Общение

Сейчас 538 гостей и один зарегистрированный пользователь на сайте

  • Pavlove1604

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

КОНФЛИКТ С ШАХОВСКИМ НАЗРЕВАЛ ДАВНО.
Уже обогнав его эстетическую программу реально, в сценической практике, Семенова не смогла бы ему, да и себе, вероятно, тоже изложить свою формулу несогласия. Не было у нее никакой формулы, как не было и осознанной встречной программы. Откуда? Был только накопленный и растущий протест против навязчивого, хотя проявляемого неровно, скачкообразными натисками, давления.
Семенова обгоняла его намерения чутьем, стихийно, порывами, часто о том не ведая и поверяя себя не алгеброй, — вот уж чего не умела, — а только толчком набегающего внутри прилива, и сразу за ним ощущаемого озноба от тока высокого напряжения. Тогда наступала послушная, наэлектризованная ответная тишина, которую разрывали удары ее учащенного пульса, и только потом возникали взволнованные слова, как будто сейчас в ней волшебно рожденные. Она эти токи сама излучала и неким седьмым своим чувством в себе фиксировала. Ток впитывал ее силы, но и питал их, и, обескровив, вслед исцелял, обновлял дыхание. Кому бы актриса могла рассказать про это? Какими словами поведать? В словарном запасе, которым она владела, хоть помнила целые версты текстов заученных ею ролей, вообще не нашлось бы каких-нибудь близких определений тому удивительному, что посещало ее на сцене и без остатка истаивало с концом спектакля. Она это выразить не могла, самой бы себе, вероятно, не объяснила, а уж тем более Шаховскому, всегда занятому очередной неурядицей, уверенному в непогрешимости своих действий и своих методов.
А несогласие между тем углублялось. Противоречия обострялись, хотя внешне они проявлялись по мелочам, в досадных и учащавшихся обоюдных уколах, старанием недругов — вот уж в ком не было недостатка — превращаемых в некую своеобразную школу злословия. Шаховской на язык был остер и ценил острословие, если оно не касалось его особы. К противодействию он не привык, сомнения в собственной правоте принимал как враждебный выпад. Семенова тоже не склонна была к терпимости. О компромиссных уступках, естественно, не могло быть и речи. Две несогласные стороны состязались.
Князь, с обостренной его подозрительностью, не мог не почувствовать оппозиции. Семенова не старалась ее утаить или сгладить. Сгущалась рабочая атмосфера, взаимное напряжение накалялось, конфликт между первой актрисой, уже не скрывавшей своей неудовлетворенности общим уровнем творческой атмосферы на сцене, и властным, себялюбивым заведующим репертуаром стал неизбежен.
Истоки конфликта определялись не частными столкновениями, но направлением самого искусства.
Сознательным ретроградом, конечно же, Шаховской не был. Напротив, он тяготел к прогрессу, но с тем, чтобы не нарушались основы «классического» театра. Он поощрял эмоциональность в игре актеров, охотно ее подчеркивал, но с тем, чтобы не было отклонений от канонической декламации с ее неизменными резко контрастными ударениями, ритмическими эффектами, внезапными паузами и выкриками. Князь разделял, и на сцене поддерживал, патриотический образ мыслей, но отделял их от вольнолюбия. Он на словах проповедовал «новый слог», но был далек одинаково и от нового стиля в искусстве, и от нового понимания личности, свободной от предрассудков сословного разъединения и восстающей против насилия и запретов.
Менялись литературные и театральные вкусы. Уже распласталось над русским искусством таинственное крыло романтизма. Идеи гражданского долга, общественного служения все больше приковывали внимание. В предромантических драмах Озерова уже выступала сквозь элегические мотивы свободная героическая натура, готовая к жертвенному поступку. Семеновой романтический дух ответствовал. Всем своим творческим строем, художническим инстинктом она рвалась к его воплощению. Шаховской ей на этом пути становился помехой, помех она не терпела.
Формально она продолжала еще от него зависеть, но позволяла уже себе пренебречь формальностью. О прошлых заслугах князя она вспоминать не любила, считала, что их окупили ее успехи, которые он без излишней застенчивости делил с ней. С ее безнаказанностью теперь мирились. Она это знала. Власть Шаховского над ней иссякла. Ей оставалось искать для себя дорогу. А новые роли текли, и за каждой стояла загадка, и каждый раз требовалось решать ее наново, прежний ключ не годился, и вся ее связка ключей вдруг оказывалась негодной, а где надо было искать другую — не знала, но знала, что это необходимо, без этого невозможно существование.
Все чаще приглядываясь к партнерам, внимательно наблюдая игру французов, которых манило в Россию повышенное к ним внимание и еще, вероятно, больше высокие гонорары, — в сравнении с русскими их коллегами они получали тройное, а то и удесятеренное жалованье, — Семенова задавалась тревожащими ее вопросами. Чем отличаются все они друг от друга? Чем завоевывают расположение зала? Как достигают успеха? Она замечала одни и те же приемы, одни и те же секреты, одни и те же привычные средства воздействия — зал привычное любит, поэтому поощряет, не только прощает. Всем этим она владела. И то, чем владела, в соединении с ее даром и данными, ей легко обеспечивало вполне заслуженные успехи, но ей в них чего-то не до-ставало, покой ей не удавался, ей нужно было движение. Уверенная в себе, она далека была от довольства. Победы не принесли с собой сытости. Ее величавость нисколько не замыкалась в рутину. В театре ее пугала окостенелость.
Казалось, там бурно кипело творчество. Действительно, ставились новые пьесы, в прессе их хвалили, и следовали за ними награды, царские милости, вещественное внимание. Поистине достигала чудес импозантная, лучшая в мире, блестящая театральная машинерия. О каждой премьере шумливо оповещали, как о событии госу-дарственной важности. Восторженным гулом встречала толпа в театре своих кумиров. Семенова к этим кумирам принадлежала. Ей некому было завидовать. Один только Яковлев превзошел ее в славе.
Потом они в славе сравнялись, а дальше она обошла его, обогнала незаметно. Он падал, метался, опять возвышался, но для того, чтобы вновь упадать, как тогда говорили, и упадать все страшнее и ниже, с трудом поднимаясь еще раз. Губил себя пьянством, бился в конвульсиях и пытался покончить самоубийством, опять возрождался, но все же расшатывал и убивал свой талант и себя беспутством. Она же всем жертвовала таланту и неуклонно его растила и жатву снимала по праву, но Яковлев этого не прощал ей. Она и сама была виновата. Ей слишком нравилось возвышаться. За годы ее подневольности, насильственного уравнивания со всеми она теперь требовала открытого, признанного премьерства. Она утверждала себя, не считаясь с другими, и в поисках справедливости для себя не только не замечала несправедливостей, совершаемых рядом, но и сама в них порой участвовала, и наносила случайно удары, настолько же явные, насколько бессмысленные. Она это делала не со зла, не сознательно, но упоенная собственной радужной перспективой, с бездумной, непозволительной легкостью отметала как несущественные проблемы своих товарищей.
Вне стен театра она была даже доброй, охотно могла помочь, устроить кого-то, вызволить из беды, широким жестом отдать, одарить — среди ее недостатков не было скупости, как не было равнодушия. В театре же побеждал эгоизм. На сцене она хотела единовластия. Зачем, например, было ей посягать на роли, принадлежащие амплуа Каратыгиной? Способствовать вытеснению той из репертуара, участвовать в беззаконии и тем поощрять его? Разве своих ролей было мало? Она-то ведь все равно поднималась в гору, когда Каратыгина шла к неминуемому закату? Зачем было ей разжигать обиды в легковозбудимом Яковлеве? Его, необузданного, непредсказуемого, но лучшего в труппе артиста, настраивать против себя, самой подвергаться его гневным вспышкам? И в жаркий огонь вражды, уже распаленной сложившейся ситуацией, подбрасывать время от времени наспех сухие поленья?
Она это делала не нарочно, в каком-то угаре удачи, почти ослепленно, защищая полученные права, настаивая на них безрассудно и иногда вопреки своей выгоде, но Яковлева ее поступки дразнили и раззадоривали, он был в любую минуту готов расплатиться единолично за беды, испытанные любимой женщиной.
Его неуемная сила Семенову заражала. Не раз ощутила она на себе магнетизм ее притяжения. На сцене огонь его чувств не раз обжигал ее и в отсветах буйного пламени вспыхивали и полыхали ответные ее страсти. Его необузданный жар увлекал ее, в нем без остатка растапливалась и исчезала сценическая условность — они ее вместе переступали. Тогда она мчалась за ним безоглядно, забыв о внутритеатральных распрях, угадывая и даже предвосхищая сменившуюся мелодию роли, заранее верно ответив на ноту, еще не взятую, на звук, не произнесенный. В союзе их наступала сама собой редкостная синхронность.
Позднее же что-то в Семеновой остывало, а может быть, вызревало.
Синхронность подтачивали помехи. Они были разные, в том числе и пустые, досадные, и от них не зависевшие, но одновременно в чем-то неуловимо серьезные и потому непреодолимые.
Семенова бессознательно тяготела к гармонии. Совсем не спокойной, не безмятежной, не исключавшей жестоких конфликтов с законами мироздания, на этих конфликтах почти целиком и настоенной, но все же гармонии чувств и пропорций в актерском искусстве. Яковлев был гениальным, но воплощением дисгармонии. Когда на него накатывало вдохновение — его энергия обдавала всех кипящей лавой, Семенова же энергию подчиняла ходу фабулы, внутренним переливам чувства. Они были антиподами столько же в жизни, сколько и в творчестве. На сцене их это разъединяло. Вне сцены рождало вражду, и бессмысленную и безысходную. Два гениальных артиста, они все же часто друг другу противостояли, при том, что партнерство обоих обогащало, но ни один не признался бы в этом.
Его неумеренная и иногда избыточная свобода, свобода стихии и только одной стихии, противоречила ее чуткости и природному вкусу, но градус чувства не охлаждала, скорее напротив. Куда больше ее настораживали манерность и недостаток воображения в других партнерах. Искусственность, принужденность, смесь бойкости и жеманства, такие распространенные на их сцене, в ней вызывали надменное раздражение. Два этих полюса ей по-разному были чужды. А где-то, не то между ними, не то в стороне от них, но должна же была находиться единственная большая правда, та истинная, к которой она в искусстве стремилась, которой, как ей казалось, она никак не могла добиться.
Возможно, ее интуиция и была этой правдой, тем тайным заветным кладом, который она неустанно искала? Ей все хотелось подняться на ступеньку выше, боялась при этом она отстать и до главного, сбившись в пути, не добраться. А что было главное? Собственный слух на правду? Свой голос, который и есть звук времени, коль скоро он только послушный вибратор эпохи, ее обязательная частица и следствие? Или течение, названное новейшим и признанное за новое и потому почитаемое за самое современное? — неминуемая дань моде, вербующей с легкостью почитателей? Но где было ей, совсем еще молодой актрисе, постичь все это? Она и понятий таких не знала, а, впрочем, отсутствие знаний считала своей бедой и полагалась на мысли духовных по-водырей, каких ей судьба подсылала. Они ей немало дали, хотя в то же время немало и отняли, но ей было в этом не разобраться, она устремлялась за новым, как Дон-Жуан за неведомой доной Анной, сжигая безжалостно за собой перейденные ею мосты.
Путь Шаховского уже был познан. Она его полностью исчерпала.
Вполне может быть, что действительно устарела его система, но ей стали невыносимы его повторявшиеся приемы, трескучая театральность, его безразличие к ее тайным тревогам, вообще к ее будущему. Она Шаховского в душе из учителей разжаловала. Она его больше не принимала.
Она вообще принимала или не принимала, а середина ей не давалась, пусть даже и золотая, ей свойственны были одни только крайности, потому отвергала с ними вместе любое полезное предложение, достаточно было того, что оно исходило от князя, чтобы признать его неудачным. Но кто-то же должен был заменить его, кто? Не Гагарин, конечно. Советы Гагарина были не больше, чем дифирамбом. При всей любви к дифирамбам — число их, увы, не могло перелиться в качество — она понимала, как важно найти наставника. Она соглашалась опять и опять пойти в ученицы, но только к тому, в ком сама признает учителя. Учитель же находился тут, рядом, сидел в театральных креслах, следя за ходом репетиций.
Это был Гнедич.
Мостки для Гнедича проложил, вероятнее всего, Оленин.
Оленин по званию и по чину являлся одной из высоких инстанций в среде искусства. Обязанности верховного консультанта театра он исполнял и по долгу души и по призванию. Недаром в его салоне так часто определялись проблемы репертуара и намечались серьезные театральные планы. Он знал и любил театр и посвящал ему много времени и энергии, но не вдаваясь конкретно в плоть творческого процесса актеров. Ценя высоко элитарные вкусы Гнедича, а также его декламаторскую манеру, завоевавшую многих поклонников, на взгляд самого Оленина прогрессивную, Оленин старался ввести его в обиход театральной жизни. Занятия с Катериной Семеновой, уже выходившей из-под влияния Шаховского, в значительной мере бы эту задачу решили. Упрочил и укрепил их связи Гагарин, заботившийся о нуждах своей капризной избранницы. Князь отдавал себе полный отчет в значении для Семеновой встреч, а затем и занятий, с такой исключительной личностью, как поэт и ученый Гнедич. Влияние Гнедича, несомненно, заполнило бы пустоты, еще остававшиеся в духовной и эстетической сфере актрисы. К тому же оно призвано было успокоить, хотя бы на какое-то время, ее мятущуюся натуру.
Все стороны оказались довольны.
Оленин исполнил желание друга, мечтавшего о сближении с музой трагедии, но и обрел для себя в театре надежного единомышленника. Семенова получила руководителя, едва ли не лучшего из своих современников, к тому же восторженного ее поклонника. Гагарин сумел подпереть бескорыстное, по-мужски для него безопасное, руководство артисткой солидной, за счет государства, субсидией. Конечно же, не за эти приватные репетиции. Гагарин, пользуясь связями при дворе, выхлопотал для Гнедича довольно значительный, выдаваемый регулярно, пожизненный пенсион из казны «на совершение перевода гомеровой «Илиады». Самоотверженный труд поэта нашел поддержку, позволившую ему без заботы о завтрашнем дне заниматься любимым делом, значительную часть сил отдавая еще при этом и занятиям с молодой актрисой.
Как ни кружила Семеновой голову ранняя слава, она побеждалась неистовым тяготением к новому. Ей не давал покоя какой-то свой неоплаченный долг перед новым, интуитивная тяга к неведомому в ней все и определяла, и, в том числе, долгий и полный противоречий, — их либо не замечали, либо над ними посмеивались, и только она ощущала чувством опасные их глубины,— союз с ее новым учителем, Гнедичем.
У бескорыстного творческого союза была драматическая подкладка.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования