Общение

Сейчас 542 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ОНА ТОСКОВАЛА ПО ПЕТЕРБУРГУ. А в Петербурге и вовсе не стало дома.
Она ненадолго снимала квартиры, бродила по дорогим ей местам, смотрела порой спектакли в Александрийском театре, прекраснейшем из театров, в котором ей так и не довелось ни разу сыграть, театр был выстроен после ее ухода со сцены. А многие из ее партнеров играли: Василий и Петр Каратыгины, Колосова, теперь уже Каратыгина, жена Василия, Сосницкий, теперь тоже крупный артист, а начинал при ней мальчиком.
Нет, дети ей счастья не приносили, а счастье все было погребено в театре. Как странно распорядилось время.
Она находилась еще в зените, когда родилась у ее знакомой, почти ровесницы, Александры Асенковой, еще никому неизвестная, будущая любимица петербургского театрального зала Варвара Асенкова. Дебют ее на театре чуть-чуть не совпал календарно с десятилетием даты ухода со сцены Семеновой. Талант ее Катерина Семенова признавала. Конечно, она не владела высоким трагическим стилем самой Семеновой, бывшей музы трагедии, и не несла проповеди больших гражданских идей, но в ней была грация и особая хрупкая, завораживающая надломленность. Само абсолютное совершенство Варвары Асенковой, ее капризная прихотливая гармоничность, дразнящая недовоплощенность, загадка являлись большим искусством.
Судьба была к ней щедра и немилосердна.
Совсем еще юную Асенкову, задушенную чахоткой, безудержной эксплуатацией, роковой для нее прозой жизни, похоронили в расцвете славы. А ей, Катерине Семеновой, так давно отлученной от сцены, еще предстояло десятилетие тягостной, хлопотливой, бесплодной жизни. Так странно, несправедливо и своевольно распорядилась природа.
Природа или, вернее, судьба соединили ее неразрывными узами с Петербургом. Она была его даром, его созданием, и осталась пожизненной его пленницей. Все в Петербурге ей было знакомо, и все остро ранило переменами.
Менялись не улицы, не «чугунный узор» решеток, не гулкие своды мостов, перекинутых над каналами, не несметная гамма оттенков светящегося и влажного воздуха, изменялись ее отношения с ними. Когда-то она в этом городе ощущала себя властительницей, город шел ей навстречу всей строгостью линий, всем грозным великолепием. В самом ее имени — Катерина Семенова — был призвук торжественности, так свойственной Петербургу. Теперь этот гордый город над ней постоянно властвовал. Княгине Гагариной город не поддавался, она не могла победить его неуступчивость.
Когда она подъезжала к святому синоду на «ваньке» — так для удобства именовали наемных извозчиков — уж не было своего выезда ни в оставленной ею Москве, ни тем более в Петербурге, — дыхание перехватывала тревога.
Совсем перед ней упиралась в зеленоватое блеклое небо сияющая игла на Адмиралтействе. Неподалеку, на Конногвардейском бульваре, прогуливались нарядные беззаботные пары. Звенели веселые шпоры, смеялись ответно кокетливо возбужденные дамы — здесь до сих пор назначали свидания офицеры. Она еще помнила, как случалось и ей подъезжать в карете на условленные заранее рандеву, опаздывать, и играть неожиданность встречи, и выслушивать дерзко манящие объяснения под легчайший аккомпанемент шпор партнера. А потом торопиться, стремительно уезжать, провожаемой жарким просящим взглядом, и ждать, что такой же настойчивый взгляд настигнет ее в этот вечер из кресел, из таинственной полутьмы затихавшего перед выплесками аплодисментов зала.
Нет теперь ни влюбленностей, ни аплодисментов, ни зала. Теперь ее принимали не зрители, а чиновники, занимавшиеся в синоде ее щекотливым делом. Пересмотр приговора откладывался, а дочь так же томилась в монастыре. Семенова продолжала свои унизительные и долгие хлопоты. Затмевавшая все, приближавшаяся и ускользавшая цель — высвобождение из монастырской тюрьмы погибавшей там дочери — изматывала последние силы и поглощала бесследно остаток, уже небольшой, состояния. Трагедия неуклонно неслась к своему финалу.
В Александрийском театре давали два раза в неделю трагедию. В них царствовал Каратыгин. Партнерши его менялись, но равной не находилось. Честолюбивого Ка-ратыгина это не слишком расстраивало, он пожинал успехи единолично. Семенова Каратыгина за его эгоизм не осуждала, он был ей понятен, но, всматриваясь в свое театральное прошлое, она, кроме счастья достигнутости и воплощенности, видела и далекие горизонты театра иного, великого, идеального, где может быть равенство не талантов — такое в природе недостижимо,— но уровня понимания и одержимости. Их, ей казалось, на нынешней сцене недоставало.
В театр она приходила, но зрительницей. Официальные, ложнопатриотические и мнимонародные драмы Кукольника и Полевого ее отталкивали, она в них играть бы не захотела, но всякий раз, огибая волшебно-текучую колоннаду, увенчанную стремящейся вверх колесницей, квадригой коней, управляемых Аполлоном, она у служебного входа справа на миг замирала. В дверь заходили артисты Александринки. Она, Катерина Семенова, вчерашняя муза трагедии, шла не на сцену, где было ее настоящее место, а в четырехъярусный, безупречно красивый, торжественный и интимный одновременно, зрительный зал. Мгновения эти бывали почти нестерпимы, но повторялись и повторялись из вечера в вечер.
В Москву ее не тянуло. Она почти вовсе переселилась в столицу, поближе к синоду, где собирались все главные нити печального «дела». А может быть, «дело» являлось предлогом для пребывания в Петербурге.
Квартиру, считалось что временно, сняла на Фонтанке, поблизости от Обухова моста, в угловом доме, совсем почти рядом с тем домом, где жили до переезда в казенное здание на Дворцовой набережной Оленины. Здесь все было ею исхожено, все к прошлому возвращало, все с прошлым перекликалось. Она и жила этим прошлым.
Когда она заболела и лежа смотрела в заиндевевшие окна снимаемой ею квартиры на верхнем этаже трехэтажного дома, отсвечивала невиданным розовым серебром покрытая льдом Фонтанка. Когда-то на Миллионной видна была в окна Нева, но некогда было следить за ее течением, за быстроходными разноцветными судами, за пестрым кипением петербуржцев, толпившихся у причалов. Сейчас и Нева притаилась подо льдом, как лежавшая перед ней Фонтанка.
Февральские вьюжные ветры стремительно наносили и разгоняли сугробы. А в сумерки снег синел, но не радужно и не долго, а сразу переходя в непробудную сыроватую мглу, наступавшую на ее необжитую спальню, на чужую заемную мебель, поставленную хозяйкой дома. Ей это, в сущности, было неважно, ее равнодушие к собственности, всегда удивлявшее практичную Нимфодору, не понимали и дети, а ее куда больше заботила обстановка на сцене, там каждый предмет для нее обретал значение.
Мгла перехватывала дыхание, прерывистое, тяжелое, зажимающее клещами. Она закрывала глаза, и ей становилось как будто легче: неслись теперь не метели, но быстрые световые полосы ее жизни, той, прежней жизни. Сквозь слепоту памяти, застилавшую столько деталей быта, с отчетливой резкостью возникали приметы театра. Менялись, как на спектакле, картины; сменялись эффектные декорации, бывшие настоящим, не бутафорским миром; являлись партнеры, любимые и нелюбимые — все сейчас были любимыми — и выстраивались с ней рядом на авансцене; потом появлялся перед закрытыми плотно глазами, весь в заревах света, большой театральный зал; зал стоя рукоплескал ей; она посылала ему поклоны.
Она умерла 1 марта 1849 года. Как посчитали врачи, от тифозной горячки. Но если бы можно было спросить о причине смерти ее, она бы ответила: оттого, что был отнят ее театр.
Шел снег. Еще крепок был лед на Фонтанке. Откуда-то косо пробился и провожал ее до могилы луч первого предвесеннего солнца.
Княгиню Гагарину хоронили немногие бывшие сослуживцы: Василий и Петр Каратыгины, Нимфодора, жена Каратыгина-старшего, бывшая Колосова, Сосницкий, княжна Гагарина, старшая дочь Семеновой.
Потом Каратыгина-Колосова сочувственно написала о «похоронах, которые прошли незамеченными». И обобщила свое наблюдение выводом: «...такова общая судьба актеров, некогда обожаемых, если они задолго до смерти покинули сцену...»
Старевшая Каратыгина-Колосова, конечно же искренно, высказала сочувствие умершей от тифа княгине Гагариной. К Катерине Семеновой сострадание явно не относилось. Гагарину схоронили. Актриса Семенова в памяти следующих поколений воскресла.
Она превратилась в легенду еще при жизни. Легенду потом подтвердил, и уже навсегда, «сочинитель» Пушкин. Последовали за ним другие, они находили легенде серьезные аргументы в самой истории.
Легенда изменчивая, но вечная, оживала, преображенная временем в творчестве многих русских актеров, и в том числе в творчестве мощного русского гения, Павла Мочалова.
Легенды в искусстве не умирают. Они возрождают жизнь.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования