Общение

Сейчас 499 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ЛИЦЕЙ ОН СМЕНИЛ НА СВОБОДНУЮ Петербургскую жизнь в июне 1817 года.
Тринадцатого июня, в один день с лицейским товарищем Кюхельбекером, будущим декабристом, и всего только двумя днями поздней Грибоедова, оставившего Иркутский гусарский полк в чине корнета «для определения к статским делам прежним чином», Пушкин принес установленную по протоколу присягу и начал законную службу в Коллегии иностранных дел. Как правило, туда принимали потомков известных дворянских фамилий. О Кюхельбекере хлопотали специально, а зачисление Грибоедова, не в пример Пушкину, не обошлось без вмешательства его влиятельных родственников.
Вновь поступивших чиновников служба не изнуряла. Восьмиколонный, в два этажа, респектабельный особняк на Английской набережной, где помещалась коллегия, видел их в своем здании редко, разве что в дни обязательного дежурства, которое выпадало на каждого не более одного раза в месяц, но и от этого Пушкин при всякой возможности уклонялся. Служить он в ту пору не собирался, Коллегия составляла лишь обязательный повод для жизни в столице. Хмель наступившей свободы кружил ему голову.
Весна еще зыбко переливалась в лето. Над Петербургом мистически распростерлись прохладные белые ночи. Их призрачный свет незаметно сдвигал реальность и будоражил воображение. Уже постепенно переселялось на дачи великосветское общество, но продолжались еще приемы в салонах известных домов столицы, чьи двери гостеприимно распахнуты были для нового представителя высшего круга, к тому же входившего в моду и поражавшего необыкновенным талантом Пушкина.
Салонными светскими козери и искрометными поединками остроумия, в которых он часто бывал победителем, Пушкин не ограничивался. Энергия, бившая в нем ключом, растекалась привольно по множеству разнообразных каналов. Он впитывал в себя мир и легко отдавал себя миру в любых проявлениях этого уникального человеческого таланта. Свобода, которой он жаждал и которую исповедовал, освобождала его от формальных обязанностей или насильственных ханжеских обязательств. Неудержимому темпераменту юности отвечала сознательная необходимость духовной раскрепощенности. Он одинаково был свободен в своих интеллектуальных исканиях и в бурной игре страстей, настолько же скоротечных, насколько и вдохновенных. Он жил в непрестанном кипении сил, и духовных и плотских, но, возводя в себе в это же время свой собственный нерушимый мир ценностей, не подвластных ни общепринятым нормам морали, ни твердым казенным установлениям.
Он совмещал в себе с абсолютной естественностью все то, что обычному человеку, не гению, представлялось несовместимым, и был способен, наперекор трезвым истинам, объять необъятное. Он успевал поглощать разнородное, даже полярное, и проживать одновременно несколько, казалось, не совпадающих жизней, что, впрочем, ему не мешало оттачивать вместе с пером и свое отношение к существующему порядку действительности. От заседаний вольнолюбивых литературных кружков, которые увлекали его столкновением взглядов и едкостью откровенной полемики, он убегал в легкомысленные забавы, к «янтарному кубку» и к чувственным наслаждениям, явно шокирующим некоторых его друзей, принципиальных аскетов; но от угарных пиров, отнюдь не безгрешных, он уходил поспешно в глубины поиска высшего философского смысла жизни и назначения в ней поэта. Недаром он написал, немедленно ставшие шумно известными, стихи «К Каверину», недавнему геттингенцу-гусару, задире и дуэлянту, гуляке и вместе с тем достойному члену тайного общества:

Забудь, любезный мой Каверин,
Минутной резвости нескромные стихи,
Люблю я первый, будь уверен,
Твои счастливые грехи,
Все чередой идет определенной,
Всему пора, всему свой миг;
Смешон и ветреный старик,
Смешон и юноша степенный,
Пока живется нам, живи,
Гуляй в мое воспоминанье;
Молись и Вакху и любви
И черни презирай ревнивое роптанье;
Она не ведает, что дружно можно жить
С Киферой, с портиком, и с книгой, и с бокалом;
Что ум высокий можно скрыть
Безумной шалости под легким покрывалом.

Скрывал «высокий ум» под «легким покрывалом» сам Пушкин, скрывал его тем же образом и Грибоедов. К «счастливым грехам» их молодости относился театр.
Ко времени первого появления юного Пушкина в театральных креслах столицы, у Грибоедова были уже установлены тесные связи со сценой. Он запросто посещал знаменитый чердак Шаховского (туда принял приглашение и Пушкин), был вхож за кулисы, успел окунуться в заманчивый пряный мир увлечений и романтических авантюр, недолговечных страстей и безумств, обрывавшихся иногда катастрофой. Он сам был подвержен соблазнам любовной горячки и обгорал в ней, по собственному признанию, «чернее угля», но связывало его с театром и творчество. Уже на первоначальных, не слишком серьезных подступах к драматургии сказалось его природное чувство сцены. Его переделка с французского пьесы Жессре «Секрет свадьбы», сведенная в один акт комедия, под названием «Молодые супруги», была поставлена в петербургском театре 29 сентября 1815 года. Комедия, вместе с оперой «Эфрозина и Корадин», шла в бенефис Нимфодоры Семеновой, что и само по себе обеспечивало аншлаг и присутствие в зале избранной публики; но, главное, в пользу сестры не могла отказаться выступить в комедийной роли сама величавая муза трагедии Катерина Семенова. Хотя комедий она обычно не жаловала, да и они ей, за редкими исключениями, не удавались, роль Эльмиры в «Молодых супругах» она сохранила в репертуаре и вместе с удавшимся бенефисным спектаклем сестры сыграла ее восемнадцать раз, по тем временам не мало.
Должно быть, ей, как и зрителям, нравилась легкая занимательная интрига, непринужденная ироничность изящного диалога и восхитительная афористичность рас-кованного литературного языка, такого свободного и такого раскрепощающего. Как раз эти качества навлекли на себя чуть попозже гнев ретроградов. Его и вылил в рецензии на комедию Грибоедова добросовестный автор усередненных драматургических произведений, будущий исторический романист, вышедший в «русские Вальтер Скотты», всегда довольный собой Михаил Загоскин. При том, что в его «отменно длинных» творениях, по утверждению друга Пушкина Петра Вяземского, не со-держалось «истины ни в одной мысли, ни в одном чувстве, ни в одном положении», он, поучительно разбирая стихи грибоедовской пьесы, нашел, что иные из них «против поэзии суть тяжкие грехи».
Семенова этих «грехов» не чувствовала. И о полемике, может быть, даже не знала. Но, тем не менее, выступала на стороне Грибоедова одним уже тем, что играла с успехом его комедию. Пути их сходились в театре, в литературных гостиных, на перекрестках искусств и общего круга знакомств, не обязательно театральных впрямую, но с театральными интересами неизменно соприкасавшимися. Среда их соединяла, они высоко ценили друг друга.
У Пушкина эти связи пока не образовались.
В театр он ворвался ураганом, еще не очнувшись от бурной трехмесячной жизни в столице, вернее, включив поначалу его в свой полный соблазнов рассеянный образ жизни. Но новизна впечатлений и буйная дань продолжающимся «безумным шалостям» нисколько не помешали Пушкину проникнуть в больные вопросы сценического искусства, постичь настроения зала, а вскоре стать и негласным, но безошибочным его камертоном. Не признанный им пока, он хорошо сознавал это, недаром он, не без некоторого особого, щегольского оттенка заносчивости, в начале своих «Замечаний об русском театре» с иронией сообщал: «...не прилагаю здесь ни своего послужного списка, ни свидетельства о рождении, ни росписи своим знакомым и друзьям, ни собственной апологии. Читатель, которому до меня нет никакой нужды, этим ни мало не оскорбится, и если ему нечего делать, то пробежит мои замечания об русском театре, не заботясь, по какому поводу я их написал и напечатал».
Название предлагаемой им статьи, так и оставшейся незаконченной и еще многие десятилетия ненапечатанной, он написал крупными буквами. Быть может, он смутно догадывался о роли ее для будущего. А может быть, резкая перемена в его судьбе, изгнание из Петербурга, ссылка, внезапно и в сущности навсегда оборвавшая живые связи его с театром, и вытравили из памяти этот начатый документ, но он к нему больше не возвращался.
На подлиннике статьи, обнаруженном много позднее в архиве Гнедича, есть сделанный твердым почерком недвусмысленный комментарий хозяина: «Пьеса, писанная А. Пушкиным, когда он приволакивался, но бесполезно, за Семеновой, которая мне тогда же отдала ее». В свою очередь, к этому комментарию сделано дополнительно пояснение. Переводчик Лобанов, помощник по службе в библиотеке, отчасти и ученик Гнедича, счел нужным сопроводить слово «пьеса» короткой, но совершенно ка-тегоричной характеристикой: «вообще сумасбродная». Возможно, что Гнедич прокомментировал так решительно рукопись Пушкина, очень им чтимого, из боязни, что вольность высказываний поэта, уже опального, может при случае дополнительно повредить ему в мнении бдительного начальства. Не исключен и вполне человечески объяснимый мотив самой обыкновенной ревности, для которой нетрудно бы было найти основания. Едва ли для конспирации требовалось настаивать на «бесполезности» ухаживаний поэта за пленившей его актрисой. Во всяком случае, по счастью, ни разбиравший бумаги Гнедича аккуратный его помощник, аттестовавший заметки Пушкина, — возможно, в ответ на обидное для него определение «измеренные Строки Лобанова», — как «вообще сумасбродные», ни сам осторожный хранитель рукописи, предусмотрительный либо ревнивый, оригинала не уничтожили. Он уцелел и стал, вероятно, самым бесспорным свидетелем истинной роли актрисы, выпавшей ей в культурной и, шире, в общественной атмосфере ее эпохи.
Эпоха была удивительной, в жизни России неповторимой. История обозначила это время как высший взлет русской свободной мысли. Эпоха была помечена декабризмом и творчеством Пушкина.
Поэт Александр Пушкин увидел в актрисе Семеновой, воплощенной в условной сценической, как бы смежной реальности, свой идеал драматического искусства.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования