Общение

Сейчас 460 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

В МОСКВУ ПЕРЕЕХАЛИ В ФЕВРАЛЕ 1827 ГОДА.
Дом в Староконюшенной был убран, прогрет, освещен и благоустроен. Князь все заранее распланировал, на втором этаже поселил детей, ей отвел тихие угловые красивые комнаты. Ей фактически нечего было делать, оставалось готовиться к свадьбе.
Процедура ее смущала.
Московские родственники являли великодушие. Один из влиятельнейших людей, родной брат отца Ивана Гагарина, самый почитаемый им дядя, не только давал со-гласие, но несколько лет уже уговаривал Катерину Семенову сочетаться законным браком с его любимым племянником. До сих пор она твердо сопротивлялась. Теперь ее стойкость была бессмысленна. Все связи с театром распались, пора было позаботиться, наконец, и о судьбах детей. Брак стал реальной необходимостью.
Дела в Петербурге уладил Гагарин. Дом на Большой Миллионной, ее квартиру, где все хранило следы ее бурных тревог и ее театральных праздников, он продал — она туда больше не возвратится. Он продал и дачу, ту, небольшую и милую, сохранявшую утешающий запах яблок и свежего дерева, стоявшую на Аптекарском острове, близко от города, куда было просто вернуться после отыгранного спектакля. Уж не найти ей уединения на тенистой дубовой аллее, которая выводила к зеленому полукругу поляны, любимому месту всех детских невинных забав. Да и забавы переменились, утратили и невинность и детскую непосредственность, словно остались за рубежом петербургской заставы.
Была у Гагарина в Подмосковье другая усадьба, но слишком далекая и чужая. Семенова там почти не бывала, а приезжая, вела себя так, будто попала в гости.
Для свадьбы избрали тихую Лужниковскую церковь близ Девичьего поля. Присутствовала родня Гагарина, посторонних не звали, а накануне она не спала три ночи, все нервничала, ей предстояло расстаться с ее фамилией.
Подумать только! Банальное имя Семен, с которого начинался их род, вольный в первом ее поколении, оскорблявшее ее с детства, как ей казалось, своим плебейским оттенком,—хоть выбирай псевдоним позвучнее, — теперь обрело значение, почти музыкальное благозвучие. Катерина Семенова, — так ее называли, а первое «Е» отбрасывали, оно было лишним. И что же? — привыкли. Фамилия стала звонкой, могла бы на состязании обойти ряд других, дворянских, оставив их позади, за чертой известности. Ей, первой из женщин в Российском театре, дано было силой таланта, и одного лишь таланта, войти в число редких избранников, встать в ряд поэтов, художников, чьи имена связывались с их веком и украшали и прославляли свою эпоху. Она была среди них, безусловно, про это так много и многие написали. И что же? — теперь у нее будет другое имя, почтенное, именитое, знатное, но, по сравнению с тем, как ни странно, обыденное? Два имени раздвоят ее, как будто их станет две: та и эта. Вот если бы можно было продлить в тебе ту, прежнюю, воскресить ее, никуда ведь она не исчезла, не сгинула, не пропала. Но нет, все случится иначе: останется эта, а та сохранится в воспоминаниях, и тут ничего сейчас не изменишь.
Из церкви она уже вышла княгиней Гагариной. И дочери стали княжны Гагарины, один только сын обойден, остается по-прежнему Стародубским, чего-то ей не простил князь Гагарин. Какая непоправимая, горестная нелепость, уж лучше бы сын был записан Семеновым, но все уже совершилось, сейчас ничего не исправишь, так выстроилась судьба, настала другая жизнь, благопристойная, даже по-своему респектабельная, но не счастливая. Какое же счастье могло для нее быть без театра?
Театр ее преследовал неотступно, он ей мерещился в рваных, сумбурных, запутанных снах и в яви. Явь часто казалась ей временным перекрестком, явившимся на московской чужбине. Минует его — и окажется вновь Семеновой, в Петербурге, в знакомом ей мире театра. Но жизнь все-таки приковала ее к Москве, обрекла на житейские, не расцвеченные огнями рампы, такие же, как у всех, будни.
Порядок их быта установился. Церковный обряд не принес изменений. И раньше, пятнадцать лет уже, они жили вместе, теперь просто из театральной жены — так ее в кулуарах и называли — она перешла в законные, а внутренний строй отношений остался прежним, переменился лишь внешний их образ жизни. Они наносили визиты, их принимали как новобрачных; где искренно и радушно, где с легким налетом обидного снисхождения,— она это сразу улавливала и дальше от приглашений в такие дома отказывалась. И им возвращали визиты, и первые посещали: знакомцы и родственники Гагариных, ее многолетние почитатели, известные и неизвестные гости. Завязывались какие-то новые связи, они обрастали особым московским кругом, но он ей не заменил петербургских друзей, свидетелей и участников той ее, прошлой жизни.
Здесь чаще других навещали Аксаков, Надеждин, Погодин — известные литераторы, умные интересные люди — Гагарин был восхищен ими. Они обсуждали вопросы общественной жизни, проблемы входившего в моду славянофильства, к ним, для нее неожиданно, потянулся Гагарин. Она в это не вникала, но и ни в чем не выказывала согласия, их взгляды и убеждения к ней отношения не имели. Она жила на виду, но, в сущности, отрешенно.
В счастливых, но редких случаях заезжал Пушкин. Он подарил ей свою трагедию, наконец изданного «Бориса». На экземпляре он сделал надпись, короткую, но исполненную глубокого смысла: «Княгине Гагариной от Пушкина — Семеновой от сочинителя». Он, он единственный, разгадал то смятение, какое вселила в нее перемена фамилии, все то сложное и неразрешимое, что за этим таилось.
Потом прошумела новость: Александр Пушкин женился, а вскоре и переехал с женой в столицу, в ее Петербург и, кажется, охладел совершенно к театру.
В театр она выезжала редко и каждый раз что-то в себе ломая. Ей было неловко и принужденно в заказанной ложе. Ей мнилось, а может быть, так и было, что все на нее смотрели и комментировали ее появление. Ее настоящее место должно было быть на сцене, а то, что происходило на сцене, ей большей частью не нравилось, разве что Павел Мочалов, они бы, пожалуй, могли стать партнерами, выступить вровень, но поздно, он для нее слишком молод, да и вообще она теперь только зрительница, как все остальные в зале, она не Семенова, а княгиня Гагарина. Ее только больше, чем всех других, обжигает, такое ей близкое, огненное дыхание Павла Мочалова. Оно ее будоражит и воскрешает ее недавнее прошлое. Она уезжает домой потрясенная, но и отравленная двойными переживаниями. Что значило для нее пережить театральное впечатление и знать, что оно для нее навсегда превратилось из акта счастливого жертвоприношения в одно только стороннее наблюдение. И даже самое сильное впечатление, именно и особенно сильное впечатление, становилось источником дополнительной муки.
Однажды Сергей Аксаков принес и прочел Гагариным пьесу Погодина «Марфа Посадница». Об этом он сразу же сообщил в письме Погодину: «Мало в жизни имел я столь приятных минут, как вчера, и за вас и за себя. Восторг произвела «Марфа» в высочайшей степени. Катерина Семеновна Семенова была почти больна, когда я приехал; а уезжая, я оставил ее цветущею здоровьем; она была бледна, уныла, а потом сделалась весела, румянец во всю щеку, разговорила весь дом и ходила по комнатам, повторяя некоторые выражения...»
Семенова, не Гагарина, так повышенно восхищенно отозвалась на пьесу. Неостывающее, всепобеждающее чувство великой актрисы пульсировало в московской княгине, она уже мысленно, в воображении, играла роль Марфы на сцене. И не случайно, конечно, как в том же письме заявил Аксаков, Семенова «Марфу» у него «отняла». И дальше Аксаков с заметным удовлетворением сообщил: «Одним словом это было торжество».
Увы, торжество символическое, не материальное, как и восторги по поводу пьесы Погодина. Роль Марфы, действительно замечательная или такой показавшаяся бездействующей актрисе, осуществлена не была. И негде, и не с кем, и не для кого ей было осуществиться.
Когда становилось тоскливо невмоготу, она выступала в благотворительных, только этих доступных теперь для нее спектаклях. Но что это был за театр: любительские случайные залы; неверное жалкое освещение; претенциозные, безответственные партнеры, самовлюбленные дилетанты, фальшивые декламаторы. Она и сама становилась фальшивой в их приторном окружении. Потом всякий раз зарекалась, что больше не выступит, но когда проходило время и испарялся осадок, она о зароке не вспоминала и откликалась на предложение, а то и сама затевала от гложущей постоянно тоски очередные любительские спектакли, естественные для общества и зазорные для актрисы Семеновой.
12 октября 1832 года умер Иван Алексеевич Гагарин.
Она даже сразу не поняла весь масштаб утраты. Она потеряла и мужа и преданного ей друга. И вдруг очутилась в большом и недобром мире незащищенной.
Обрушились деловые бумаги, какие-то купчие, сложные банковские счета, проценты, которыми облагалось наследство, завещанный ей капитал Гагарина и почему-то отдельно, не до конца зафиксированно, ее капитал, с тем не соединенный. Какие-то предъявили ей векселя, натуральные и подложные, какие-то спрашивали бумаги, положенные Гагариным на ее имя, но почему-то недооформленные,— сплошная неразбериха. И, как на грех, уже не было умного дяди Гагарина, первого из родни, благословившего ее брак с князем и стойко ее защищавшего от недоброжелательных пересудов. Зато появились советчики, мнимые родственники, они ее ловко запутывали. Какие-то деньги откуда-то поступали, какие-то спрашивали с нее. Большие доходы к ней поступали не своевременно, с опозданием, и дико, несообразно, необъяснимо росли расходы.
Поступки ее обсуждались и осуждались. Они и действительно были отмечены безрассудством. В ней уживались растущая подозрительность с легковерием. Не выполняя полезных практичных советов из страха утратить свою независимость, она поддавалась уловкам льстецов и корыстолюбцев, чья мнимая помощь запутывала ее все больше. Панически опасаясь обмана, она неминуемо попадала в силки обманщиков. Она была неразумна и одинока.
Воспитанные вне всяких устоев дети росли, превращались по очереди во взрослых, как ей представлялось, еще преждевременно, слишком рано, но требовали с нее, как балованные богатые взрослые, она перед ними была бессильна. Они не усвоили правила чести отца — она себя в этом винила — но от отца переняли и страсть к мотовству и отцовское легкомыслие. Не унаследовав ни таланта, ни тени самозабвенной любви к искусству, ни одержимости матери, они заразились свободой ее поступков, пренебрежением, даже презрением к принятым бытовым нормам, к условиям и условностям поведения. Она же, считая себя виноватой в недоданном им внимании, как будто заглаживая вину перед ними, легко отпускала им мелкие прегрешения, не замечая, как образуют они безответственность и безнравственный эгоизм.
Пробелы в их воспитании исправлять было поздно, они зияли. Она не умела бороться и со своими ошибками, как было ей воевать с чужими? Она и не воевала, а только металась между бессмысленными запретами и нелогичными, непродуманными уступками. Уступки, одна за другой, вели к вседозволенности и привели, наконец, к катастрофе. Она разразилась над дочерью.
События, нагнетаясь и уплотняясь, переступили за рамки правдоподобия. Они бы годились в сюжет для мелодрамы, но стали не театральной, а бытовой ее драмой, ее непреложной конкретностью.
Таяли странно, сознанию неподвластно, ее, вызывавшие зависть, солидные капиталы. Таяло внешнее — внутреннего давно уже не было — благополучие. И тут неожиданно, как в состряпанной плохо пьесе, нагрянуло бедствие. Вторую ее дочь, Марию, доставшуюся ей трудно, с уроном для сцены и для ее самолюбия, с сознанием долга, который она ей за жизнь не доплатила и этим теперь терзалась, подвергли суду за распутство, так это именовалось в решении высших судебных органов, она отбывала свое наказание в дальнем монастыре.
Иск возбудил и во всех инстанциях выиграл муж дочери, видный чиновник и камергер, человек с положением, Матвей Карниолин-Пинский. Упорство его домогании и мстительных требований ослабить не удавалось. Жестокая непреклонность оправдывала себя обидой. Жена убежала к другому, по версии мужа к другим, что оз-начало уже не измену, а как бы закоренелость порока. Улики бывалый истец подобрал умело, закон поддержал потерпевшего, победила формальность. Брак их расторгли, не выясняя причин случившегося. Муж, покарав виновную и присвоив ее приданое, развязал себе руки. Жену осудили на заточение в монастырь с принудительным покаянием. Приговор привели в исполнение.
По внешним мотивировкам суд соблюдал законность. И не было доводов разума, какие могли бы оспорить жестокий и продолжающий действовать приговор синода. Венчание совершилось в церкви, без нарушений правил, невеста вступила в брак добровольно, смягчающих обстоятельств защите представить не удавалось. Одна только мать твердо знала, что есть, кроме видимости, другая правда, высокая, самая справедливая, а доказать ее не умела, не находила ни аргументов, ни точки опоры в фактах. Весь этот брак был ошибкой, но слишком поздно она в ней себе призналась. Ей, воспевавшей любовь на сцене, возвысившей власть страстей до последних возможных пределов земного чувства, заставившей всех своих зрителей сострадать сгубившей себя беззаконой страстью Федре, как ей непростительно было благословить брак — сделку. Любовью, пожалуй, там и не пахло, а было желание закрепить окончательно положение дочери. Пусть шла под венец не какая-то Стародубская, а узаконенная княжна Гагарина, но титул, доставшийся одновременно с переменой фамилии, не лишен был двусмысленности, которая как бы снималась браком. На самом же деле, двусмысленность возрастала, брак был несчастлив, он вел к трагедии.
Трагедия не замедлила разыграться.
Теперь она ездила в Петербург все чаще. Там хлопотала она о дочери.
В Москву возвращалась сравнительно редко и неохотно. Дом окончательно перестал быть ее домом. Нигде уже не было для нее ее дома.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования