Общение

Сейчас один гость и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

РАСКРЕПОЩЕННОСТЬ К НЕЙ ПРИХОДИЛА НА сцене. В кулисах, напротив, ей еще часто мешала скованность.
В театре, как ранее в школе, укоренился и действовал закон подневольности. Успех, даже явный, от бесконтрольного произвола начальства не ограждал. В год перехода Семеновой в театр инспектором придворной труппы был известный актер Яков Шушерин. Но все приводные ремни театральной власти реально сходились в руках Александра Александровича Шаховского, официально заведующего репертуаром.
В той группе, которая получила название «просвещенные театралы», в Санкт-Петербурге уж, безусловно, князь Шаховской был фигурой и самой активной, и самой определяющей.
Влияние этой группы границ не знало. Авторитет «просвещенных театралов» сомнениям не подвергался. В их сферу действий непосвященные не допускались. Они полновластно формировали репертуар и сами распределяли в нем роли, трактуя их сообразно своим представлениям, руководствуясь столько же благом спектакля, сколько личными интересами и пристрастиями. Они были, естественно, дилетантами, но преданными театру, а иногда и талантливыми.
Их разногласия от артистов обычно утаивались. Допущенные в их касту одним уже этим фактом расписывались в лояльности. Они могли яростно спорить и ревновать, и злословить, и схватываться друг с другом публично по частным вопросам, но неуклонно блюли интересы всей касты в целом. Они подготавливали спектакли, и репетировали с актерами, с избранниками и прежде всего с избранницами, помимо театра и дома, и предрешали успех премьеры, а также успех исполнителей, случалось — не только успех, но и судьбы. Законодатели мнений, кто авторы, кто переводчики, кто просто ценители, как правило, люди с общественным весом, они создавали или губили — и так бывало — актерские репутации.
Их положение в обществе сочеталось с культурой, а эрудиция и любовь к искусству заметно возвышали их над окружающими, особенно над чиновниками, попавшими в руководство театра нечаянно, волею случая либо чьего-то каприза. Именование «просвещенные театралы» досталось им справедливо, их просвещенность во многом способствовала прогрессу театра. Но вера в непогрешимость своих оценок мешала их объективности. Диктат их вкусов фактически почитался законом, а то, что не отвечало ему, почиталось за беззаконие. Их убежденность в своей правоте вырастала нередко в предубежденность. Они управляли внутритеатральной жизнью и ходом искусства с категоричностью, далеко не всегда оправданной художественными результатами.
Князь Шаховской, наиболее энергичный и деятельный член касты, был и центральной ее фигурой. Он, не без оснований, претендовал на роль реформатора русской сцены. Роль эту он, очевидно, преувеличивал, но место в искусстве действительно занимал большое и «создавал погоду» в театре.
Театр он любил страстно. Он увлекался им постоянно, самозабвенно, освоив на практике режиссуру, которая как профессия в ту пору еще не существовала, что не мешало ему, с нисколько не меньшей страстью, любить и себя в театре. В нем благодушие совмещалось с политиканством, а искренняя восторженность с хитросплетением отношений. Талантливый, увлекавшийся, одержимый, он был не менее деспотичен, чем образован, и столько же предан искусству, насколько упрям и капризен в своих привязанностях. Театр он привык считать своей вотчиной, актеров едва ли не закрепленными за ним душами. До службы в репертуарном комитете при театральной дирекции князь Шаховской прошел службу в Преображенском полку, быть может, оттуда он и заимствовал представления о характере связей, по-разному возникающих на различных ступенях иерархической лестницы.
Угодливый с высшим начальством, директором императорского театра Александром Нарышкиным, важным сановником в звании камергера, точнее, обер-камергера, лицом, облеченным доверием государя, заведующий репертуаром, естественно, ждал угодничества от подчиненных. Почтительный к каждому слову тех, кто стоял на ступеньку выше, князь не терпел возражений от низших. В театре он создал подобие «маленького двора», где льстили, подлаживались и доносили, как делали это и при дворе государя, и при дворе его подданного, вельможи Нарышкина. Но только, в отличие от Нарышкина, барски надменного и ленивого, начальник репертуара порой не чурался демократизма и отдавался работе с неистовой одержимостью.
Он без труда адаптировал иностранные пьесы, сменив имена персонажей, а также названия местности, где происходит действие, на более близкие, полурусские. И с быстротой неправдоподобной легко сочинял по их образу и подобию собственные творения, часто вполне откровенно заимствуя сюжеты из западной драматургии. Но пьесы его, иногда остроумные, злые, написанные завидно свободным пером, нередко язвительно-злободневные, в зрителях находили отклик и становились предметом ожесточенной литературной полемики. Число этих пьес перешагивало за сотню, но автор не успокаивался, перо его было неистощимо, как и его трудолюбие, а творческая энергия, казалось, всегда находилась на точке кипения.
Он, разумеется, самолично осуществлял постановки своих творений, но много работал и над чужими пьесами, особенно если они отвечали его эстетическим вкусам: он высоко ставил комедию нравов и требовал от трагедии или драмы отчетливого морализующего начала. Общественный идеал для него был понятием отвлеченным, при случае он охотно его осмеивал за утопичность; прогресс признавал и ценил, но в пределах уже устоявшейся прочно системы правопорядка; любил полемическую браваду, но прочный консерватизм политических убеждений предохранял от опасных художественных новаций. Свой взгляд на искусство он утверждал с неизменной, присущей ему горячностью, даже запальчивостью, но, несмотря на известную ограниченность пред-ставлений, не был глух к новому и, увлекаясь, способен был проявить бескорыстие. Так, постановку «Эдипа в Афинах», который его покорил при чтении, он, встретив сопротивление ведающего финансами чиновника театральной конторы, осуществил за свой счет. Рискованный шаг, правда, принес удачу: спектакль имел успех, его поддержала публика, вплоть до самого государя, истраченное казна целиком вернула, а репутация Шаховского заметно выиграла: риск обернулся прямой дальновидностью. Князь в самом деле умел различать таланты и увлекался ими почти влюбленно.
Энтузиазм Шаховского не знал предела, как и его честолюбие, в театре он стал почти что единоличным распорядителем.
Семенову он тотчас же, перечеркнув роль заметно стареющего Дмитревского, поторопился зачислить в прямые свои ученицы и вновь проявил прозорливость.
В театре она не имела равных. В ней виделся завтрашний день русской сцены.
Теперь князь повсюду, захлебываясь, картавя, не выговаривая почти половины букв алфавита, — природный его недостаток, который усиливало волнение, — спешил сообщить об явившемся даровании. Он демонстрировал его залу и предъявлял по начальству, и приводил за кулисы в актерские тесные ложи — гримировальные закутки — друзей театралов и знатных поклонников, почитателей молодого таланта. Те не скупились на знаки внимания, юной Семеновой это льстило, хотя она не могла не видеть, что явная рыцарственность ее поклонников совсем не всегда бескорыстна, но Шаховской эти знаки внимания одобрял, а случалось, и инспирировал. Ему импонировали те комплименты, которые щедрым дождем осыпали его подопечную, он всячески поощрял атмосферу влюбленного поклонения и как мог ей способствовал.
Его квартира, снимаемая в доме Гуонаропуло, вблизи от театра, на Исаакиевской площади, не обладала еще популярностью «чердака», как прозвали столичные острословы будущую квартиру князя, весь верхний этаж жилого дома на Малой Подьяческой улице. «Чердак» стал позднее одной из достопримечательностей литера-турного и театрального Петербурга и часто упоминался в позднейших воспоминаниях или письмах, но вряд ли его обстановка и атмосфера разительно отличались от прежнего обиталища, хозяин ведь был один и тот же, он устанавливал принцип и тип общения.
«Чердак» был излюбленным местом встреч авторов драматических сочинений и переводчиков пьес иностранных; актеров, поэтов, актрис, главным образом юных; и завсегдатаев театральных кулис всех рангов. Тут обсуждались достоинства новых произведений, читались впервые не напечатанные еще стихи, обменивались веселыми едкими каламбурами, а между тем и другим завязывались и развивались опасные связи. «Чердак» славился простотой нравов, далекой от этикета великосветских гостиных. При этом его очевидный демократизм был все же демократизмом для избранных, избранники постепенно сменялись, вливались новые и заполняли места ушедших, поток посетителей продолжался. О «чердаке» писал Грибоедов в Москву верному другу Степану Бегичеву с печально-игривой иронией: «Куда, как не к Шаховскому? Там по крайней мере можно гулять смелою рукой по лебяжьему пуху милых грудей...» — так, этим способом разгонял тоску, набежавшую на него в Петербурге, будущий автор великой комедии. Дом Шаховского служил для него прибежищем.
Здесь, в самом деле, вели себя иногда откровенно фривольно, что, впрочем, являлось типичной приметой времени, особенно в сфере литературной и околотеатральной, но часто и искренне, глубоко увлекались, соперничали, серьезно влюблялись и, по дорого стоящему признанию Грибоедова, иной раз от этого чувства «чернее угля выгорали». Бывало, не «выгорали» — сгорали, совсем, безвозвратно, непоправимо.
Там флиртовали, играли на бильярде и ссорились, и иногда тут же готовно мирились, но иногда, мимоходом, проигрывали не состояние даже, а самую жизнь. Так, выстрелом из пистолета в живот навылет покончил с собой из ревности к молодой Александре Асенковой, актрисе и будущей матери легендарной актрисы Варвары Асенковой, поручик кавалергардского полка фон Лау. Позднее погиб на скандальной дуэли, вошедшей в историю как «дуэль четырех», штаб-ротмистр того же полка, кавалергард Шереметев. Все, кто замешан был в этих или похожих историях, и сохранившие жизнь, и погибшие, входили в круг посетителей Шаховского.
Естественно думать, что «предчердачная» жизнь князя, еще не выработанная, не заведенная по знаменитому распорядку, все же в принципе мало чем отличалась. Уже тогда собирались на огонек, когда кончался спектакль, артисты. И так же объединял на своей предыдущей квартире князь театралов и исполнителей. Едва ли он выпускал из своей орбиты актрису, стоявшую в центре всех театральных толков, свою любимицу и уже любимицу публики, Катерину Семенову.
Вокруг нее бушевали страсти. Она их как будто не замечала.
От этого страсти накалялись еще больше, переходя за границы обычных и переменчивых увлечений. Роман с молодой актрисой входил в состав расписания жизни светского человека, как украшающая, а то может быть, что и обязательная его подробность. Из этих романов, или вовсе и не романов, а так — кратковременных связей, не делали тайны, они были частью быта, привычных житейских установлений. Как правило, выбирал сильный, слабая сторона — артистка — могла только подчиниться чьему-то выбору. Семенову выбрали многие, ей предстояло ответить.
Ее покорение становилось вопросом чести. Уже не желания только, хотя бы и разогретого стойким сопротивлением, но и мужского престижа по счету большого света, где трудность победы способна была возвысить честь победившего. Борьба проходила неровно и долгое время непредсказуемо. При всем своем полемическом пыле князь Шаховской, дипломат и игрок по натуре, следил за ходами противников зорко, включая их в свои планы, готовый при случае поддержать сильнейшего. С присущей ему наивной, и этой наивностью даже трогательной, самоуверенностью он еще думал, что обласканная им так очевидно для всех жемчужина сцены украсит его корону. Но он заблуждался, жемчужину не устраивала чужая корона. Она мечтала о собственной.
Власть Шаховского Семенову тяготила.
Не защищая достаточно ни от интриг в кулисах, ни от настойчивых домогательств их посетителей, привыкших легко получать желаемое, власть управляющего репертуаром ее оплела паутиной зависимости. Семенова от нее устала. Она ждала избавления.
Но как? Каким образом? Способ-то был один, другие ей жизнь не предлагала, один только этот, проторенный до нее и после распространенный, а в дни ее юности только единственный ей известный. Она должна была осторожно, не ринувшись головой в воду, выбрать себе поддержку.
Что-что, а поддержку ей предлагали часто, и так легко было обольститься вниманием, броской и мимолетной щедростью, расставленными на каждом шагу соблазнами. Ей, жившей незащищенно, копеечно, в жестких тисках ее жалкого жалованья, легко было обмануться, внять голосам искусителей — их было много, она им не доверяла. С тех пор, как она в «Корсиканцах» сыграла Наталью, ей рисовались в мечтах и иные картины: являлся прекрасный рыцарь, не менее благородный и смелый, чем ее героиня, влюблялся в нее без памяти и, жертвуя всем на свете, забыв об ее плебейском происхождении и заставив забыть о нем всех других, вступал с ней в законный брак. Мечта эта, может быть, вскоре бы и сбылась — среди ее почитателей находились горячие головы, готовые пренебречь состоянием и карьерой, жениться на ней и хотя бы таким образом ее добиться. Но и этот счастливый вариант актриса решительно отвергала, он означал бы ее прощанье со сценой.
Она могла бы многим пожертвовать, но не этим, это было святая святых — театр. Нет, не было силы, какая могла бы ее отлучить от сцены.
Сама-то она бы не стала впускать в свою жизнь плебея. Сначала быть выбранной, чтобы потом выбирать — так она представляла свое недальнее будущее. Иным оно быть не смело. Рожденная покорять — это чувство, вернее, предвестие чувства, в ней было непобедимо — она слишком долго сносила мучительно трудную для нее покорность. Чтоб властвовать, надо было иметь опору, плебеи для этого не годились, как не годились и симпатичные, но бесправные молодые актеры, все чаще теперь обращавшие на нее выразительные смущенные взгляды. Она это рано определила и обвела себя жесткой линией неприступной отдельности. Отдельность влекла за собой одиночество, она поняла это позже, став взрослой, взойдя на крутые высоты славы, а в юности безотчетно терзалась неразрешимостью возникавших сомнений.
Решение долго не находилось. А поклонников становилось все больше, число претендентов на покровительство возрастало, настойчивее и беспардоннее действовали преследователи, охота за ней набирала свой темп параллельно ее успеху.
Она еще не сдавалась. Но всюду подкарауливали ее капканы, все чаще она сознавала свою беспомощность, все более сильно охватывал страх перед жизнью. Нельзя было ошибиться, счесть мнимость освобождением, — а как легко было оступиться, как просто. Она в самом деле нуждалась в поддержке, защита была ей необходима, чем дальше, тем более явно необходима. Из всех, кто готовно ей предлагал защиту, она избрала Гагарина. И избрала верно. Он стал надолго и прочно ее опорой.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования