Общение

Сейчас 684 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ВЕСНА НАЧИНАЛАСЬ В ТРЕВОГАХ. СОЮЗ С Гнедичем укреплялся, но новый наставник, как ей иногда казалось, хотел невозможного. Работал он страстно и тщательно, и совмещая несовместимое: поклонение с самой придирчивой требовательностью. Премьера «Танкреда» состоялась 8 апреля 1809 года.
Одним только месяцем раньше «Танкреда» играли в столице французы. В том самом великолепном театре Тома де Томона, который она считала своим театром. На той же продуманно оснащенной наиновейшей богатой техникой сцене, для тех же санкт-петербургских зрителей — во всяком случае тех из них, кто почитался баро-метром вкусов, — Аменаиду сыграла блистательная звезда Парижа, красавица-гастролерша, по имени Маргарита Жозефина Веймар Жорж. Или, как звали ее короче и соотечественники и чужеземцы, с оттенком не то фамильярности, не то добродушной интимности, попросту м-ль Жорж.
Прославленная победами не только на театральном фронте — недаром среди побежденных и вызвавших благосклонный ответ победителей числился сам Наполеон Бонапарт — французская примадонна теперь завоевывала любовь России.
Спектаклям с ее участием сопутствовали триумфы. Триумфы сопровождались растущими цифрами гонораров. Носительница актерской короны Европы, величественная и деловитая м-ль Жорж, отлично соединяла умение элегантно, со вкусом и на виду прожигать свою жизнь с подсчетами аккуратно переводимых на банковский счет в Париже внушительных денежных сумм, получаемых ею от щедрых русских. Со свойственной ей рассудительной дальновидностью м-ль Жорж пополняла солидный казенный бюджет — она получала, помимо полутора тысяч подъемных единовременно, десять тысяч рублей в год, в семь раз больше Семеновой! — весомыми драгоценностями, которые посылала ей публика в знак благодарности и поощрения. Подношения она принимала охотно, с одаривающей всех вместе, но каждого как бы и порознь, королевской улыбкой. Ей нравилось расточать милости, она это делала царственно, но артистично, с кокетливой галльской грацией. Она и приезд свой в Россию готова была подать как милость или нечаянный женский каприз; но милость оплачивалась достаточно крупной суммой, а мимолетный каприз покоился на вполне деловом фундаменте. Сама м-ль Жорж впоследствии сбивчиво объясняла: «Почему я покинула Париж и французский театр? Великий боже, да разве я знаю? Нет, я не знаю. Этот отъезд, этот каприз явился следствием встречи с русским посланником, графом Толстым».
Граф действовал по желанию своего государя, Александра, а тот предварительно, вскользь, заручился согласием Наполеона. Жорж этого факта, естественно, не упоминала, а продолжала туманно и нарочито бессвязно : «С некоторого времени я не видела императора — конечно, это моя вина!» — и добавляла, уже с педалированным нажимом: «О да, моя вина». Но, так и не разъясняя, в чем состояла вина, опять запутывала: «Мне было скучно, у меня были долги, я не хотела ни о чем просить, я всячески старалась себя оправдать...» В чем оправдать и о- чем просить, актриса не расшифровывала, но неожиданно все сводила к простейшему: «Мне хотелось свежего воздуха, воздуха заграничного...» — как будто речь шла о коротких вакациях, увеселительной небольшой прогулке, обычном partie de plaisir, не больше.
Была ли действительная причина стремительного отъезда из Франции в слишком крупных долгах? В разрыве с Наполеоном? В зашедших ли за черту дозволенного опасных связях? — кто знает? Одно несомненно: ошеломляющая внезапность решения, почти бегства, не помешала продуманности условий. Француженка выезжала в Россию, пугавшую холодом и таинственными снегами, со своим штатом, от горничной до личного репетитора, старого опытного актера Флоранса, готовившего с м-ль Жорж ее роли. Молва прибавляла к ее постоянной свите еще и любовника, выезжавшего одновременно с ними в Россию, блистательного танцовщика Луи Антуана Дюпора.
Экстравагантность поступка вполне компенсировалась масштабом удачи. Россия поистине пала к ногам актрисы. Ее объявили неподражаемой.
В ней многое импонировало и поражало, и вместе, интриговало несовместимостью черт натуры. Расчетливость сочеталась в ней с непосредственной искренностью, кокетливая холодность — с чистосердечием, корыстный эгоцентризм — с доверчивой прямотой и радушием. К профессии относилась она серьезно, ответственно, но без одержимости, без сильных душевных затрат и мучений. Она ослепляла великолепием, интенсивным напором чувств, энергией, но сценический пыл страстей ей не слишком дорого стоил, она не теряла здорового самообладания. Владея способностью, если не захватить, то всегда всех наверняка восхитить, она управляла своим мастерством безотказно, с уверенным блеском и сверкающей виртуозностью. Ее мастерство находилось в зените. В зените была и ее европейская слава. С ней предстояло соревноваться Семеновой.
Турнир двух великих актрис эпохи, француженки м-ль Жорж, уже титулованной ее многочисленными поклонниками первой актрисой мира, и восходящей звездой России Семеновой, тянулся до самой войны 1812 года, не затухая. Играли они параллельно, в течение нескольких лет, в одних и тех же трагедиях те же роли, демонстрируя каждая свою мощь на сцене и каждая — свою власть над залом. Состязание между ними, возникшее как бы непроизвольно, само собой, без объявления, но разжигаемое активными театралами, вышло за театральные рамки и превратилось в событие общезначимое. Неудивительно: в просвещенных кругах московских и петербургских жителей театр занимал исключительно важное место. Он даже входил в ежедневное расписание жизни молодого столичного театрала. Театр являлся едва ли не самой публичной ареной мнений, в нем сталкивались идеи и скрещивались общественные течения. Борьба, начинавшаяся на сцене, подхватывалась и продолжалась в широкой прессе, чтобы потом перейти со страниц печатных дискуссий в горячие устные схватки. В неугасавшем дыму сражений клубились споры, формировались целые партии, со страстью отстаивавшие свои позиции. За театральной полемикой стояла обычно общественная платформа. Турнир между звездами, бывшими на виду и представлявшими разные эстетические, а с ними и жизненные системы, был неминуем. Он медленно, исподволь разгорался и вспыхнул молниеносно, и далеко не сразу за вспышкой пришла победа, и не была она однозначна, но, в сущности, именно Аменаида явилась ее предвестием.
Итог превзошел надежды.
На сцене Семенова, как всегда почти с ней бывало, об этом турнире не вспоминала.
Там начиналась и ею завладевала история как бы чужой, но теперь становившейся ее собственной плотью и духом жизни. Там поглощала ее предварительные тревоги печальная участь Аменаиды. Судьба этой гордой отважной сицилианки, героически павшей в единоборстве с коварством и тиранией, ее целиком заполняла, не оставляя в ней места для тем побочных. Все то, что казалось ей важным перед спектаклем: уроки, преподанные наглядно французской актрисой (как жадно она их перенимала, при том, что инстинктом нередко сопротивлялась), их терпеливый домашний анализ, производимый Гнедичем, и собственная ее готовность заимствовать лучшие позы и фразировку у сильной соперницы — вдруг исчезало. А обступала конкретная, полная козней и заговоров, средневековая, тяжкая, огнедышащая какая-то атмосфера неправедных поединков и низменных, черных предательств. И Сиракузы, куда вероломно заманивали любимого ею Танкреда, сицилианского рыцаря, спешившего на спасение своей родины, откуда он ранее изгнан был по чудовищному навету, теперь для нее превращались во враждебную им обоим чужбину. И действовала Аменаида Семеновой в этом жестоком, зловещем мире не по листам роли, расписанным для нее Гнедичем разными знаками, определявшими длительность пауз и степень ударности строчек, а по законам внезапно рождавшихся внутренних побуждений, соотнесенных с самим ходом драмы, событий, вот этих событий, случившихся только что здесь, на сцене, сейчас для нее реальных.
О героине «Танкреда» Аменаиде автор, Вольтер, писал: «Исступление, смешанное с нежностью, ярость против рыцарей, обвинения против отца, ее слезы на трупе возлюбленного, обморок, возвращение к жизни, бред... если это не театрально, если это не потрясающе, то я большой дурак!»
«Дураком» он, конечно, не был, и м-ль Жорж очень точно, со всеми известными ей атрибутами театральности, передавала и исступление, и слезы, и ярость, и обморок. Делала это она эффектно, нисколько не сообразуясь ни с историческим фоном, ни с соответствием своего внешнего облика обстоятельствам. Роскошное белоснежное платье, шитое золотом по атласу и отороченное искуснейшей бахромой, очень шло величавой актрисе, но явно не подходило «несчастной и нежной девушке», как говорил о ней автор, и выглядело смешным в положении, где она появлялась уже в оковах. Недаром же рецензенты заметили, что она в этом виде походит на «новобрачную какого-нибудь немецкого курфюрста», тогда как «ей следовало одеться как можно простее...» И уж совсем неприличным считали ее появление в том же шуршащем атласном наряде на поле битвы, куда она выходила, «не только не замарав его, но не расстроя даже и богатого своего убора». В таком же виде она отправлялась на казнь. Но дело было не в виде, хотя он и шокировал слишком внимательных зрителей, а в полном соответствии содержания форме. Поэтому и «величественный рост, величественная физиономия», отмечаемые в рецензиях, не могли заслонить равнодушия интонаций, душевного холода при экспрессии внешних порывов и патетике отдающих металлом, направленных прямо в зал монологов.
Об облике Аменаиды — Семеновой позаботились. Если он и не совпадал целиком с одеждой, какую носили женщины в Сиракузах в XI веке, то, во всяком случае, отвечал характеру героини и исторической обстановке трагедии. Ее воссоздал, опираясь на материалы Оленина, Гонзаго. На серо-коричневом фоне угрюмой площади с двумя мрачными арками, больше похожими на неприступные входы в тюрьму, где стояли скульптуры суровых рыцарей в латах, фигура Аменаиды в темном плаще, свободно парившем вслед шагу, как крылья в полете, казалась особенно легкой и беззащитной. Затерянная в безлюдном и угрожавшем пространстве, она ощущала безвыходность одиночества.
Отец, благородный Аржир, попался в расставленный ловко капкан Орбассана, коварного сарацина, врага Сицилии, и по его навету изгнал самого преданного ему и Отечеству, смелого рыцаря, жениха дочери, Танкреда. Почувствовав свою власть, Орбассан, этот злобный средневековый Тартюф, идя к своей цели, все более нагло за-путывал нескончаемые интриги. И вот уже изгнанник Танкред был объявлен врагом народа, тогда как Аменаи-ду отец отдавал в жены виновнику бедствий, предателю Орбассану. Но тут наступал перелом; воспитанная в безоговорочном послушании робкая девушка вступала единолично в борьбу с клеветой и коварством, грозившими отчизне не менее, чем Танкреду. Путь от покорности к бунту Аменаида Семеновой совершала не вдруг, как м-ль Жорж, построившая всю роль на ошеломлявших и моментальных контрастах, нет, ей решение доставалось терзаниями. Был нежен и слаб ее голос, когда она горестно обращалась к не слышащему ее далекому другу:

Танкред, о друг души, как мне столь слабой быть,
Для твоего врага любовь твою забыть?
Быть низкою, как он, и клятвам изменяя,
С сим хищником твое наследство разделяя,
Чтоб я теперь могла...

И голос ее сникал перед тем, как, исполненный мужества, звонко, раздельно, с почтительной укоризной, но непреклонно, адресовать властительному отцу:

...Исполнила свой долг. А вы исполнили ли ваш?

Да, она известила о происшедшем Танкреда. Прислужники хитрого Орбассана перехватили письмо невесты, предупреждавшее об интригах, грозивших судьбе Сицилии, а не только судьбам Танкреда и верной ему до конца, до последней минуты жизни, Аменаиды. Ну что же? — так даже лучше, не надо двойной игры, и пусть она оказалась со смертью лицом к лицу, приговоренная, но не предавшая. За любовь к Танкреду ее осуждают на казнь, но казнь для нее спасение от союза с ненавистным ей Орбассаном. В ее словах, обращенных к совету рыцарей и отцу, больше гордости, чем укора:

Граждане, рыцари, вы все, чьей днесь рукой
Кровавый приговор свершался надо мной,
Не к оправданию предстала я пред вас...

Весь этот обвиняющий, труднопроизносимый текст она сообщала не рыцарскому совету на сцене, но залу, с казалось бы, неуместной здесь кротостью, тихо, но оттого и вдвойне убедительно, так, что всем становилось не по себе, неловко за молчаливое соучастие. При явных издержках запутанного сюжета, нагромождении ужасов и трудностях текста, обильного столько же, сколько и нелогичного, Семенова достигала в Аменаиде и тонкости частых психологических переходов, и остроты драматизма. Ее молчание в паузах было красноречивее ее монологов, тогда как ораторские слова она приглушала глубоким душевным стоном, а резкие обличения оттеняла душевной израненностью и внутренней болью, и сквозь них, не убитой в ней верой в конечную справедливость.
В финале спектакля, увидев Танкреда на поле брани, явившегося сюда под маской, неузнанного, скрестившего рыцарское оружие с заведомо подлым врагом, она, как стрела, отделившаяся от туго натянутой тетивы, рассекала пространство, лежавшее между ней и Танкредом. Победный, звенящий восторженно всплеск узнавания — вот он, Танкред, бесстрашный ее спаситель, вернулся! — трагически обрывался, отравленное оружие сарацина настигало ее Танкреда. Найти, наконец, любимого, обрести его, чтобы тут же, в один, но непоправимый миг потерять, что могло быть ужасней? Ее знаменитое иссякающее — «Он мертв», от которого всякий раз, столько лет, цепенели любые зрители, уходило в беззвучие. Два кратких бескрасочных слова, упавших чуть слышно в холодную немоту, означали прощание, и не с возлюбленным только, а с жизнью, теперь напрасной. Здесь подло, злодейски убили ее Танкреда. Она убивала себя сама, но это самоубийство воспринималось как беззаконная казнь. Там, в Сиракузах, в далекой Сицилии, — для актрисы в ее России,—коль скоро сама она все равно была плоть от плоти сегодняшней, полной противоречий России, могли покарать не за трусость, не за измену; но за бесстрашную верность своей отчизне и за идею раскрепощения человека. Аменаида Семеновой против этой кощунственной логики восставала. Единственное доступное ей, уход из жизни, она совершала не столько как акт отчаяния, сколько как вызов вообще злу и насилию, и с этим сознанием погибала, и гибелью побеждала, и публика, как бы причастная к очистительной тризне, не торопилась прервать безмолвие дерзким шквалом аплодисментов.
Воздействие было сильным. Потом, много лет спустя, уже на следствии, декабрист Михаил Бестужев-Рюмин решительно заявил, что «первые вольнолюбивые мысли» он «почерпнул в трагедиях Вольтера». Едва ли он был единственным.
Спектакль кончался, Семенову окружали поклонники, она уезжала домой счастливая, но и опустошенная, как будто какая-то часть души отрывалась с ролью, и, слушая комплименты и сложенные в ее честь хвалебные оды, она и торжествовала, и проверяла сомнения. Какая-то шла в ней борьба, подспудная, не во всем от нее зависящая. Как честно старалась она, играя спектакль, не изменить партитуре, предложенной Гнедичем во время уроков, как упражнялась в оттенках, сверяя чередование ритмов и музыку стихотворных упрямых строчек, и все это закрепляла на репетициях. В спектаклях же часто, и именно в сценах центральных, вдруг отпадала, как скорлупа на яйце, оболочка и содержимое без препятствий текло на волю и представало в своей непредвиденной первозданности. И делалось вдруг неважным, что роль состоит из заученных книжных текстов, что платье на ней — это платье из гардеробной, «мудреное» платье, затейливо сшитое по известному ей рисунку Оленина; что площадь, центральная сиракузская площадь перед дворцом, как и самый дворец в глубине — декорация; и что место, где будет убит Танкред и куда она опоздает придти на помощь и потому без раздумий убьет и себя,— это условная театральная площадь с колоннами из картона, с подвешенным низко полотнищем рыжего неба в густых разводах белил и пылающей охры. И тогда для себя, а не только для зрителей, уж для зрителей безусловно, она становилась смятенной и гибнущей Аменаидой.
В трагедии юной Аменаиды была мятежность. Мятежность таилась в натуре самой актрисы. Мятежность ее выделяла и многое в ее славе определяла. И иногда затрудняла пути в искусстве. И позже совсем разлучила ее с искусством.
Но это случится еще не скоро. Пока она побеждала. «Танкред» ей принес удачу.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования