое существенное — разный уровень развитости, зрелости и мироощущения. Театры у них тоже разные.
Мы уже говорили — для подростка характерно стремление к взрослости, а потому младшие с таким энтузиазмом стремятся туда, куда до 16 не допускаются. Запретный плод сладок, но у детского театра есть один (может быть, для многих нежелательный) закон, которого неукоснительно придерживается наш театр: «Всякому овощу свое время». Поэтому в театре для детей каждый возраст должен иметь свой репертуар. И чем строже соблюдается этот закон, тем принципиальнее театр. Только строгость не должна быть слепой. Она создает ложные суждения, предрассудки. Вот так когда- то возникло и на долгие годы стало жестким правилом недоразумение с театром пятиклассника. На практике проверено, что такого театра нет, да и теория подтверждает: пятый класс по возрастной, общественной ситуации — промежуточный. Он еще не порвал с малышовым и до подросткового не дорос. Это — класс ломки, притом неравномерной. Одни ребята этого возраста еще задержались на уровне 4-го класса, а другие, может быть, и шестиклассника перегонят. Поэтому одни пятиклассники будут смотреть в театре то, что смотрят младшие, другие — спектакли для 6-х, а может быть, и 7-х классов.
Вообще-то подросток больше, чем юноша и взрослый, считает для себя оскорбительным смотреть всякую там чепуху для «малявок». Давно ли сами упивались этой «ерундой» и не она ли бережет человека от преждевременной старости? Конечно, не заставишь 15-летнего интересоваться театром младших, но очень ему полезно бывать на спектаклях для маленьких. Установлено, что зал, собравшийся из сплошь 5-х классов, невыносим Вообще залы должны быть по возрасту и классам смешанными Смешанные залы позволяют смелее нарушать границы адреса, помогают верно опережать нагрузку театрального впечатления Вопрос смешанного зала — острейшая проблема современного детского театра, и о ней необходимо говорить с читателем особо, что мы и сделаем е одной из бесед И все-таки 7-й класс — это довольно определенная граница второго подросткового театра. Она диктуется психологическим и физическим развитием старшего подростка.
Подросток — самый массовый и самый трудный зритель. Особенности этого возраста делают и театр подростка самым трудным в многоэтажном «комбинате» детского театра. Если для младших и старших зрителей мы оказываемся на хорошем уровне, то для подростка нам это удается реже. Мешает утилитарный, прямой подход к задачам этого театра — им это полезно знать. Однако нужная тема еще не делает искусство. Важно, как эта тема решена, какими средствами и с какой точки зрения. В театре подростка мы часто дальше темы не идем. Мы почему-то полагаем, наверное, из недоверия к двенадцатилетним, что не до тонкостей большого искусства этим непоседливым, неуравновешенным мальчишкам. Они зачитываются фантастикой, приключениями, увлекаются подвижными играми, ярые спортивные болельщики, и где им до поэзии, нюансов, проблематики, над которой надо думать, вообще где им до сложных переживаний! И вот мы вместо того, чтобы руководить духовным и эстетическим развитием подростка, подчас оказываемся во власти трафаретного отношения к нему. Учить можно, только увлекая. Искусство, казалось бы, ничему не учит, оно вызывает смех и слезы, которые очищают душу от скверны, возвышают и учат добру. Пушкин говорил, что своей лирой пробуждал «чувства добрые». Значит ли это, что он призывал своих читателей быть добрыми? Нет, конечно. Но в его стихах, то печальных, то веселых, звучат светлые думы великого поэта. Именно эти думы, а не прямые призывы или занимательная интрига делали и делают читателей Пушкина людьми честными и добрыми.
Конечно, воспитатель не должен обольщаться, полагая, что все, что он дает подопечному, он все и возьмет. Надо, чтобы ребенок положительно отнесся к нашему воздействию. Навязать можно, но это не станет фактом его развития. «Чего не требует душа дитяти, того она взять не может»,— писал Ушинский. Но это не означает, что надо давать только то, что он хочет. Работа в театре трудна прежде всего тем, что надо угадать, почувствовать действительные нужды зрителей. В детском театре это особенно важно. Что дадим в детстве, то останется у человека на всю жизнь. Необходима особая чуткость к запросам сегодняшних ребят, и не только к тем запросам, которые он осознает, но и к тем, в которых он нуждается неосознанно.
Если допустить, что потребности подростка те же, что и испокон веков, то возможности удовлетворения этих потребностей сегодня другие. Подросток всегда мечтает об исключительном, но понимает и относится к этому сегодня по-новому.
Несомненно, существует преувеличение по поводу интеллектуальных возможностей ребят этого возраста, но несомненно и то, что они более развиты сравнительно с нашим подростковым детством. Конечно, это серьезное преимущество современных ребят, но и недостаток, так как широта информации, пресыщенность ею еще не говорят о глубине знаний и чувств. Так или иначе, убедить, увлечь современного подростка труднее. Их непосредственность и доверчивость в соприкосновении с жизнью гаснут с каждым годом. Подросток всеяден, все еще жаден к любому развлечению и «скушает», как говорится, что ни дай, но будет ли он «сыт», станет ли эта пища духовной, не пройдет ли она транзитом?
Мне кажется, что порой мы тормозим развитие подростка, когда идем на поводу его привычек и привычного отношения к нему. Мы потакаем его недостаткам и не ведем его, а подлаживаемся под него, а закон педагогики велит опережать уровень воспитуемого. О каком опережении может идти речь, если мы, взрослые, считаем занимательность спектакля для подростка чуть ли не главным достоинством? Пора с подростком говорить серьезно и сложно, конечно, не забывая, что этот разговор должен быть интересным, увлекательным. Именно в спектакле для подростка театр часто перестает быть серьезным, тонким а значит, и содержательным. Вся энергия уходит на то, чтобы угодить, развлечь, позабавить зрителя, и мы теряем достоинство, так как готовы «ямбом подсюсюкнуть», чтобы только не скучал, не шумел и побольше бы смеялся наш самый трудный возраст. Взрослые в театре подростка тоже не ждут другого. Подобная позиция унижает театр, и мы теряем уважение тех же подростков, которым так хотели угодить.
Если мы хотим, чтобы подросток нам поверил и чтобы спектакль вошел в его биографию, мы обязаны быть на уровне искусства. Оскорбительное обвинение в «тюзятине» имеет в виду тенденцию детского театра все еще сентиментально и назидательно разговаривать с детьми.
По-моему, лучший детский фильм — это «Чапаев». Создан он без расчета на детей, но с той ясностью и простотой, с той глубиной, которые только и необходимы в искусстве для детей. Вообще: как это ни парадоксально, но лучшие героические произведения, сделанные для взрослых, оказываются лучшими и для ребят. В чем же здесь фокус? Прежде всего в отсутствии так называемого Kinderspiel, когда и дошкольник обнаружит белые нитки расчета и наперед расскажет, что к чему.
Что-то пародийное есть в этих спектаклях для подростка. Как будто бы все: и автор, и режиссер, и артисты — сами не верят в то, что делают, и знают, что в это трудно поверить, но так надо, а по сему уж извините. И ребята извиняют, они снисходительны, тем более они не скучали, но доверие к взрослым подорвано, и усилия наши цели не достигли.
В настоящее время театральный мир обсуждает проблему живого и мертвого театра. Оказывается, театр может быть благополучным, в него ходят зрители, есть хорошие артисты, интересная режиссура и неплохие спектакли, а театр будет мертвым. Жизнеспособность, живинка театра не только в том, что театр продает все билеты, что ходит зритель. Живым театр делает прежде всего проблематика!
Скажем, когда мы говорим о том, как трудно создавалась Республика Советов, как мы боролись с врагами революции, мы должны найти в этом рассказе проблему, ради которой рассказываем эту героическую историю. А когда в детском театре просто и легко убивают одного, другого, третьего героя, и при этом не акцентируется внимание на том, что это были жестокие времена, вынужденные жертвы, без которых невозможно было отстоять революцию, мы не сможем воспитать понимание, что человек — высшая ценность, что капля крови стоит дорого и что революция свершилась во имя человека, для человека Необходима проблема, ответ на которую не был бы однозначным. Ну, скажем, в знаменитых «Трех мушкетерах» — какова моральная цена всем подвигам прославленной четверки? А может быть, она ничтожна? Может быть, мушкетерство — миф и есть сегодня иной «действительный» героизм? Или в мушкетерстве и есть настоящий героизм? Думать об этом надо (сердцем, чувством) и когда ребята смотрят у нас трилогию о революции («Вокруг площади», «Нетерпение», «Гибель эскадры»), и классику, и пьесу о сверстниках Подросток должен на спектаклях работать, учиться жизни, а не думая, этому не научишься.
Героическая тема принадлежит не времени, а человеку, который берет на себя больше других, вступает в бой не только с открытым врагом, но, может быть, и с самим собой. Преодоление рутины, косности, борьба за истину, за правду, причем не в исключительной ситуации, а в буднях, каждый день, требует мужества, действительно героических усилий. Может быть. Матросову оказался по силам подвиг именно потому, что каждый свой день он проживал, как герой. Подвиг свершается в один прекрасный миг, а готовятся к нему всю жизнь. Поэтому нельзя героическое сужать до исключительного. Особенно когда о героическом мы разговариваем с подростком, так как подобная позиция неверно ориентирует его.
Мы поставили спектакль по пьесе Радия Погодина «500.ООО.022-й». Ее юный герой Витька Парамонов совершает необычайное путешествие во времени, побывав в каменном веке, у мушкетеров и даже в плену у белых. Время, в которое он живет, кажется ему лишенным романтики, героики; он ищет героику в прошлом, но убеждается в необходимости жить и бороться, быть честным и мужественным в своем времени.
В наш небезоблачный век героика, конечно, иная, но не менее необходимая, чем в любые другие времена. Это героика каждодневного. Конечно, бывают исключительные случаи, когда требуется броситься в горящий дом или в ледяную воду, чтобы спасти ребенка, но очень нужна пьеса о героике труда — врач, спасающий больного, инженер, в трудных условиях строящий мост, рабочий, защищающий рабочую совесть, учитель, воспитывающий детей,— о нравственной героике; ведь добро не само собой побеждает зло, это битва против равнодушия, малодушия карьеризма, невежества, ханжества, недоверия Вся сложность рассказа о нравственном героизме заключается в том, что люди не делятся наглядно — этот злой, а этот добрый. Нет, одновременно в одном человеке может соседствовать добро и зло, и его борьба с самим собой — тоже героическая тема искусства.
Обо всем этом надо в равной степени рассказывать и взрослым и детям. Ведь и дети, став взрослыми, столкнутся со сложностью мира, и время потребует от них героизма. Да и сейчас, когда они учатся в школе,— разве сейчас их жизнь безоблачна, бесконфликтна? Разве романтика и приземленность, героизм и эгоизм не сталкиваются на их глазах, не требуют их участия в школе, в семье, на улице, кругом? Героическое — это не только звон сабель и оглушительные выстрелы, это не только военные игры в красных и белых, в наших и фашистов, это еще и повседневная жизнь, в которой надо суметь быть верным высоким идеалам, защищать самое дорогое и ценное в твоей жизни, различать добро и зло и не быть к ним постыдно равнодушным.
Как стать героем в своем времени, и учат спектакли для подростка. Мы вводим ребят в мир действительности, и здесь им быть или не быть людьми нравственными, способными к самопожертвованию и общественному служению. Мы сегодня должны воспитывать духовно богатую личность, способную к подвигу завтра, а мы подчас ограничиваемся мечтаниями о подвиге, которые потом остаются только наивными порывами детства
Говорят, мечта всегда сбывается. Так ли это? Мечта может остаться мечтой — «суждены нам благие порывы», но и, конечно, стать явью — «у нас героем становится любой», если мечта досягаема, если она вдохновляет, а не подавляет. Сценические герои часто воздвигаются на пьедестал, на который не взобраться. Высота и превосходство героя необходимы, но настолько, чтобы было возможным пригласить подростка к подражанию и самовоспитанию.
Чтобы подростку помочь нравственно подготовиться к подвигу, нам надо не только его поощрять, но в чем-то и спорить с ним. Сегодня самым опасным в среде подростков я считаю жестокость. Она проявляется очень разнообразно. И в эгоизме, когда думают только о себе, и в неуважении к старшим, в бесцеремонности с родными, друзьями, воспитателями, и просто в обыкновенной грубости, а то и хулиганстве, которое часто от малого преступления приводит к большому, и тогда уже трудно помочь. Поэтому воспитание общественного чувства, чувства долга, коллективности, благородства и порядочности, чуткости, доброты, отзывчивости и уважения к другому — чрезвычайно важная задача репертуара для 11— 14 -летних.
Заостряя, можно сказать, что для нас будущий герой о зале важнее героя на сцене. Недосягаемый герой на сцене позволяет подростку полагать «А что, я бы тоже!..» Вот Р. Погодин и предоставил Витьке Парамонову эти «если бы». Ты мечтал об исключительных обстоятельствах — пожалуйста, первобытное общество, Франция мушкетеров, гражданская война, и почему-то не получилось. Потому что дело не в исключительных обстоятельствах, а в нравственной подготовке.
Подросток, как бы он ни конфликтовал с нами, нуждается в нас — родителях, он еще под сильным нашим влиянием, ему многое можно внушить, но не прямым назиданием и приказом, а исподволь, иносказательно, если хотите, через игру. И вот тут-то театр особенно силен. В этой связи мне хочется остановиться на жанре, который дает особый поворот теме.
На первый взгляд излюбленный жанр подростка — комедия. Они как будто только за тем и ходят в театр, чтобы посмеяться. Когда смотришь с ними даже самый драматический спектакль или фильм, то постоянно чувствуешь, как они жадно подкарауливают малейший повод для смеха. Это тебе не малыши, замирающие от страха и сострадания, или старшие, вникающие в глубины содержания подтекста.
Подросток в группе легкомысленный, недоверчивый и поверхностный зритель. Это объясняется возрастными особенностями. Он может смеяться, где следует плакать, буйствовать, кривляться в минуты волнения. А какой он бывает циничный, когда пойман на сострадании. Как вдруг начинает разоблачать сценическую условность, боясь поверить театру до конца. «А он живой, не умер! Это не настоящий пистолет! А это не мальчик — это тетенька играет!» Самолюбие не позволяет ему быть «обманутым», и сколько разоблачительных реплик наслушаешься, сидя с ним рядом; так и поднимается в нем дух протеста, скепсис, застенчивость, вера и недоверие. И все это усиливается публичностью. Истинную реакцию подростка уловить трудно. Очень мешает ему склонность к конформизму, податливость на влияние среды. Несамостоятельность этого зрителя усиливается массовостью. Культпоходы больше всего вредят подростку. Каким умным, трогательным и серьезным бывает подросток, когда он не с классом или в компании, а один на один с театром, книгой, фильмом. Как сохранить результат воздействия, глубину впечатления в условиях коллективного просмотра? Как получить естественную реакцию подростка, защитить его от стадного чувства? Дать ответ на эти вопросы нелегко, надо пробовать, искать. Опыт смешанного возрастного зала нам помогает в этом.
Но мне все таки думается, что именно в жанровом, стилевом решении спектакля секрет управления этим трудным зрителем. И опыт многих спектаклей подтверждает это наблюдение.
К нам в театр принес пьесу писатель (совсем не детский) Михаил Рощин. Пьеса называлась «Радуга зимой». История, в ней рассказанная, удивительно проста. Девочка Катя пытается помочь мальчику Гене, у которого неприятности дома и в школе. Но рассказана эта история особенно. Не то, как сказка, не то, как быль; может быть, сон, а может быть, явь. Это и фантазия и реальность. Все в ней причудливо переплелось (может быть, это вообще язык детства). Рассказана эта история «детским человеком» (есть, а может быть, и нет такого человека в пьесе), который всегда, в нужный момент придет на выручку к ребятам.
Этот спектакль, затаив дыхание, смотрели даже пятиклассники. Он и грустный, и веселый, но главное — он заставляет думать, фантазировать, мечтать. Жанровое своеобразие пьесы увлекает ребят и взрослых, берет в плен, погружает в поэтическую атмосферу искусства. Подросток оказывается на высоте, он неузнаваем.
Как-то мне довелось с сыном посмотреть фильм «Раба любви», в котором увлекательно и красиво (именно красиво!) рассказывается об актерах и художниках в годы революционных событий, когда ломалась старая жизнь, но трудно было еще принять то, что пришло ей на смену. Пример, может, быть, давний, но и новый скоро устарел бы. Попасть с мальчиком было не просто — «до 16 лет не допускаются», я был склонен отказаться от этой затеи (совесть заела, ведь в театре я стою насмерть за возрастную границу), но потом убедил контролершу, и нас пустили (по «телеку» все равно посмотрит). Интересный фильм. И абсолютно подростковый. Подумаешь, там поцелуи и объятия. Но ведь дети знают, что любовь без поцелуев не бывает. Это им давно объяснила жизнь (а детский театр все еще стесняется). Но и не это привлекает внимание даже взрослых, а уж тем более детей. Мы должны всегда помнить — неиспорченные ребята понимают по-своему, на уровне своего развития и воспитания, а испорченных второй раз не испортить. В общем, фильм запрещают детям напрасно. В этом фильме серьезная тема дана в таком жанровом ключе и таких красках, что комедийные ситуации приобретают особый, иронический подтекст, дающий пищу и уму, и воображению.
Жанровый, стилевой язык в детском спектакле играет особую роль, так как это наиболее наглядные и выразительные эстетические средства, которые (кстати) легко воспринимаются подростком. Мне думается, что с чувства жанра, понимания стиля, композиции и начинается эстетическое развитие зрителя. Если зритель не чувствует жанра, стиля, не обнаруживает композицию, то дальше внешнего восприятия событий он не пойдет.
В этом я убедился еще раз, когда на фильме Крамера «Этот безумный, безумный, безумный мир» (простите, опять пример из кино...) было много ребят среднего возраста. Они беспрепятственно попали на этот фильм, и справедливо. Воспринимали они фильм прекрасно. И я подумал, какими же должны быть спектакли для подростка, если он идеально понимает и жанр, и стилевое своеобразие этого фильма, если непростой идейный смысл его так легко доходит до них? Математика стала возможной уже в начальной школе. Алгебра у первоклассников! Что же должны получать в театре 12-15- летние, а тем более старшие?..
Взрослые дети...
Наконец, самый старший наш зритель 15—16—17 и даже 18—20 лет. Они уже не дети или, вернее, взрослые дети. Замечательная, лучшая пора жизни. И если, говоря о счастье подростка, мы ошибаемся, то юность действительно счастливая часть человечества, и я бы сказал — лучшая его часть.
Мне могут возразить: «Вы забыли о трудном выборе профессии и пути в жизни, о любовных страданиях и ошибках, о неизлечимых ранах оскорбленного достоинства и самолюбия». Я не говорю, что юность — безоблачная пора, пора бесконфликтного, сытого и растительного существования. У нее свои трудности, проблемы, болезни роста, свои противоречия, но у нее и ни с чем не сравнимые преимущества,— присущая ей вера в свои силы и возможности, в этом счастье, которое, может быть, немыслимо и неощутимо без горьких минут разочарований и ошибок. Юность — это освободившееся детство. Конец бесправию. Впереди неограниченные планы, и молодой человек верит в их возможность. Пробудившееся самосознание юности бескомпромиссно и безапелляционно.
В семье молодой человек начинает пользоваться уважением, равными со взрослыми правами и даже имеет некоторые преимущества — он надежда семьи. Несчастная семья, безотцовщина уже не страшны молодому человеку, и если он настрадался от этого в детстве, то юность залечит и эти раны. Это непросто, нелегко, но не так трагично, как у подростка.
Юность не страдает от унизительных наказаний и утомительной опеки. В семье не без уродства. Есть случаи прямо противоположные, но мы говорим о наиболее характерной и основной тенденции И в обществе молодой человек равноправный его член, безусловная опора государства.
Перед молодым человеком уже в 16 лет вдруг раскрываются все двери, которые еще год назад были закрыты. Если он разумно пользуется доверием, не нарушает законы общества — ему все можно. Правда, шестнадцатый год еще переломный, но по самопредставлению он решительно уже юношеский. Его не ограничивает грозное — «до 16 не допускается». Оказано доверие даже в самой запретной области — интимных отношений, тайна раскрыта. Самое смешное, что она раскрыта давно, но приличие принуждало продолжать обоюдную игру (а как долго притворялись!). И все-таки теперь у молодого человека есть юридическое право это знать. Мы напрасно недооцениваем остроту и значимость полового воспитания в общей системе нравственного и общественного созревания человека. Многие неприятности будущей личности связаны с предрассудками именно в этом вопросе. Театр должен это знать и помогать своим языком верно решать и эти «проклятые» вопросы природы. Начинать этот разговор надо уже со старшим подростком.
Молодой человек как бы находится в тисках двух нежелательных влияний. С одной стороны, ханжество разного рода, внушающее ложные предрассудки, шаблоны, косность, а с другой — мода с ее скороспелыми суждениями и соблазняющей броскостью.
Устоять, остаться самим собой молодому человеку нелегко. Потребуется немало мужества и нравственных сил. Театр должен стать школой мужества и нравственной закалки. Вот почему эти взрослые дети все еще зрители детского театра, и мы не можем, не должны их упускать из-под нашего влияния. Поэтому программа детского театра включает в себя заботу о старшем, юношеском возрасте школьника. И если4 театр становится другом честным, особенным и верным, то его не забудешь, не бросишь. Он остается с человеком навсегда, как детство, от которого не уйти.
Как стать театру таким другом юности? Я думаю, что первым условием дружбы будет доверие и заинтересованность. Разве взрослый театр, даже самый хороший, занят проблемами и сомнениями, радостями и огорчениями старшего школьника? У взрослого театра свои заботы, у него свой зритель, взрослый театр не обязан учитывать запросы и возможности семнадцатилетних, продумывать связи прожитого, познанного за 17 лет с предстоящим. А мы это делаем и потому необходимы юношеству. Поэтому так огорчительно, когда молодые люди в погоне за сомнительной зрелостью отворачиваются от своего театра, который может им помочь разобраться в самом главном, насущном. Но, наверно, не только стремление к взрослости причина ухода старшего школьника из своего театра. Виноваты и мы. И прежде всего в том, что не помогаем ему стать взрослым. Молодые люди — наиболее активные и беспокойные граждане общества. Их гражданская взволнованность, чувство долга требуют серьезных нравственных, политических уроков. Умолчанием и полуправдой нельзя готовить к жизни, в которой им предстоит не только благоденствовать, но и бороться с врагами нашего общества за чистоту наших рядов, принципов, идеалов. Инфантильность проявляется в неподготовленности к суровым условиям жизни, в запоздалой неискушенности. Она начинается в детстве и укрепляется в юности и опасна тем, что делает ребят глухими к гражданскому долгу, духовно ограниченными.
Я все время спрашиваю себя, действительно ли современная молодежь совершенно непохожа на молодежь времен моей юности, и постоянно каждый год устанавливаю, что я не знаю, какова же современная молодежь. Во всяком случае, она каждый год другая, новая. Про сегодняшних могу с огорчением сказать, что некоторые из них расчетливы, безответственны и уж очень благополучны. Сознание интеллектуальной силы, что ли, делает их такими самоуверенными и скрытными или они не хотят повторять ошибки нашей доверчивой юности? Может быть, эта индифферентность напускная, так сказать, в стиле века, своеобразное пижонство? Все может быть, и до конца ни в чем уверенным быть нельзя. Однако несомненно — очень интересный современный старший школьник, юношество. А развитию гражданской активности, чувства общественного долга может помочь и театр, если он не будет уходить от острых, серьезных тем, если его искусство будет на уровне, как теперь говорят, мировых стандартов, а не адаптировано для старшеклассников, которые «все-таки еще школьники!». Интеллектуальность поколению не повредит, но пусть и мир чувств не будет бедным, «учитесь думать сердцем чуя, учитесь чувствовать умом».
Поэтому оправдан интерес наших театров к серьезной, проблемной пьесе. Поэтому устарели предупреждения об овзрослении. Овзросление начинается тогда, когда мы думаем о взрослом зрителе, а если мы озабочены значительным разговором с нашим зрителем, то это естественное для воспитателя уважение и доверие к воспитуемому. В этом возрасте лучше зрителя переоценить, считая его взрослым, чем недооценивать, полагая, что он все еще несмышленыш.

* * *

Конечно, в каждом театре (из пяти наших театров) свои особенные радости и только нам понятные неприятности, и может быть, неприятностей больше, и тогда наступают минуты отчаяния, неверия в смысл своих усилий. Зритель у нас нелегкий даже самый старший, и все-таки, как на передовой, отступать нельзя. Не может мать, учитель выбирать детей, не может бросить их, как бы с ними ни было трудно. В том-то и призвание. В этом, с победами и болью, пафос нашей профессии и долг взрослых.
Театр младших невозможен, как истинный серьезный театр без связи и влияний на него остальных. Любить этот театр, не уважая театр подростка, нельзя, как нельзя признавать что-то одно, либо крону, либо корни, либо ствол. Это неделимо и одно без другого не живет. Пятиступенчатый театр — это значит одна ступень ведет к другой, и какая из них важнее, трудно сказать. Эту целостность и .неделимость надо понять, почувствовать. Именно в ней неповторимость нашего театра.
Распространено мнение, что главный наш зритель—10— 14-летние, а следовательно, и театр подростка — основной в обойме наших театров. Думаю, что это просто привычное суждение. Безусловно, что это самый трудный зритель, что драматургия для него самая дефицитная, что редко нам удается создать для этого возраста истинное произведение искусства, что здесь мы грешим больше всего, но все это не основание считать этот театр главным.
Я уже говорил — главного или второстепенного в союзе наших театров нет, а своеобразие несомненно. Оно в том, что подросток требует особой чуткости к его психологии и интересам, что тут влияние театра соревнуется с не менее эффективным и эмоциональным влиянием улицы.
Семья и школа для подростка уже тесны, в их микромир, некогда замкнутый домом и школой, врывается шквал новых влияний, и в период этого рывка воспитателю легко потерять доверие, авторитет. Он должен быть начеку и во всеоружии.
Молодые люди и не только старшего школьного возраста продолжают быть верными нашему театру. И им не безразлично, чем живет театр, познакомивший их с искусством, они хотят знать о его стремлениях и заботах. И мы уверены, что те, которые как будто выросли из тюзовского возраста, могли бы нам помочь. Поэтому мы обращаемся к молодежи (будущим родителям) и к наставникам с некоторыми нашими тревогами. Разговаривать с подростком надо, как с равным,— без скидок на возраст, не предвзято, без надоедливых сентенций. Разговаривать с ним надо так, чтобы он верил театру, воспринимал бы его. как личного друга, а не как очередного воспитателя. Мы вводим подростка в сложный и прекрасный мир искусства; важно не отпугнуть его механическим повторением прописных истин или устаревшей педагогикой. Театр для детей, как никакой другой, призван учить своих зрителей; вместе с тем, как никакой другой театр, он должен скрывать свои намерения, воодушевляя, заставляя радоваться, грустить или следить за сюжетом спектакля! Диктуется это и законами искусства, которым следует и ТЮЗ, и противоречивостью характера подростка: он очень нуждается в духовном наставнике и он очень не любит наставления. Впрочем, в каком возрасте человек перестает учиться и в каком возрасте он внимателен к нотациям и назиданиям?!
Мы апеллируем к чувству подростка. Наша задача воспитать в нем гражданские, нравственные и эстетические идеалы. Мы именно потому так серьезно и настойчиво говорим о необходимости очень корректно и с превеликим тактом развивать чувства подростка, что в деле воспитания детей у театра есть серьезные соперники, не учитывать которых мы не можем.
Конечно, есть прекрасные семьи, где родители-труженики отзывчивые и честные люди, и на улицах его окружают хорошие, добрые, незнакомые лица. Но подросток, живя в подвижном, меняющемся мире, неизбежно сталкивается там и с пошлостью, с лицемерием, ложью, мещанством. Мы часто встречаемся со случаями, когда ребенок, придя в театр со взрослыми, оказывается восприимчивее их в отношении эстетики спектакля и тех чувств, которые театр старается вызвать у зрителей! Кончается спектакль, подросток уходит из театра, и часто для него начинается другой театр, прямо противоположный тому, в котором он только что был. «Легко им быть на сцене добрыми»,— говорит мать. «А небось, эта самая Золушка в жизни такая же ведьма, как и ее мачеха. Ты слушай, да и сам умом раскидывай. Мало ли чему тебя в театрах учить будут! А в жизни так не проживешь». Был ли на самом деле такой разговор? Был, и не один. Подросток оказывается на перекрестке различных влияний. В театр он ходит раз, в лучшем случае — два раза в год, а на улице и в семье бывает каждый день.
Усилия многих человеческих сердец направлены на то, чтобы вырастить достойную смену. Мне кажется только, что мы смогли бы достичь иных, более высоких и обнадеживающих результатов, если бы работали сообща. Представим себе возможный случай: мальчик, мама которого так «трезво» говорила о жизни, учится в классе, над которым шефствуют молодые рабочие завода. Мы знаем, что подобное шефство желательно, однако мы почти никогда не видели, чтобы дети приходили в театр со своими шефами — комсомольцами завода, стройки, института или старших классов, молодыми родителями. Нам кажется, что недостаточно шефу — молодому отцу знать табель успеваемости пионера; хорошо бы еще через плечо заглянуть в книгу, которую он читает, посидеть с ним рядом в театре, сходить вместе в музей.
Ведь даже многократно оговоренный сбор макулатуры и «проклятый» металлолом могут стать увлекательным занятием, если чей-то папа или мама, не равнодушный к своим подопечным, приложит малейшее усилие и научит своих младших товарищей видеть «удивительное рядом».
У 5-х и 6-х классов острые заболевания роста, но чуть старше — и новые трудности» Старший подросток, 7-е, 8-е классы, несколько внешне утихомирился, но обострились внутренние неурядицы. Покоя нет. Половое созревание усилило беспокойство и обострило восприятие окружающего мира. Сказки и приключения, фантастика и героика уже не утешат созревшее к серьезным чувствам и размышлениям сознание старшего подростка, который острее всех переживает любопытство к миру взрослых и непреодолимую тягу подражать ему. Какие разные они, эти ребята! И соответственно разными должны быть их театры.
Но особо хочется остановиться на театре юношества, так как в жизни детского театра он играет чрезвычайно серьезную роль, которую нельзя ни переоценить, ни недооценить. Моему взрослому читателю важно это знать, чтобы понимать нас и не упрекать за репертуар для «старших».
Театр старших благо и спасение наше. Он как бы завершает эстетическое образование школьника, подводит итоги нравственного воспитания искусством в школьные годы. Теперь молодой человек уходит в мир взрослых, где эта подготовка ему будет так необходима. Мы закаляли его как личность, как бойца и как зрителя. Оканчивая школу, он аттестуется и на эту зрелость. Но учились не только дети. Особое значение театра старших в гражданской и творческой жизни нашего дела в том, что он учит и нас быть самым передовым и подлинно детским театром. Этот театр особенно нуждается в хорошей драматургии, и она скорее всего приходит в старший возраст. И не только классика. Между прочим, классика больше нужна подростку и, наверное, скорее всего хрестоматийная, но решенная современно, свежо, самостоятельно. Это и «Недоросль», и «Горе от ума», и «Ревизор», и т. д. Считаю, интерес юношества к классике — очередной миф, не оправданный жизнью. Запросы старшего зрителя в современной теме более ощутимы. Вообще проблема классики в детском театре не острее, не сложнее, чем в любом театре. И если у ребят возникает нужда в классическом наследии, то удовлетворить ее можно не только в нашем театре.
Детский театр служит детям, но наш первый и самый строгий судья — старшие, которые предъявляют нам взрослый спрос. Режиссерское и актерское мастерство совершенствуется только на зрителе, который может дать верную, строгую оценку нашему искусству, у нас такой зритель — юношество. И мы ему очень благодарны. К нам ходят и взрослые, зрители как бы пятого театра в ТЮЗе, о его особом значении мы уже говорили.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш e-mail dramateshka.ru@gmail.com

 

Яндекс.Метрика Индекс цитирования