Общение

Сейчас 508 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

В ТЕАТРЕ ОНА ТЕПЕРЬ СТАЛА ПЕРВОЙ.
Была она первой, пожалуй, и раньше, до этого, но только на практике, не скрепленной реальными привилегиями, приказами, конкретным обозначением ее прав и обязанностей, а также ее отношений с ближайшим начальством.
Ее эксплуатировали нещадно.
Сыграв уже несколько главных ролей в трагедиях и признанная в них лучшей, она продолжала собой украшать всевозможные пышные зрелища и «гала-представления» Шаховского. Играла в его, и не только в его, комедиях; выходила в веселых дивертисментах; при случае танцевала и исполняла, как и прежде, речитативные партии в операх просто, а также в комических операх, где пение перемежалось с разговорной речью. Конечно, ее безотказная память, натренированная еще разнообразными театральными опытами, хранила бессчетные тысячи строчек и множество музыкальных мелодий, но повторять их порой было скучно, а иногда и обидно. При всей ее жажде играть и неукротимой потребности быть на сцене в ней все восставало против наваленной на нее постоянной нагрузки. Зачем, например, приходилось ей одеваться, подкрашиваться и восстанавливать в памяти, занятой совершенно другим, лишенные содержания музыкальные реплики в волшебно-комической опере «Князь-невидимка», где ей поручалась роль Милолики и где в этой роли она выходила уже 29 раз? Или в «Днепровской русалке», комической опере Кауэра, где Милославу ей довелось спеть 23 раза? А ведь они требовали усилий при полной ничтожности результата.
На слабость она не жаловалась. Сил было много, физических и душевных, на нескольких бы хватило, но силы использовали неплодотворно, с бесцеремонностью беспримерной. Ее талант расхищали жестоко и безрассудно, пока не пришла пора ее власти. Она не замедлила ею воспользоваться, как нашла нужным. А может быть, как сочли нужным ее новые покровители.
Ей надоели и фамильярные похвалы Шаховского, в которых на первый план выходило всегда хвастовство его собственными заслугами, и его длительные, нередко срывавшиеся на визг уроки, и то, что его темперамент так часто граничил с истерикой, — она от нее уставала. И то, что в особо торжественных случаях ей выпадало выслушивать комплименты, конечно же, сверху вниз, сиятельного вельможи Нарышкина. Сам государь, отмечая ее наградой, бриллиантовым перстнем, держался го-раздо проще, а этот кичился своим величием. Когда же случалось, всего, правда, несколько раз, что директор срывался и распекал ее, как распекал, очевидно, не уго-дившую ему чем-то служанку, в ней закипал протест, яростный, неудержимый, казалось, вот-вот весь выплеснется. Миг унижения долго еще отдавался в душе оско-миной. Кем Нарышкин считал ее? Одной из приписанных крепостных душ? Прелестной актеркой, которой при случае мог прихвастнуть в директорской аванложе, роскошной не менее государевой и расположенной визави от нее? Либо за славившимся на всю столицу обильным и утонченным столом в его родовом дворце на Большой Морской, где гурман-хозяин любил угощать гостей не только изысками кулинарии, но заодно и публичными выступлениями артистов, имевших успех в сезоне? Ее воспаленное воображение само дорисовывало картины перенесенной обиды. Обид она не сносила, а свойственная ей импульсивность переходила нередко в мнительность. Позднее это свойство, с годами все возраставшее, ей приносило немало горестей.
Ее раздражали бюрократические барьеры, которые надо было одолевать терпеливо — терпение исчерпалось за школьные годы. А как оскорбительны были те небольшие прибавки к назначенному ей жалованью, которыми «поощряли ее усердие», как всякий раз назидательно и елейно ей сообщал исправлявший контракт чиновник, какая-то мелкая сошка из театральной конторы. И положение в труппе хотелось ей изменить кардинально, не по ступенькам, одна за другой, постепенно вверх, а сразу на высшую, как она заслужила. Она сознавала себя единственной, и это сознание было законно, но ей было нужно, чтобы ее превосходство не только доказывалось на сцене, но и поддерживалось ее правами.
Теперь она стала единственной.
Конечно же, при поддержке Гагарина. А значит, и лучшего его друга, вошедшего в комитет одновременно с ним, графа Василия Мусина-Пушкина, а значит, уже и влиятельного репертуарного комитета в целом. А значит, и всемогущей дирекции, вряд ли имевшей резон оспаривать мнения видных сановников, как бы курировавших всю деятельность театра.
Да, при поддержке, но справедливой, и в труппе смирились с этим. Еще иногда восставал, правда, и тем проявлял нестерпимую дерзость, отчаянный Первый актер театра, неукротимый великий Яковлев.
Он часто играл спектакли с ней вместе, но мог и не захотеть, отказаться, и отказы ему сходили. Кумир театрального зала, он славился необузданностью порывов. Для них же были свои мотивы.
Все знали — Яковлев этого не скрывал нисколько — о грозной и неотступной любви одинокого трагика к его постоянной партнерше, единственной героине его стихов, неотесанных, несуразных порой, но пылких, очаровательной Александре Перловой. Когда-то ее белокурость и белокожесть так удивили Екатерину И, что та самолично придумала ей псевдоним: Перлова. Увы, очень скоро и псевдоним этот и девичья подлинная фамилия переменились при выходе ее замуж. С Андреем Васильевичем Каратыгиным, порядочным, основательным человеком, сначала артистом на роли вторых любовников, а позже бессменным и исполнительным режиссером-администратором при драматической русской труппе, прелестная Перлова к времени встречи с Яковлевым уже состояла в законном браке. Ни огненная страсть Яковлева, ни собственные волнения не могли возвратить свободу. Меж ними лежала черта запрета.
К любимой им женщине, если верить молве, не только любимой, но и возлюбленной — тут легенда и правда нерасторжимы — мятежный романтик Яковлев относился возвышенно, с рыцарственностью, достойной его героев. Он предан был Каратыгиной жарко и постоянно, куда бы ни клонился барометр их отношений. Он так же страстно отстаивал интересы ее на сцене, как защищал ее честь в кулисах.
Действительно, в бытовой драме, как и в сентиментальной трагедии, у Каратыгиной-старшей — младшая появилась намного позже — не было равных ей конкуренток. Никто не играл так верно, с такой милой трогательностью роли жертвенных матерей и несчастных возлюбленных или покинутых вдов, осужденных на одиночество. Поэтому и считали, что прямо по ней, Каратыгиной, выкраивали своих героинь Коцебу и его подражатели, авторы театральных поделок, пьес с сильной действующей интригой и неизменным счастливым финалом. Для истинной же трагедии Каратыгиной не хватало мощи, масштаб совершавшегося на сцене смещался, патетика становилась жалкой. Она', как писал о ней самый едкий, но и не менее проницательный современник актрисы, язвительный и наблюдательный Филипп Вигель, «все всхлипывала, и не глаза, а горло казалось у нее вечно наполненном слез».
Театру в трагедии нужно было «сухое горло». Театр в нем нуждался и ждал его, независимо от обид своенравного премьера, обласканного любимца публики Яковлева. Так именно и досталась впервые семнадцатилетней Семеновой роль Антигоны в трагедии Озерова «Эдип в Афинах», где Яковлев против воли играл Тезея. Тогда они оба, и он, и Шушерин, исполнивший роль Эдипа, восторженно были приняты публикой. Спустя две недели спектакль был повторен и на эрмитажной сцене. Присутствовала вся царская фамилия во главе с государем. Там государь и пожаловал им троим памятные подарки, перстни с бриллиантами. Ее уравняли с двумя знаменитыми корифеями. То был ее успех, ее собственная победа. А после, спустя десять месяцев, ей, никому другому, была вручена роль Моины в законченной только что Озеровым, воодушевленным недавним успехом «Эдипа в Афинах», трагедии, названной им «Фингал», по имени главного персонажа.
В спектакле, для всех неожиданно, центр пьесы переместился к Моине.
Над ролью с Семеновой много работали князь Шаховской и Озеров, пока еще доверявший во всем управляющему репертуаром, — рассорились они позже. Они обсуждали с актрисой едва ли не каждую строчку текста и многое в нем прояснили. Они ей показывали рисунки костюмов и мизансцен, вникали в детали нюансировки и пластики, вводили в суровую атмосферу эпохи. Они ей действительно помогали, но одновременно чем-то ненужным обременяли. Текст роли, и без того многословный, наивно экзальтированный, они еще склонны были утяжелить ударным подчеркиваньем, эффектными паузами и позами. Словесную ткань они разнимали на мелкие составные ее элементы и тем убивали поэзию и увеличивали многозначительность, которую нужно было бы скорей затушевывать.
В Семеновой что-то сопротивлялось. Что именно — вряд ли она бы определила. Ее повела за собой интуиция. В протяжную поступь разбухшего, витиевато-запутанного сюжета ворвалась и весь сюжет одухотворила жестокая драма обманутой юности. Исполнительница ее всем существом почувствовала. Ей слишком близка была попранная и преданная невинность. Судьба неуклонно вела Моину к крушению. Чем ослепительней были надежды, тем более страшной являлась внезапная катастрофа.
Казалось, что роль Моины, как и центральная роль Фингала, статична. Казалось, что элегические стихи, близкие по настроению и стилистике к недавно переведенным уже с французского перевода и получившим большое признание песням шотландского барда Оссиана, на сцене должны прозвучать холодновато, иллюстративно. Поэтому так неохотно играл Фингала Яковлев, он, не без основания, видел в своем герое фигуру безличную, просто «доброго малого», и говорил о нем восхищенному театралу Жихареву: «Не о чем тут хлопотать! — нарядился в костюм, вышел на сцену, да и пошел себе возглашать, не думая ни о чем,— ни хуже, ни лучше не будет; так же станут аплодировать — только не тебе, а стихам». Действительно аплодировали: стихам, декорациям, музыке и актерам, пренебрежение Яковлева к назначенной ему роли не умаляло успеха. И он, и Семенова, повинуясь невольно замыслу автора, в отличие от стилистики исполнения классицистских трагедий, тут шли от конкретных переживаний, от атмосферы событий. Абстрактную патетичность они заменили реальной душевной взволнованностью, обилием внутренних переходов, но от слезливой «мещанской драмы», от «коцебя-тины» их отделяли масштабы чувства и мысли.
Предвидя заранее некую отстраненность «Фингала» от зала, предусмотрительный Шаховской сделал главную ставку в спектакле на музыку и декорации. Мобилизованы были на это лучшие силы. Писал декорации сам Пьетро Гонзага совместно с другим декоратором, тоже очень известным, Домиником Корсини. И рецензент Николай Бутырский отметил, что декорация, бывшая раньше «только занятием для глаз», здесь отвечала и настроению и судьбе героев и даже ее предвещала. Прекрасна была и музыка, сочиненная капельмейстером театра Иосифом Козловским: хоры, вступления, пере-бивки, которые дополняли весь «оссиановский колорит» трагедии.
За соответствием исторической обстановки и даже аксессуара, подобранного к спектаклю, следил добровольно, но с тщательностью чрезвычайной консультант самой высшей пробы, Оленин. Спектакль был задуман как полуопера, полуэффектное живописное зрелище. И то, и другое осуществилось, и даже, пожалуй, на уровне, опередившем первоначальные планы. Но зал привлекало другое: участь героев, их столкновение с миром зла, и крах иллюзий, и жертвы, приносимые за это.
В спектакле естественные глубокие чувства, казалось бы, предвещавшие в будущем счастье героев, нормальных живых людей, достойных друг друга, обламывались о грозную стену коварства. Безнравственная жестокая власть обрушивалась всей своей силой и на возлюбленных, и даже на самою любовь, извечную человеческую потребность и право.
В интриге, затеянной Старном, отцом Моины, намеченной жертвой являлся Фингал, жених его дочери, царь Морвены. Ему отводилось центральное место в пьесе, но он был герой статичный, бездейственный, поступок же совершала Моина. Она заслоняла в опасный момент Фингала, и ей, не ему, а ей, доставался смертельный удар ножа. Всех обманувшего Старна обманывал собственный нож, занесенный заранее над намеченной жертвой. Так превращалось в трагедию пышное театральное зрелище, а импозантный эффектный жест вырастал в героическое событие.
Блистателен был, вопреки своему пророчеству, Яковлев — добрый и мужественный Фингал. Великолепно играл Шушерин так подходившую ему роль умного и коварного Старна, царя Локлинского. Но тему неумолимой расплаты за собственную свою причастность, хотя и нечаянную, к обдуманному злодейству вносила в спектакль Моина Семеновой. Она согревала высокопарные строчки стихов Владислава Озерова наивной, но пламенной верой в необходимость свершаемого с естественной простотой подвига. Она воплощала лиризм автора и извлекала из выспренней элегичности героический пафос.
Как это ей удавалось?
На репетициях Шаховской вычертил внешний контур роли Моины. Актриса ему последовала, но оставаясь собой и сближая себя с Мойной. Отсюда пришла к ней рас-кованность. Да, Шаховской предложил ей красивые декоративные позы и, как всегда, закрепил динамическую рельефность жестов и сильную статику пауз, контрастных и впечатляющих. Актриса их выполняла послушно, стараясь не погрешить в линиях выводимого ею рисунка. Но все это до спектакля, до часа поднятия занавеса. Тут в силу вступали законы преображения и истинность чувства сдвигала продуманную декоративность построенной мизансцены.
Не ведающая еще печали и полная веры в гармонию существующей жизни, Моина Семеновой излучала предощущение счастья, не потревоженного сомнением. Какой-то волшебный серебряный звон заглушал ноту горечи, растворенную в прозрачном свете наставшего долгожданного утра встречи с любимым. Так долго она ждала ее. Так поэтично и чисто, без тени кокетства в том признавалась:

Как часто с берегов или с высоких гор
Я в море синее свой простирала взор!
Там каждый вал вдали мне пеною своею
Казался парусом, надеждою моею,
Но, тяжко опустясь к глубокому песку,
По сердцу разливал мне мрачную тоску.

Тоска ее была светла и полна ожидания и того, что не радость еще, но счастливое предвкушение радости, взлет души — перед нею.
Когда Фингал, прибывший за Мойной, обещанной ему в жены, восторженно сообщал ей:

Твое дыхание и легкий шум шагов,
Как вешний ветерок, журчащий меж листов,—

она каким-то неведомым образом обретала воздушную невесомость, и голос ее журчал весенним разлившимся ручейком. Но голос густел, исполнялся достоинства, когда на вопрос жениха, чем он может воздать за любовь к нему, она горделиво, значительно отвечала:

Любви лишь может быть одна любовь наградой...

Беспечную ясность мелодии не затемнял пока призвук тревоги, в душевную музыку юной Моины он проникал чуть попозже, но все настойчивее, все более угрожая. За-теянная коварным Старном двойная игра, превращавшая и ее в соучастницу, еще не была раскрыта. Моина играла назначенную ей роль, о которой сама не подозревала, покорно не от покорности, а от наивного упоения властью, даваемой ей любовью. Толкая Фингала к уступкам — за каждой немедленно возникала другая — могла ли она хоть на миг, отдаленно, представить, что все они приближают к нему опасность? Понять, что за чинным религиозным обрядом, поставленным непременным условием их предстоящей помолвки, таится неслыханное предательство? Что любящий нежный отец, каким она видела Старна, на самом деле палач, дочь обративший в орудие своей мести?
Как долго Моина не прозревает! Фингал с ней по-царски великодушен, он не скупится на жертвы, она же с беспечным лукавством их принимает и вызывает:

Ты жизнию хотел пожертвовать Моине
И самолюбием не жертвуешь мне ныне...

Она просит так нежно, с пленительной укоризной, с почти гипнотически завораживающим его обещанием. Какой бы мужчина устоял пред этой извечной, невинно кокетливой женственной прелестью? Разумеется, он сдавался, и с ним вместе уже не могли не сдаваться и зрители, попадавшие в плен к актрисе. И тогда только, наконец различимо, примешивался к победному чувству самой Моины подбиравшийся к ней холодок испуга.
Не слишком ли много преград воздвигает отец перед ними? Зачем, разлучая ее с Фингалом, Старн увлекает его одного, без войска и верной ему охраны, к пустынной могиле погибшего ее брата Тоскара? Да, тот действительно был сражен Фингалом, но в честном бою, на равных, Фингал воспользовался законной своей привилегией победителя и тем предъявил еще раз присущее ему рыцарское достоинство. Какое же новое испытание выдумал вероломный отец для ее благородного жениха? И испытание ли, не злодеяние? И не сама ли она обрекла на него Фингала?
Теперь ее обуяла тревога.
Счастливую безмятежность юности пересекла полоса сомнений. На чистое поле души пал резкий багровый отсвет надвинувшейся угрозы. Но все свои колебания, путь от радужной идилличности к краху, к познанию страшной истины Моина должна была уложить в элегически плавный, но полный туманностей монолог, посылаемый вдогонку ушедшему с отцом и стражниками Фингалу.
Не написал в пьесе Озеров сцену душевной борьбы Моины. Ни фразы он не нашел для мучительных колебаний, предшествовавших ее поступку. Весь внутренний ход поединка с собой и со своим вероломным отцом — предателем, как и последнее искупающее решение, актриса вмещала в кратчайший сценический миг прозрения. В мгновение, когда зло довершало победу над вверившимся ему добром, когда разъяренный Старн уже заносил свой не знавший пощады кинжал на безоружного го-стя, его заслоняла внезапно Моина. С какой-то почти неестественной силой экспрессии она не взбегала — взлетала на холм, где замышлено было убийство. Как крылья подбитой птицы, взвивались взметнувшиеся ввысь руки. Старн, в бешенстве от возникшей пред ним помехи, не владея собой, наносил свой поспешный разящий удар. Напрасно. Кровь, пролитая им на могильный холм сына, лишала его и дочери. Ценой своей жизни Моина спасала Фингала. Легко-легко, словно уже из небытия, мажорно звучала последняя фраза роли:

О радость, я могла тот отклонить удар.
Который навлекла невольно на Фингала!

И в голосе слышалась радость, и светлая примиренность, и высшая, внятная только ей, наступившая наконец нравственная освобожденность.
Оставшийся жить Фингал увозил к себе в Морвену, взамен любимой жены, недвижное тело невесты. Поруганное доверие она оплатила смертью. Картинный финал, где на фоне плывущих рисованных облаков и угрюмо застывших прибрежных елей, провожаемая торжественным хором бардов и тревожно-щемящими триолями кларнета в оркестре, исчезала по-царски украшенная ладья Фингала, призывал к умиротворению. Но в элегический, умиротворенный финал не вписывалась судьба Моины. В непроизвольной трактовке актрисы, соединившей в одно неразрывное целое кротость и силу духа, мятежность и тихую нежность, Моина ждала от зала не сострадания только, но и протеста, и даже вмешательства. На сцене, в неравной схватке добра и доверия с произволом, совсем как во всей окружавшей ее действительности, торжествовал произвол. Добро уступало ему дорогу. Моина Семеновой это узнала поздно, и знание оплатила сполна своей смертью, и, погибая, тем выносила свой приговор произволу, и осуждала обман и несправедливость.
Моина предназначалась Семеновой автором изначально, больше — писалась с учетом ее индивидуальных качеств, уже покоривших его в Антигоне. Теперь к этим качествам явно прибавилось новое: в лирическое начало прорвалась звенящая нота негодования, от этого образ Моины, в трагедии чуть заоблачно отстраненный, обрел узнаваемость и земную телесность. Готовная жертвенность Антигоны тут превратилась в самопожертвование, а гибель — в гражданский протест против мироустройства. Сполна воплотив идею трагедии, даже ее возвысив, Семенова безотчетно ответила на духовный спрос своих зрителей. Так зарождалась на сцене, в искусстве «младой Семеновой», как называл ее Пушкин, неведомо для нее новая важная тема. Она совпадала с реальными темами века, еще выбиравшего свое будущее и под лазоревым небом Аустерлица, и под свинцовыми сводами александровского Санкт-Петербурга с его ледяным, чуть миражным великолепием.
Здесь, вблизи от уклончиво-мягкого, осторожного, ускользающего учтиво от всех болевых точек родины государя и исполняющих его волю сановников, постепенно отчетливо проступали несбывшиеся надежды, а вслед пробивались, пока еще смутно, подземно, едва зеленеющие ростки идеи переустройства порядков в своей отчизне. И лучшие люди из молодой, подрастающей смены, которым эпоха отмерила наперед от семи до двадцати лет свободы, а то и жизни, пока веселились, кутили, повесничали, дрались из-за пустяков на смертельных дуэлях, шокировали своих респектабельных родственников, занимающих важные государственные посты, неуемными в дерзости экстравагантными выходками и ездили вечерами в театр за развлечениями, порой забавными, но иногда и серьезными, разжигавшими их пытливую мысль и их быстро воспламеняемое воображение. События, виденные на сцене, они проецировали на жизнь и сличали черты театральных героев с чертами людей их круга. В отличие от драматурга, который, как все считали, вывел в Фингале портрет Александра, но явно им идеализированный, наиболее чуткие зрители понимали, как явно соединились в оригинале казалось бы несоединимые качества рыцарственного Фингала с чертами коварного Старна. И безоглядную храбрость Моины — Семеновой, предотвратившей задуманную расправу, воспринимали как вызов насилию и обману.
Примеры из древней истории зрителей воодушевляли. Им родственна была смелость. Они ценили поступки самоотверженные и героические. Спектакли, в которых участвовала Семенова, вводили их в сферу поэзии, в сферу тревог гражданственных. Тем временем в сферу житейскую тоже вступали новые темы, для многих серьезные, для Катерины Семеновой поворотные. Они меняли, и кардинально, уклад ее жизни.
Премьера «Фингала» состоялась 8 декабря 1805 года.
За месяц до этого ей исполнилось девятнадцать. Уже восходила звезда ее славы. Уже рецензенты, пока скуповатые на похвалы и щедрые на назидательные советы, касавшиеся по преимуществу артистической техники, при этом вслух предлагали «нашим драматическим актерам и актрисам, оставя самолюбие, учиться у Семеновой искусству изображать страсти лицом, а не делать им кривляний, которые в трагедии кажутся не у места». А также заметили, что Семенова читает стихи в трагедиях «блиста-тельно и гармонично». Уже стало считаться хорошим тоном читать наизусть монологи Моины в великосветских гостиных. Старались не только запомнить звучный стих Озерова, но воспроизвести интонацию исполнительницы. В тех только, разумеется, случаях, когда сама она из-за занятости в театре лишалась возможности украсить своим бесподобным чтением литературные вечера в именитых домах столицы.
Не раз еще предстояло Семеновой, вместе с последующими ее героинями, погибать на сцене во имя высокого идеала добра, справедливости, правды, но эта, Моина, при всей ее явной бесхитростности, осталась нетронутым знаком юности, счастливой обетованной весной.
Моина, для всех очевидно, завоевала столичную театральную публику. Семенова до того, еще раньше, завоевала Моину. Она получила ее сама, в результате своих успехов, еще до Гагарина, без могучей его поддержки. Она сама совершила свой путь к душам зрителей, для многих, а может быть и для большинства, роль эта, сыгранная Семеновой, прозвучала как главная роль трагедии.
Теперь ей вручались все главные роли в пьесах.
За ней утвердили негласное право первого выбора. Отныне она выбирала — поспешно и ненасытно, хотя не всегда в соответствии со своей природой и не всегда абсолютно праведно, но всякий раз как реальное доказательство ее власти, ее права быть первой.
Власть ее опьяняла. А настоящего счастья не было. Оно посещало ее на сцене, здесь же, за пределами сцены, в жизни, была только видимость счастья, его подмена. За радужной оболочкой скрывалась неутоленность. Она оставалась неодолимой.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования