Общение

Сейчас 667 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ОНА, КАК НИ СТРАННО, НАХОДИЛАСЬ ЕЩЕ ПРИ школе.
Фактический ее выпуск уже состоялся. «Нанина» была как бы ее дипломным спектаклем. Но штатное место в труппе с назначенным ей дирекцией по закону «жалованием 500 рублей в год и казенной квартирой» Семеновой предоставили только спустя два года. По штатному расписанию русской группы, вступившему в силу как раз в год дебюта, в перечисление женского амплуа входило: «для актрис — первая роль, молодая любовница и первая кокетка, вторая любовница и дуэнья молодой, роль «невинной», благородная мать и «деми карактер», комическая старуха и роль «де карактер», первая служанка и резвая роль, и вторая служанка». Семенова соответствовала по всем своим данным и возрасту ролям «невинных». В спектаклях она подобное несомненно уже переиграла, и более, она в это узкое амплуа не вмещалась, все чаще ломая его границы, не говоря уж о том, что ей приходилось еще петь ведущие партии в операх и танцевать, к великому удовольствию публики, в пестрых дивертисментах. И, выполняя все это с завидной, как бы ничего ей не стоившей легкостью, она уже для себя открывала пласт за пластом трагедию и открывала себя в трагедии. И все-таки значилась не актрисой, а школьной воспитанницей. Дирекция не спешила.
По правилам, установленным в школе и долгие годы не обновлявшимся, школа должна была содержать питомцев до зачисления их в штат труппы либо до брака. По времени эти события чаще всего совпадали. Семенова замуж не собиралась и никаких для себя специальных условий не требовала. Дирекцию это вполне устраивало. Зачем что-то двигать, перемещать, изменять, перестраивать? Ведь талант, даже редкостный, никуда перейти не может — некуда, пусть поэтому дожидается часа, который сочтет удобным начальство. И Семенова, заявив о себе на сцене, играя нередко центральные роли, а то и определяя успех спектаклей, формально еще пребывала в скромнейшем из всех возможных звании — ученицы. Свой первый контракт, подтверждавший лишь то, что давно уже было реальностью, она подписала 4 июня 1805 года.
Дирекция, медля, не рисковала. Для ученицы проблема выбора отпадала. Она была подневольной, и ею распоряжались. Она только выполняла распоряжения.
На самом же деле она уже втайне готовилась сделать выбор. Жизнь рано внушила ей свою жесткую логику, ей важно было не ошибиться, ошибки подстерегали повсюду. До этих пор охраняли, пусть ненавистные, надоевшие до оскомины, но отчасти и ограждавшие стены казенной школы. Она ненавидела их сиротство, хотя знала, что можно за ними укрыться от домогательств, от беспардонных назойливых притязаний. Здесь можно было не принимать решений, здесь близость сцены сама по себе охраняла от опрометчивого поступка.
Контракт ей давал свободу, требуя при этом перемены всего строя жизни. Она перемен страшилась, хотя и рвалась к ним неудержимо.
Квартиру ей дали при подписании с ней контракта, бесплатную, сверх пятисот рублей положенного ей годового жалованья.
Вблизи от Харламова моста, в приземистом двухэтажном доме купца Корзинкина, нанимаемом от дирекции для артистов, она поселилась в убогой, но первой за жизнь своей квартире.
Квартирка была мала, темновата, с нависшими низкими потолками и тесно прижавшимися одна к другой комнатушками. Кругом, кто немного получше, кто хуже, но в большинстве крайне скромно, перебиваясь, высчитывая расходы и экономя на рационе, жили казенные постояльцы доходного дома Корзинкина, артисты с семьями. На кухне чадило, надрывно кричали соседские дети, а с лестницы доносился визг кошек и неразборчивый гул перебранок, затеянных пьяными сослуживцами. А тут еще мать докучала расспросами и настойчивыми советами. Мать въехала вместе с Семеновой, так подсказывали приличия, но близости между ними не получилось, мать, правда, сразу же занялась бытом. Ей хотелось руководить дочерью, а та руководства не выносила, достаточно оно ей приелось в школе. Давно ей хотелось избавиться от контроля, участливое внимание матери, ее мелочная опека тоже казались контролем. Одно было хорошо: узкое угловое окошко ее неказистой спальни причудливо огибала подвижная лента Екатерининского канала, таинственно поглощаемая чуть дальше течением судоходной реки Невы. И близко, совсем-совсем близко, минутах в десяти ходьбы, не больше, стоял величаво ее театр. Он возведен был взамен тишбейновского на старом месте в знак новой эры.
Прогресс и великолепие были отличием этой эры. Тома де Томон, архитектор, удачно соединил их в постройке. Чудесное здание отмечало «дней Александровых прекрасное начало» и всем ему отвечало.
Случилось, что новый театр вознесся как бы специально к ее дебютам. Он приурочил свое рождение к дням важного для нее сценического события, к премьере трагедии Озерова «Эдип в Афинах», а значит, тем самым, хотя и невольно, был приурочен к ее дню рождения и посвящался, как верилось ей, ее Антигоне. То был и в самом деле ее театр.
В великолепном создании зодчего зримо слились грандиозность и поэтичность.
Античная ясность формы не помешала полету фантазии, а красота проявила мудрость и подчинила себя целесообразности. По описанию самого Тома де Томона, фасад представлял собой «портик ионического ордера из восьми колонн», поддерживавших фронтон, выделявшийся «барельефом, изображающим Аполлона» в достойном его окружении хора муз. Передние части трех ярусов лож украшали изящные «барельефы — гризайль на золотом фоне». Воздушную колоннаду большого, но пропорционального зала, естественно, завершал и четвертый, «верхний ряд лож в форме аркад, поддерживаемых гениями и славами, которые отделяли раек от лож». Как верно почувствовал архитектор, фигуры, покрытые бронзой, вполне гармонировали с плафоном, «увенчанным девятью музами под сводом, украшенным арабесками».
Единство пластического решения не отменяло обычную иерархию зрителей. Всем отводились места по чину, но всем одинаково предназначено было искусство актеров. Оно растекалось по ярусам равномерно и каждый себя ощущал непосредственным адресатом, и каждый был адресом для актеров. Здесь, на залитой светом парадной сцене, на фоне умело подделанных райских кущ и рисованных иллюзорных дворцов и храмов, искусно сменяемых магом декоративных чудес Пьетро Гонзага, Катерина Семенова вечерами играла. Здесь, среди девяти бессмертных, благословлявших ее на выход, — так ей казалось — был подлинный ее мир, живая ее действительность. Ей, видевшей настоящее свое место поблизости к «хору муз», — недаром уже кто-то назвал ее музой русской трагедии, — так позже ее называли часто и справедливо — теперь представлялась невероятной, почти противоестественной, жалкая жизнь в мещанской квартире по черной замызганной лестнице населенного густо дома. Контраст этот Семенову оскорблял.
Да, безусловно, театр ее отнимал от быта, но и невольно подчеркивал его скудость, а всякая мизерность ей была нестерпима. Успех нес, казалось, с собой свободу. При том, что успех сам летел ей навстречу, по-прежнему оставался неодолимым барьер театральных и чисто житейских будней. Те сталкивались между собой в конфликте, но странно, парадоксально переплетаясь, они одинаково отвлекали от сцены, примешивая к заветному миру чудес вполне прозаические заботы и тяготы.
Казалось, все складывалось волшебно.
Талант ее вызрел рано и абсолютно совпал с ожиданиями ее современников. То было время еще не обманутых верований и озаренных надеждами упований. В искусстве ему импонировала трагедия. В трагедии юной Семеновой выпало счастье сказать свое слово. Оно было связано совершенно нерасторжимо с волной драматических сочинений до этого никому неизвестного государственного чиновника Владислава Озерова. Его отвечавшие духу эпохи трагедии создали славу Семеновой. Но и Семенова, в свой черед, нисколько не меньше, по мнению Пушкина, даже больше, смогла создать славу сценическим опытам Озерова. Они несомненно несли в себе новое. В них, пусть излишне декларативно, пусть слишком красноречиво и оттого иногда нарочито, но заявляла впервые открыто свои права личность. В них человек был не рупором общей идеи, но сложной натурой, предметом исследования. В них личность претендовала на чувство достоинства и самой высокой ценой, вплоть до смерти, оплачивала свою независимость, попираемую нередко силой. Чувствительность автора, давшая повод позднее для иронических замечаний, в дни первого появления пьес на сцене свидетельствовала об интенсивном процессе познания человека и опиралась на тонкое понимание скрытых душевных движений. Недаром, увидев спектакль «Эдип в Афинах», взволнованный драматург и поэт старшего поколения Василий Капнист написал в послании Озерову;

Благодарю тебя, чувствительный певец!
В душе своей сыскав волшебный ключ сердец...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
О! Как искусно ты умел страстей движенья
В изгибах душ открыть и сердцу показать...

Чувствительность заключала в себе не столько сентиментальность, сколько понятия нравственные, в какой-то степени даже гражданские, приверженцам сентименталистской драмы еще не свойственные, а Озеровым угаданные. Уже по прошествии полутора десятка лет после премьеры «Эдип в Афинах», в программной речи, произнесенной профессором права Московского университета Николаем Сандуновым (родным братом Силы Сандунова, известнейшего артиста) перед студентами, он утверждал, что «чувствительность есть зародыш совести. Чувствительность с совестью неразлучны... Совесть — благовонный плод древа чувствительности; искорени первое, последнему произрасти нельзя». В трагедиях Озерова общественно-нравственное начало произрастало на почве конкретных, хотя и заметно усиленных человеческих бурь и переживаний. Их романтическую приподнятость Катерина Семенова принимала за норму. Их многословную звучность, их пафос, преувеличенный и во многом условный, она оживляла душевным жаром и перекладывала в доступные ей натуральные жизненные конфликты творения нового драматурга, написанные расцвеченным, эмоционально-возвышенным слогом.
Помимо достоинств сценических, в трагедиях Озерова особенно привлекала воспламеняющая поэзия подвига, совершаемого во имя любви и для блага отчизны. При отвлеченности роковых столкновений, фатальных судеб, откровенно заимствованных из древних сюжетов и мифологии, герои трагедий разительно совпадали в поступках, оценках, стремлениях, чувствах с людьми, наполняющими партер сегодня. Семеновой они были близки и внятны. На сцене она героический подвиг осуществляла, облагораживая его поэтической простотой и естественной внутренней грацией. Подчеркнутый экспрессивный порыв она умеряла врожденной классичностью формы, патетику сопрягала с волнующей искренностью, экзальтированность и возвышенность чувств скрадывала раскрепощенностью. Сама начинающая актриса о том не знала, но энергичные токи зала уже заряжали ее искусство, отзывчивое не только на ветры эпохи, но и на род исполняемого произведения. Союз с Владиславом Озеровым стал для обоих редкостно плодотворен.
Их творческое сближение не нуждалось ни в заверениях, ни в продолжаемых за пределами сцены личных дружеских связях. Достаточно было взаимного понимания. Болезненная ранимость Озерова, его мечтательность, звавшая к уединению, его безответная и единственная любовь, окружаемая молчанием, едва ли располагали к дружескому общению. Семенова вряд ли его искала. Ее интересами завладела сцена. Объединяло обоих само искусство.
Предромантические искания, уже ощутимые явно в литературе, впервые на русской сцене отчетливо выразились в эстетике Озерова и в стиле игры Семеновой. С них началось и потом продлилось проникновение романтизма в отечественный театр.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования