Общение

Сейчас 484 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ЛЮБВИ К НЕМУ НЕ БЫЛО. НЕ БЫЛО СТРАСТНОГО увлечения. Так ее миновало великое таинство первой влюбленности.
Она ее столько раз воплощала на сцене. Не просто играла любовь в соответственной ситуации пьесы, но загоралась реально, самозабвенно на время, пока шел спектакль. Отмеренный срок истекал, спектакль кончался, и отлетало волшебное чувство любви, а в жизни ее не знала. Замены знала, летучие вспышки страсти, ожоги от увлечений, которые приходили и уходили, а это ей не досталось. А может быть, просто времени не хватало и сил тоже — все силы души поглощал театр — на жизнь их не оставалось. Не оттого ли и возникали замены? Они возмещали несостоявшееся.
К Гагарину же была благодарность. Потом она превратилась в привязанность, длительную, по-своему верную и далеко не простую. Со сменами настроений. Ка-призную. Терзавшую и терзающую. Порой раздражавшую, чаще же истязавшую. С минутными вспышками ярости. С обидами и отходами и опять неминуемыми возвратами. Мучительную и мучившую. Перекроившую жизнь.
Гагарин был в свете лицом заметным.
Аристократ по рождению и манерам, князь Иван Алексеевич служил при дворе Александра I в чине обер-шталмейстера. Оставшись сравнительно рано вдовцом, не стесненный контролем, Гагарин фактически жил холостяцки. Свободный равно в увлечениях и в своих тратах, он предоставил заботу о детях большому штату учителей, гувернеров из иностранцев и многочисленной челяди, дом был поставлен и жил на широкую ногу. Сам князь кутил, меценатствовал, принимал у себя и был принят в известных салонах столицы. Делами, разнообразными и серьезными, он занимался не слишком усидчиво, но регулярно и вел их в порядке. Откуда-то приходили в наследство дома, обширные земли сначала в Тверской губернии, потом и в Тамбовской, а с ними и тысяча душ, умножавших доходы и попечения либерального князя Гагарина. Он считал это нормой, как нормой считал исполнение своих прихотей и привычек. В нем причудливо уживались разумность и сибаритство, легкомыслие и масштабность ума, доброта, добродушие даже, и барственный эгоизм. Холеный и избалованный вседозволенностью, он был человек порядочный, с правилами и, по натуре честолюбивый, не поступался ни честью, ни честностью даже в самых честолюбивых своих намерениях.
Как постоянный член репертуарного комитета театров, он с тем большим усердием относился к своим обязанностям, чем легче они совмещались с фривольными паузами в кулисах. Особенно он тяготел к молодым актрисам. У них, несмотря на свою некрасивость и старомодную чопорность, чуть смешную, он пользовался ответным расположением. Жуирство он почитал своим долгом и предавался ему открыто, без лицемерного ханжества или утайки. Привычное волокитство не сделало его циником и не убило любви к прекрасному.
Его особняк на Большой Миллионной, парадными окнами по диагонали смотревший на Зимний дворец, заполнен был редкостными скульптурами, шедеврами мировой живописи, тончайшими изделиями фарфора. Московский свой особняк, примечательность Зубовского бульвара, он превратил в равноценный столичному филиал собственного музея. Он, безусловно, любил искусство. Но, может быть, еще больше любил репутацию знатока Искусства. В его коллекциях собрано было множество драгоценных творений. Таким творением, может быть, самым ценным и редкостным, потому что живым, была только что вспыхнувшая на небосклоне театра и не имевшая ни серьезных предшественниц, ни соперниц, звезда, Катерина Семенова.
Гагарин впервые ее увидел пятнадцатилетней. Ему было вдвое больше. Их отношения завязались не сразу и трудно, непостижимо медлительно развивались.
Его поразила пленительная и совершенная юность, просвеченная талантом. Ее испугала его влиятельность в соединении со всем известной и недвусмысленной репутацией светского волокиты. Его попытки ухаживанья вначале вполне соответствовали его репутации. Он начал с привычных и принятых в их среде внешних знаков внимания: цветов, дорогих бонбоньерок, роскошных коробок конфет в шелестящей атласными лентами упаковке, сопровождаемых искренними и милыми комплиментами. Она принимала их нехотя, с вежливой осторожностью. Он изменил свою тактику, стал шутлив и насмешлив, она обдала его шутки ответным холодом. Он, разумеется, понял, что весь его донжуанский опыт здесь неуместен, что это раннее чудо решительно от него ускользает. Он стал искать встреч с ней.
В кулисах она его избегала, ссылаясь на поглощенность своей работой. Он видел, что в обстановке непринужденной развязности, давно установленной по ту сторону занавеса для посетителей, а тем более знатных, Семеновой, с детства знакомой с кулисами, неуютно, невесело, несвободно. Свободу она обретала на сцене, но там ее ограждала от всех посягательств рампа.
Она была неприступна, он был уязвлен этой внешне почтительной неприступностью. Попытку заехать к ней запросто, как бы с визитом, вполне учтивым, но вместе чуть снисходительным, доставившим радость матери, дочь оценила как способ ее унизить, или еще того хуже, скомпрометировать. Князь был сконфужен.
Он стал появляться все чаще у Шаховского, а если тот не был дома, в известном и респектабельном доме приятеля своего Алексея Оленина, художника, археолога, эрудита, тончайшего знатока древности, директора Публичной библиотеки, позднее занимавшего пост президента Академии художеств, влиятельного и деятельного человека. В его многолюдном гостеприимном доме на набережной Фонтанки всегда собирались охотно любители русской словесности и изящных искусств. Здесь часто впервые читались пьесы и обсуждались эскизы для будущих постановок. Здесь брали начало и вызревали многие театральные замыслы, потом воплощаемые на сцене. Непринужденные споры, как и раскованность поведения, тут возникали не из вольности нравов — она исключалась всем строем семьи Олениных, — но только из духа интеллигентности и радушия, тут злоязычие, в светских салонах частое, отступало перед доброжелательством. И сам Алексей Николаевич, хозяин дома, и приветливая его жена, Елизавета Марковна, радовались таланту и всем, чем могли, стремились помочь ему. Случалось, сюда приглашали Семенову, восходящую знаменитость.
Она приезжала в сопровождении Шаховского. Читала отрывки ролей. Выслушивала внимательно их оценки. Старалась не пропустить общие мысли о театральном искусстве, попутно мелькнувшие в разговоре. Оленины были с ней ласковы, но скованность все же не проходила, мешала, всегда ощущаемая с повышенной остротой, двойственность положения. Она была в центре: ее зачарованно слушали, ее чтение обсуждали, ей заинтересованно что-то советовали, на нее все смотрели,—глаза, в полукольцах пушистых, почти неестественно длинных ресниц, притягивали. Но все же они оставались обществом, от нее замкнутым, а она приглашенной артисткой, все общество развлекавшей. Невидимая, но четко проложенная граница их разделяла. Семенова, впечатлительная и экспрессивная, любое неравенство воспринимала болезненно. Лишенная многих заслуженных привилегий, она обладала одной, но бесспорной: талантом. Талант ей служил в одинокой борьбе с общественным кодексом, ущемлявшим права ее личности.
Породистость черт и врожденная грация ей помогали. Чем больше к ней проявляли внимания, тем более строго она держалась. В подчеркнутой скромности явно сквозило не только почтение к старшим — она одна среди них оставалась еще полу девочкой, — но и чувство достоинства. Оно диктовало ей нарочитую затененность, в тех обстоятельствах маловозможную, но служившую ей защитой и заграждением. Все то, что казалось, и было по тем понятиям, ее социальным неравенством, что даже у просвещенных Олениных, в их обиходе, не выходило за рамки интеллигентной нормы, в сознании юной Семеновой перекрывалось особенностью ее таланта, из всех ее выделяющей. Сознание это давало ей силы.
К ней проявляли повышенный интерес, она его принимала как должное, но в то же время границу, проложенную интуитивно, незыблемо охраняла. От всех и тем самым от одного, особенно явно стремившегося перешагнуть ее.
В доступной, наивно растленной притеатральной среде, где весь уклад был основан на компромиссе, наперекор всем сословным перегородкам, понятиям и привычкам, Семенова, в эти юные годы единственная, во многом беспомощная, по долгу призвания и натуры отстаивала престиж театральной профессии, слишком часто еще относимой к занятиям если не унизительным, то, по крайней мере, второстепенным. Семенова, отвергая блага, прямо падавшие ей в руки, взамен как бы требовала к себе уважения, с ее званием прежде несовместимого. Она это делала интуитивно, не по расчету, но пред-вкушая права, отпускаемые таланту от бога.
Она еще долго пыталась себя остеречь от опасных уступок, словно бы понимая, что за уступкой последует неизбежно другая, за ней еще новая, а там и еще компромиссы, естественные, логичные, нужные, но что-то внутри дорогое уничтожающие. Зависимая от всех, она посягала, и еще долго, минуя все трудности, на независимость.
Она ее в результате завоевала, но многим пожертвовав.
Ее беззащитная твердость Гагарина окончательно покорила. Влюбленность его росла. Семенова не могла не понять, что князь в ее власти.
Сопротивление, на которое он натолкнулся, тем более разжигало его, чем менее было ему привычно. Он изучил театральные нравы на практике и знал хорошо, что покупка могла обойтись дешевле или дороже, но всякий товар — а актриса была самым явным и завлекательным, но товаром — имел свою стоимость. Одна только эта покупка не удавалась, хотя, видит бог, он готов был расходовать на нее и деньги, и больше, теперь уже силы души и уцелевшую в нем энергию. И все же покупка по-прежнему ускользала, князь нервничал.
На самом же деле в невидимой жизненной описи цен проставлена кем-то была и ее цена, только очень высокая, самая в этой таинственной ведомости высокая. Платили две стороны, не одна, и каждый расплачивался по высшей возможной ставке, он ценностями земными и вещными, она — соглашательством нравственным, первым крахом иллюзий. Тут все было четко и неминуемо, по высшему предопределению, без обмана. Он отдавал ей любовь, заботу, конечно, поддержку в ее театре. Она отдавала все то, немногое, что оставалось в ней от театра. Ведь то, на что она шла, она делала не для роскоши, хотя к роскоши не была равнодушна, но прежде всего для театра, во имя актерской своей свободы. Ей угрожала душевная кабала? — возможно. Зато открывался взамен простор искусству. Оно беспощадно хотело жертвы. Семенова ее приносила.
Она колебалась три года. Три года испытывала терпение. Иван Алексеевич Гагарин по-прежнему проявлял упорство и тем доказал свою преданность. Она, вероятно, устала сопротивляться. Был мирный погожий весенний день. Колеса его кареты, на дверцах которой был выведен родовой герб князей Гагариных, эластично одолевали щербатый булыжник столичных улиц. Перемахнули знакомый Исаакиевский мост, поехали на безлюдный Васильевский, туда, где осталось безрадостное ее, нелюбимое детство. Там, за крашеными заборами буйно цвела сирень и вызревали кусты малины, заслоняя собой домишки, разбросанные вдоль линий, стоящие далеко друг от друга, по преимуществу деревянные, в три-четыре окошка, непритязательные. В них, кажется, жили ремесленники или купцы из немцев.
Свернули, проехали мимо Меншикова дворца. Все в ней напряглось, на минуту включилось воспоминание и тотчас, отброшенное, отторгнутое, исчезло. С Васильевским островом внутренний счет был покончен. Подумалось, что с прогулки она возвратится в мещанскую, жалко обставленную квартирку, невольное продолжение виденного и прожитого когда-то на этом Васильевском. Вернется, пройдет под огнем перекрестных усмешек соседей, а вечером, собираясь в театр, наденет все тот же поношенный редингот и стираное, в цветочках, платье из тарлатана.
На стеганом штофе сиденья лежал между нею и князем обтянутый нежным ультрамариновым бархатом — цвет ее глаз — элегантный футляр с именем лучшего санкт-петербургского ювелира, выгравированным сверкающим золотом. В футляре же был браслет, на нем ювелир-художник из бирюзы и гранатов, вкрапленных в бриллианты, как капельки чистой крови, сложил инициалы «К. С.» — Катерина Семенова.
Она посмотрела на князя. Прямой, невысокого роста, еще не начавший полнеть человек с выражением странной торжественности на блеклом, стареющем рано лице со следами разгульной жизни. Нос крючковатый и заостренный, припухшие, чуть надменные и безвольные вместе губы; старательно взбитый напыщенный хохолок; сановные пышные бакенбарды, чуть слишком пышные, может быть, при его худосочии; а на отличном, литом почти полуфраке — внушительная звезда. Во всем отпечаток заботы о внешности, без того недостаточно импозантной, но и печать безупречности. И тонкое обхождение. И небольшие живые глаза, неожиданно темные, смотрят преданно и влюбленно, даже просяще.
Внезапно она решилась. А вскоре и переехала.
Так резко переменился весь строй ее жизни. А вместе и положение, связи и, соответственно, место ее в театре.
Да, место определилось, но и двусмысленная молва окрепла и поползла следом за ней.
Казалось бы, то, что произошло в ее жизни, в сложившемся обиходе актеров совсем не являлось редкостью, но то, что в Семеновой раздражало и в чем было стыдно себе признаться — ее уникальный талант, в соединении с исключительной внешностью, всех завораживающей, ее нескрываемое стремление к независимости с сознанием прав на нее — все это теперь получало повод для осуждения. Казалось бы, частная жизнь Семеновой не приносила никому зла, ни у кого ничего не отнимала, не задевала ничьих интересов, но эта жизнь отныне уже не была похожа на остальные, она пошла своей колеею и выломилась из общепринятых норм действительности. Семеновой этого не простили. И даже когда она бывала щедра и добра к окружающим, а она далеко не всегда была доброй, они выворачивали ее побуждения наизнанку и находили причины для пересудов.
Она пересудами часто пренебрегала, а то и вообще проходила мимо, но все же какой-то из брошенных в нее камней нацеливался удачно, попадая в нее, сразу ранил навылет. Она эти раны от всех скрывала.
Не опускаясь до обсуждения мелких сплетен, она не умела не замечать их, поэтому перемалывала их втайне, болезненно, одиноко, сама с собой, от этого смысл их обострялся. Ее природная гордость другим казалась заносчивостью. Заносчивость ей вменяли в вину постоянно.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования