Общение

Сейчас 650 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ГАСТРОЛИ НАМЕЧЕНЫ БЫЛИ ЗАРАНЕЕ. Семенова к ним готовилась, никак не подозревая того, что грядущие катаклизмы окажутся потрясением и для театра.
В Москве она не была четыре года, с тех первых ее гастролей. Теперь она приезжала сюда вторично.
Москвы еще не коснулось дыхание подступавшей «грозы 1812 года». Шел декабрь восемьсот одиннадцатого, последний месяц последнего предвоенного года.
Москва продолжала жить своей жизнью.
Все та же предпраздничная веселая сутолока несла за собой куда-то толпу по заснеженным скользким улицам.
Все так же пестрели на белом снегу шумные балаганы. Все так же спешили к заутрене и к обедне. Все тем же серебряным звоном перекликались высокие колокольрш в Воздвиженке и в Большом Вознесении, и в Успении, и в красочном храме Василия Блаженного, и во всех сорока сороков больших и малых церквей златоглавой первопрестольной. И так же протяжно неслось, перекрыв все другие звуки, гулкое эхо самого мощного колокола, Ивановского. И так же устраивались балы, проматывались наследства, подсчитывались приданые перезревших невест, собирали подписку на дорогие подарки актрисам. Давались в английском клубе в честь наезжающих с во-енных границ высших чинов командования торжественные обеды и обсуждались с неменьшим азартом, чем стратегический план на военном совете, меню приема: тюрбо или стерляди будут на рыбное блюдо, и уж в зависимости от этого, суп черепаший либо стерляжья уха, приготовленная по-монастырски, — национальное блюдо, поэтому, может быть, предпочтительнее; конечно же, кулебяка и два жарких — из сливочной нежной телятины и выкормленных особенным способом каплунов; и будет ли тут уместно соте из рябчиков; и что подойдет на сладкое: маседуан из фруктов или мороженое с душистыми ананасами.
В гостиных и клубах охотно спорили о театре военных действий, но он еще был далеко, как бы полуреально, а потому жарче схватывались из-за театра игравшего, русского и французского. Вокруг театра кипели страсти. Их главным источником стала, вслух не объявленная, но всем известная и всеми усиленно подхлестываемая дуэль между Жорж и Семеновой.
Гастроли Семеновой начались раньше. Свой первый спектакль она сыграла восьмого декабря. Она вышла в роли Амалии в «Сыне любви» Коцебу. Амалию москвичи уже знали по первым гастролям. Роль выигрышная и трогательная, доступная всем слоям зрителей, была как бы разминкой перед большим сражением. До следующего спектакля прошел целый месяц. Семенова подготавливалась к новым ответственным встречам с московской публикой.
За четыре года она повзрослела. Уж не было чувства потерянности и страха. Уже новизна Москвы не ошеломляла. Уже она знала о верности нескольких, завербованных в прошлый приезд поклонников. Но знала и о значении для нее исхода московского состязания, поэтому волновалась как дебютантка и не способна была отвлечься или развлечься.
Она жила в Староконюшенной, в приходе Власия, в доме мещанки Янковой, родственницы актеров Пономаревых, с которыми вместе приехала и вместе, на их хозяйственном попечении, прожила все гастроли. Куда бы она ни шла, она проходила мимо московского дома Гагарина, стоявшего в той же Староконюшенной. Она туда не входила. Едва ли она бы поверила, что в будущем, чуть не десятилетия жизни, ей предстояло прожить в этом барском, чужом ей особняке, уцелевшем каким-то чудом среди пожарищ. Не знала она и того, что любимый Арбатский театр, в котором она играла, сгорит через четыре месяца после ее гастролей, сгорит дотла, до последней щепки, до основания, и уже никогда не восстанет на своем прежнем месте, вблизи от Арбатских ворот.
Его она любила почти так же сильно, как петербургский Большой, или Каменный, сгоревший недавно, в ночь уходившего старого 1810 года. Эту потерю она пережила как утрату близкого человека.
Арбатский театр был так же красив, как и во всем целесообразен. Изящная колоннада поддерживала висячие длинные галереи, естественно вписанные в ландшафт окружавшей площади. Просторный удобный зал отличался чудесной акустикой, и, главное, чувствовалось внимание зодчего к сцене: все в замысле здания предусматривало удобства для исполнителей. Здесь были сыграны во время гастролей десять ролей, из них половина для москвичей новых. Меропу в трагедии с тем же названием Франсуа Вольтера, Аменаиду и Гермиону в трагедии «Андромаха» Расина она играла почти в параллель с м-ль Жорж, на расстоянии нескольких дней, не больше. В дни их спектаклей ко всем подъездам театра стекались кареты. Ливрейные, соскочив на ходу, расстилали дорожки. Московские знатные господа проходили по ним от дверцы кареты до входа, не замочив и подошв тонкой обуви. Зал был переполнен.
При равных, казалось на первый взгляд, условиях — та же сцена, тот же состав зрителей — на стороне Жорж были два, но существенных преимущества: она выступала с французской, своей постоянной труппой и роли играла на языке подлинников, звучных оригиналов.
Семеновой приходилось работать с партнерами малознакомыми, москвичами, в случайно подобранных декорациях, и в переводах не только не благозвучных, но иногда и совсем неудобоваримых. Так было, например, в «Андромахе», переведенной косноязычным поэтом Дмитрием Хвостовым и только подправленной кое-где, за недостатком времени наспех Гнедичем. Тем более удивительны были заслуги актрисы. За ними, как и за промахами, следили неукоснительно и часто пристрастно.
Что ж, если у Жорж в «Андромахе» восторженно подмечали «великое исступленье страстей», то в Гермионе Семеновой находили скорее борьбу ярости и любви; не жажду законного мщения, которую с нарастающей силой передавала так убедительно Жорж, но бремя необходимой и неизбежной мести, которой терзалась израненная душа Семеновой — Гермионы. Меропа Семеновой явно была человечнее, нежнее, печальнее, а Жорж в этой роли величественнее, сильнее. Аменаида, которая пользовалась в Москве, как и. в Петербурге, особым успехом, почти выбыла из полемики. Достоинства Жорж в этой роли решительно уступали сопернице даже в мнениях самых активных приверженцев знаменитой француженки. О русских ролях Антигоны, Моины и Ксении не могло быть и речи, они были достоянием и достижением только одной Семеновой.
Театральная Москва разбилась на два противостоящих стана: семеновистов и жоржевистов. И те, и другие, как записал наблюдательный летописец Александр Бул-гаков, были «ужасно раздражены друг против друга» и не стеснялись выказывать антипатии громким, сбивавшим актеров свистом. В рецензиях, иногда верных, а иногда откровенно «пристрастных» и наступательных, зорко следили за каждой произносимой фразой, за всеми оттенками пластики, жестов, фиксировали акценты и ударения, длительность пауз и то, что намного позднее назвали подтекстом. Но отмечали с нисколько не меньшим значением и разность костюмов или причесок, и все до-стоинства внешности, вплоть до цвета лица или линии губ в улыбке. Их сравнивали, как двух скаковых лошадей, выведенных на беговую дорожку для обозрения. То-тализатора, правда, не было и ставок не делали, но дух раскаленной азартной игры витал над Арбатским театром два месяца, до конца московских гастролей. Ажиотаж, впрочем, не ограничивался театром или печатью, он со страниц журналов сошел на улицы и, по свидетельству все того же Булгакова, «только и разговора в городе» было, «что о соперничестве трагических актрис Жорж и нашей Семеновой».
При всем соблюдаемом хладнокровии автора, скромный эпитет «нашей» выдал его позицию. Он обнажил ее, написав: «Я с величайшей наглостью утверждаю...» — еще почиталось наглостью думать такое! — «что Семенова стоит выше во всем, что касается чувства...» Понадобилось немного времени, в сущности, два спектакля «Танкреда», чтобы «наглое» мнение стало мнением общим.
«Танкред» шел в Москве, в бенефис Семеновой, 7 февраля 1812 года. Спустя три дня, 10 февраля, ту же трагедию ставила в свой бенефис м-ль Жорж. Едва ли здесь действовала случайность, буквальное совпадение звучало вызовом. Как будто специально для разжигания пыла страстей два объявления о бенефисах и напечатаны были рядом, в одном и том же издании «Прибавлений» к одиннадцатому номеру «Московских ведомостей», на одной и той же странице. Различие в тексте состояло лишь в адресе: билеты на бенефис м-ль Жорж предлагалось приобретать у нее на квартире «между Димитровки и Петровки, в приходе Рождества в Столечниках, в доме Ламирала», тогда как билеты на бенефис Семеновой приобретались, естественно, у нее, «живущей в Староконюшенной, в приходе Власия, в доме Янковой». Актрисы держали для избранных ложи и кресла, за них добровольно уплачивались поистине баснословные суммы. Билеты похуже и подешевле с боя приобретались в кассе. О бенефисе Семеновой записал Булгаков, что «никогда не видел... чтобы театр был так полон» и что сплошной шквал рукоплесканий «не дал ей возможности говорить в продолжение десяти минут». В последнем акте спектакля, когда Аменаида Семеновой кинулась к рухнувшему Танкреду, стремясь воскресить его, порыв ее был так безудержен и вдохновенен, что зал поднялся со стульев, словно пытаясь вдохнуть в нее и свои силы, и уже стоя смотрел финал трагедии. Экстаз, охвативший зал, выразил один из зрителей, Юрий Нелединский, в наспех набросанном на клочке бумаги карандашом экспромте:

Не сомневайся в том, предстали бы толпою,
Семенова! защитники твои,
Когда бы критикой, завистливой и злою,
Твои мрачилися талантом славны дни...
Аменаиду нам явя собой на сцене,
Органа сладостью, пленительной игрой,
И чувством движима лица ты красотой,
О муз питомица! Любезна Мельпомене,
Всех привела в восторг! — Твоих страшася бед,
Всяк чувствами к тебе, всяк зритель был Танкред!

Эпиграфом к своему неуклюжему, но горевшему чистым энтузиазмом посланию автор выбрал слова самого Вольтера: «Они предстанут здесь, страшись в том сомневаться!» — и обыграл, как смог, в посвященном Семеновой мадригале. Сомнений не оставалось. Финальный акт сыгранного «Танкреда» фактически превратился в финальный аккорд турнира. Еще не остывшее от пролившейся крови Аменаиды поле сражения актриса Семенова покидала с победой не только прямой, но и двойной, символической.
Победы, одержанные в искусстве, без скидок, по праву таланта, поддерживались еще и накопленной в обществе энергией патриотизма.
Последний спектакль в Москве играла Семенова в самом конце февраля, а меньше чем через четыре месяца, 11 июня 1812 года, не объявляя войны, перешли границы России войска французов. Две предыдущие войны, в которые втянута была Наполеоном Россия, уже начиная с 1805 года оценивались всем думающим офицерством, а с ними и светским обществом как неудачные для отечества, даже его позорящие. В преддверии третьей, решающей, как говорил будущий декабрист Михаил Фонвизин, «дворянство, патриотически сочувствуя упадку нашей военной славы... спешило вступить в ряды войска, готового встретить Наполеона. Все порядочные и образованные молодые люди, презирая гражданскую службу, шли в одну военную». Сергей Трубецкой тоже потом, отвечая письменно Следственной комиссии по делу о декабристах, счел нужным отметить, что «по вступлении в службу до войны 1812 года я обратил все мое внимание на науки военные».
К концу 1811 года французские армии угрожающе вытянулись перед порогом России. Тревожное ожидание поворотных для Русского государства событий буквально висело в предгрозовой атмосфере. «Предчуяние» войны, как писал Петр Вяземский, клубилось в воздухе. К военным действиям интенсивно готовились и морально, и перевооружая защитников родины. Недаром все тот же Фонвизин потом утверждал, что «чудное было... время, кипевшее жизнью и исполненное страха и надежды...» А писатель Андрей Муравьев характеризовал это время как «пламенное стремление к войне не одних только офицеров, но и солдат» и объяснял это тем, что «всем хотелось отомстить за Аустерлиц, Фридлянд и за неудачи, которыми мы в прошедших войнах постыжены были...»
В начале марта, когда Семенова возвращалась в столицу с московских гастролей, гвардия выступила согласно приказу на подступы к западным границам отечества, а в начале апреля сам Александр I выехал из Петербурга в Вильну, поближе к русским войскам, расположившимся вдоль границы на протяжении шестисот километров. По-чти не осталось семьи, где бы не было сыновей или братьев, а то и отцов, готовых принять удар противника и отразить его, если надо, жертвуя собой. Война не влияла еще на привычный уклад повседневной жизни, но не могла не сказаться на настроениях.
Поднималось заметно в духовной цене все русское, и в домах, строившихся и обставлявшихся по образцу французских, с устойчивым обиходом, налаженным на французский манер. По-французски, и с чисто парижским произношением, все сильнее критиковали французов. Победа Семеновой, бывшая ее собственным достоянием и достижением, независимо от нее превращалась на этом фоне в национальное торжество ее соотечественников. Уже не одни только преданные семеновисты, но просто разные русские стихотворцы от имени граций повелевали:

И будь единственной — сказали...—

как будто она не была без того единственной! И даже самые стойкие жоржевисты из альманаха «Аглая» признали свое поражение, написав:

Тебе подобной нет! — Взываю к Мельпомене,
Взываю к зрителям — и слышу общий глас:
На трон воссела к ней ты первая из нас!..

Она приняла трон как должное. Она поднялась на престол, недоступный пока никому другому, и воцарилась там, как казалось, надолго. Для этого были все основания.
Царить она жаждала и в какой-то мере, увы, не во всем, умела.
Недаром потом написал о ней Вигель, завистник и честолюбец, способный скрывать жало с ядом в меду угодничества, но зоркий и наблюдательный летописец своей эпохи, что «на театре» она «казалась царицей среди подвластных ей рабов». Не потому, что играла цариц на сцене, хотя играла их часто, и с подлинно королевским достоинством, равным их рангу,— воистину царской была и ее осанка и, самое главное, чувства. Масштаб ее чувств был огромен. Она, по свидетельству Гнедича, может быть чуть пристрастному, но абсолютно совпавшему и с другими оценками современников, в том числе Пушкина, «никогда не любила упражнять себя движениями мелочными» и слабыми. Душа ее ведала страсти глубокие, сильные, роковые. Вопросы она решала на сцене извечные: жизни и смерти, судьбы и выбора, личного подвига и расплаты, крушения веры и смысла возмездия, самопожертвования и чести. И в темах ее содержалась всеобщность.
Всеобщностью заражало ее искусство.
Она убедилась в его очевидной силе; проверила свою власть над публикой; измерила свою власть в театре. И то и другое ей подчинялось.
Стихия ее гениального дара образовалась и вылилась в безотчетный духовный максимализм, он отвечал ее тайному духу и нужен был ее времени. Ее мастерство отгранилось, отшлифовалось, очистило до сияющей первозданное несметную щедрость красок природной актерской палитры.
За ней по пятам шла слава. Слава даже обогнала ее, опередив ее возвращение. Она возвращалась в свой Петербург победно.
Ей оставалось спокойно воспользоваться плодами. Но именно это ей не давалось.
Все, что сулила ей жизнь,— и то, что само ей неслось навстречу, и то, что она полноправно завоевала, — все радостное, счастливое, необходимое ей, как воздух, в ней все равно оставляло неясный привкус похмелья, оскомину неудовлетворенности.
Ее самоупоение, а ей оно было свойственно всегда, разбавлялось неутоленностью. Покой жил в разладе с ее натурой.
Разлад постоянно напоминал о себе сомненьями.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования