Общение

Сейчас 519 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

КОНТРАСТ МЕЖДУ НИМИ БЫЛ ВОПИЮЩИЙ.
Насколько прекрасна, поистине без изъяна, была красота Семеновой, настолько же безобразием отличалась наружность Гнедича. Давно вытекший глаз оставил после себя едва затянувшуюся впадину. В противовес своей внешности, как замечал ироничный Вяземский, Гнедич был самым «усердным данником моды; он всегда одевался по последней картинке. Волоса были завиты, шея повязана платком, которого стало бы на три шеи...» Семенова все это видела. Едва ли она заблуждалась и в чувствах, которые в нем вызывала. Они, может быть, ей бы даже польстили, но, многократно осмеянные другими, они откидывали и на нее тень насмешек, чего она совершенно не выносила. При этом она нуждалась в уроках Гнедича, как Гнедич в ее присутствии. Ей верилось, будто он отпирает заветные двери в великие тайны творчества.
Впервые, пока еще осторожно, он преподал ей советы на репетициях новой трагедии Озерова «Димитрий Донской».
Трагедию репетировал сам заведующий репертуаром, князь Шаховской. Он, как всегда, разработал детали спектакля, определил обстановку и ритмы действия, и он же, естественно, занимался с актерами текстом пьесы. Но в креслах сидел рядом с автором неотлучно и Гнедич. Он изредка, как и Озеров, по его доверительной просьбе, корректировал ход репетиций и позволял себе делать поправки в трактовке ролей трагедии. Коль скоро они исходили от автора, облеченного всеми правами на пьесу, либо его полномочного представителя, актеры обязаны были следовать указаниям. Советы бывали порой существенными, Семенова в них вслушивалась с особым вниманием, стараясь незамедлительно выполнять их. Потом они явно и двойственно отразились на результате.
Успех у спектакля был небывалый.
Публичное представление «Димитрия Донского», отрепетированного с чрезвычайным усердием, пришлось на 14 января, генваря, как тогда писали, 1807 года. Но слухи распространились задолго и подготовили к дню премьеры сенсационную бурю, вполне объяснимую атмосферой в столице и настроением зала. Зал захлестнула волна взбудораженного событиями и вспененного спектаклем патриотизма.
Центральными темами дня стали действия русских войск у границ отечества. Границам грозила опасность. За год до того возобновилась война с французами. Под предводительством Наполеона войска французов шли по Европе без поражений. Сдавались одна за другой хорошо укрепленные прусские крепости. Уже над столицей Пруссии развевались знамена галлов. Уже совершилось то неожиданное и страшное, про что Генрих Гейне, с присущей ему иронией, сказал сокрушающе кратко: «Наполеон дунул на Пруссию, и она перестала существовать». В поддержку разбитым союзникам выступила русская армия. Сам Александр I, спасая бесславно павшую родственную династию прусского государства, следил за передвижениями и действиями русского воинства. Еще не успел отшуметь резонанс от декабрьской кровопролитной битвы под Пултуском, где после серии поражений русские, наконец, отбили массированный удар наполеоновских армий, до этого слывших непобедимыми. Еще ждала русских тягучая череда сражений, а с ними то редких удач, то длительных выжиданий, то неоправданных отступлений. Еще предстояло, и очень скоро, в том же году, подписание Тильзитского мира, крайне непопулярного в просвещенных кругах России. Большая война была впереди, но повсюду вставало народное ополчение и действия русского воинства стали в центре внимания общества. Потери, в своем большинстве напрасные, следствие непродуманности и шаткости и разброда решений, идущих от безответственного командования, воспринимались трагически. Но тут же на смену законному разочарованию приходило сознание исторической роли России, в походах рождалось и крепло мужество, малейший успех приносил надежды. Надеждам ответствовали примеры из русской истории, один из мотивов которой развил в своей пьесе Озеров.
Реальная историческая картина суровой борьбы с наступавшими полчищами Мамая в трагедии сильно преобразилась, недаром ее отделяли от времен самих событий четыре с половиной столетия. Романтизирован и приближен к понятиям современников был Димитрий Донской, знаменитый герой переломной эпохи в истории древней России и главный герой трагедии Озерова.
Явился в угоду сюжету и непременной любовной линии, украшающей пьесу, едва ли достаточно достоверный в условиях дальних военных походов образ царевны Ксении. Ее и играла Семенова.
Премьера прошла триумфально. Один из присутствовавших, внимательный и пристрастный театрал Степан Петрович Жихарев записал по горячим следам спектакля: «Я сидел в креслах и не могу отдать отчета в том, что со мной происходило. Я чувствовал стеснение в груди, меня душили спазмы, била лихорадка, бросало то в озноб, то в жар, то я плакал навзрыд, то аплодировал изо всей мочи, то барабанил ногами по полу — словом, безумствовал, как безумствовала, впрочем, и вся публика, до такой степени многочисленная, что буквально некуда было уронить яблока. В ложах сидело человек по десяти, а партер был набит битком с трех часов пополудни...»
Каким же терпением запаслись любопытные зрители: в партере за креслами сидячих мест не было, все стояли, а начинался спектакль, как полагалось, в шесть часов вечера. Казалось, что три часа ожидания на ногах могли истощить терпение, охладить пыл любого из зрителей, но ничего подобного не случилось, разгоряченная публика жадно внимала спектаклю. В всеобщем восторге объединились «особы высшего общества, разубранные и разукрашенные как будто на какое-нибудь торжество», сидевшие в бельэтаже и в креслах и большей частью к театру скептически равнодушные, и возбудимые посетители самых дешевых мест. Рукоплесканиями сопровождались все выходы Яковлева — Димитрия Донского. Одна его фраза:

Беды платить врагам настало время! —

произвела такой невообразимый шум в зале, что исполнитель был вынужден сделать длинную паузу. Когда же дошло до строчки:

Ах! лучше смерть в бою, чем мир принять бесчестный! —

восторженный гул усилился. Теперь уже каждая фраза героя встречала горячий отклик, Яковлев был камертоном спектакля и его безусловным лидером, напрасно бы было с ним состязаться, Семеновой — Ксении отводилось второе место. Ей приходилось с этим мириться, тогда как мириться она уже не умела. Роль вынуждала аккомпанировать главному персонажу, актриса же инстинктивно, по ходу сценических репетиций, сама сочиняла для Ксении сольную партию и делала это с честью, не без деликатной поддержки следившего за процессом ее работы из театрального кресла Гнедича.
В многообразной клавиатуре ее актерского инструмента внимательный Гнедич нашел и избрал, и на ней все построил, струну патетическую. Чуть приглушая лирическую тональность, — лирическое в ней все же прорвалось, и там, где прорвалось, прогрело красноречивый возвышенный текст живительным неподдельным душевным теплом, — он главное ударение делал на чувствах гражданских и сильных, зрителям импонирующих и в этом смысле беспроигрышных. В тех сценах, где Ксения призывала смятенного неудачами жениха, Димитрия, к бесстрашному исполнению долга, ее монологи, проникнутые тревогой за честь отчизны, взывали не только к Димитрию, облаченному в грозные воинские доспехи, но и к любому партикулярному зрителю, занимавшему место в театре. Она обращалась к партеру и в нем находила единомыслие. В суровом и гневном пафосе ее Ксении слышался голос не только невесты, взволнованной тем, что возлюбленный в затмении дрогнул, но вместе и голос судьбы, направлявшей саму историю. Так хотел Гнедич, и ей удавалось перевести в плоть жизни его желание. Была непоколебимая властная вера в горячих призывах, почти заклинаниях Ксении, убеждавшей Димитрия:

Иль хочешь, пагубный воспламени раздор,
Явить татарам здесь отечества позор,
Приуготовить им победу несомненну,
Россию под ярем вести окровавленну?..

И голос актрисы густел и набухал грозной силой, как будто вбирал в себя гулкие звуки меди.
Аккорд получался мощный, его нельзя было не расслышать, и зал его слышал и подчинялся и волшебству ее голоса, и тайному, скрытому в нем могуществу.
Сама ее личность всегда ее выделяла. Она не умела быть незаметной. Когда сюжет ее ставил в позицию подчиненной, она, ничего не меняя, как бы само собой, производила на всех впечатление подчинявшей. Ее индивидуальность ей обеспечивала на сцене диктаторство. Она создавала невольно свои условия, которым противиться было и трудно и безуспешно. И в Ксении они с очевидностью проявились.
Задачу, поставленную перед актрисой, она выполняла прекрасно, но выходя далеко за пределы задачи. И ждавшие от нее подъема, и сами его испытавшие зрители были довольны. Они получали тут то, что им было необходимо, что даже подсказано было их собственными стремлениями и чаяниями, но позже, чуть-чуть отойдя на дистанцию времени и пространства, как раз те же зрители, из числа самых чутких, уже предостерегали ее от опасности «густить неизменно голос» и позволять своей страсти порой «превращаться в неистовство». Когда же она не «густила» свой бархатный звучный тембр, как от нее требовали усердствовавшие наставники, когда не стесняла лирическую свободу сознательным подчинением некой высшей внушенной ей миссии, нежность мудро соединялась в ней с силой, а страсть с целомудренной ясностью, и побеждала естественная гармония. Тогда оживали, преображались искусственные и многословные тексты, а выспренные слова звучали объемно, вмещая глубокое содержание.
Так всех почему-то пронзала одна ее фраза, произносимая в тот миг, когда Ксения узнает, что Димитрий, давно уже всеми зачисленный в список погибших, жив, возвращается победителем, а значит, обет пострижения, данный ею в дни скорби, сейчас не действителен, признан напрасным. Всю муку пережитых ею невзгод и всю засветившуюся в ней радость, нет, больше чем радость, душевное возрождение, ей удавалось вложить в одну вяловато высокопарную фразу роли:

...Оживаю...
И слезы радости я нервы проливаю...

И слезы лились на лицо, тут не царственно-величавое, как в сценах, где ей приходилось благословлять Димитрия на ратные подвиги, а трепетное, застенчиво-нежное, матовое, просвеченное невидимым теплым струящимся светом и затаенным достоинством, совсем как у девушек на портретах художника Николая Аргунова. А властное, даже повелительное и обобщенно возвышенное, что тоже в ней было, что отвечало иной поэтике, чуть позже программно заявленной о себе на полотнах великолепного Карла Брюллова, и в том числе на писанном им ее портрете, тут отступало и уступало.
И тут и позднее два этих начала натуры в ее созданиях сталкивались, боролись и сложно соединялись, и в случаях самых удачных сливались до полной и высшей неразделимости. Тогда приходило к ней то, что назвал юный Пушкин порывами истинного и смелого вдохновения, пленявшего и его, и все его поколение.
Успех ее Ксении приближался к успеху Димитрия — Яковлева. Единство лирического и героического начал, перетекавших одно в другое, и бывшее поразительным свойством ее индивидуальности, выпукло обозначилось именно в этой роли. Весь Петербург, под которым обычно имелось в виду только светское общество, заучивал и повторял вслух патриотические призывы царевны Ксении. В гостиных они одержали верх над элегическими напевными стихами Моины и над печальными поэтичными вздохами Антигоны. Известный пренебрежением к русской сцене, сам высший свет объявил на Семенову моду. Актриса увидела в этом заслугу Гнедича.
За Ксенией вскоре последовала Корделия.
Работая над «Леаром» уже в положении переводчика, что совершенно уравнивало тогда права с автором, а значит, практически и с режиссером, Гнедич продолжил занятия с исполнительницей законно, вслух, обстоятельно и серьезно. В уроки он вкладывал бездну духовной энергии. Обширность его познаний, культура, поистине элитарная, общественный темперамент и просветительский пафос поставлены были на службу отечеству. Театр играл для него роль серьезной гражданской трибуны, Семеновой отводилась на ней центральное место. Ее восходящая слава, как прозорливо заметил Гнедич, была рождена лучшими из идей ее времени и должна была дальше содействовать их прогрессу. Так, сами уроки сценического искусства превратились в служение высшему идеалу. Семеновой эти уроки запомнились до конца ее жизни.
Они занимались обычно у Гнедича.
Просторный торжественный кабинет. И торжественный бюст Гомера. Такой же торжественный, перепудренный, чем-то тоже похожий на бюст, завиток к завитку прическа, в крахмальном до хруста белье и стоячем воротнике полушалью, галантный, чуть-чуть старомодный хозяин. Влюбленный в свою ученицу,— все это знали, и она тоже знала, — держался он церемонно, с надменной чопорностью, заметной здесь даже больше, чем на людях.
К ее приходу он подготавливался. Разложены были в строжайшем порядке эскизы, наброски костюмов и персонажей. Хозяин был пунктуален, она иногда за-паздывала, но он не упрекал ее. Белела страница открытой на прерванном месте пьесы. Урок начинался обычно с его декламации. Своей репутацией пламенного чтеца он дорожил чрезвычайно. По существу, декламация была его милой, немного комичной слабостью, но он относился к ней без малейшего юмора, а ученица в его компетентности не сомневалась. Читая, он увлекался, расцвечивал каждую интонацию звукового пассажа — он так любил себя слушать, но помнил, что собственная его декламация лишь прелюдия, знак к началу занятий. От исполнительства он переходил к режиссуре, вернее даже можно бы было сказать к дирижированию — в нем состоял его метод работы с актрисой. Вступали ее монологи, он вслушивался, не упуская ни ноты, ни паузы, сам подавая по ходу реплики за партнеров и сам прерывая ее замечаниями и разъяснениями. Он вел ее по волнам чувств к зерну содержанит. Порой он действительно расчищал ей дорогу вглубь текста, но мог, это часто случалось, мучительно затруднить течение чувства, сковать его на пороге, ломая стихийно возникшие ритмы, обуздывая витиевато изложенной логикой вольный порыв еще до того, как, внушенный ее интуицией, он успевал оживить текст роли.
Она почти не сопротивлялась. Она полагалась на мудрость учителя. А сил у Семеновой было много: опять возвращались к началу сцены, опять изменяли акценты и выделяли ударные фразы, опять выводили замысловато мелодию роли.
Энтузиазм учителя не сникал. Подолгу не знала усталости и послушная ученица, но постепенно туманились строчки в глазах, сдвигались угрюмо высокие корешки книг в темных с золотом переплетах, все смешивалось в сознании. Когда ей казалось, что начинают перемещаться грифоны, легко подпиравшие стройный овал стола, и многочисленные гравюры сливались в одну волнообразную линию, она торопливо прощалась — еще было столько дел до спектакля — справлялась для формы, приедет ли он в театр, хотя понимала, что, если она играет, он не приехать не может, и покидала свою персональную, убранную с изысканным вкусом классную комнату.
Все комплименты, отпущенные ее Корделии, а среди них были и похвалы Шушерина, мало что принимавшего, мог поделить с ней по праву Гнедич, но он ей оставлял все лавры, а ей они были необходимы, они создавали импульс для новой работы. В работе, увы, наступил перерыв, от нее не зависевший. За 1808 год ей не пришлось сыграть ни одной новой роли.
Год проходил для Семеновой трудно. В конце его она родила ребенка.
Ребенок ей был некстати, он отнимал ее у театра.
Конечно, упорно кружили слухи. Конечно, шептались ей вслед завистницы, тайные конкурентки. Конечно, не без злорадства давали советы, как сохранить незамеченными заметные перемены в фигуре.
Советы не помогали, как перестали ей помогать туго стянутые корсеты, расшитые швы театральных костюмов и прочие мелкие бесполезные ухищрения. Пришлось против воли давать объяснения дирекции.
Высокомерие в этом чрезвычайном случае мало ей помогало. Судьба, пусть на несколько месяцев,— но зато каких жгучих! —лишила ее театра. За каждой заменой следила она ревниво. Пропущенные спектакли переживала бурно. В ней вызывало ропот, что ее роли смеет играть другая, ребенок невольно оказывался повинен. Себя она тоже казнила за недостаточность материнской заботы, но все это вместе ломало ритм жизни и прежде всего работы. Оправившись наскоро от родов, она возвратилась на сцену. Ребенок — ему суждено было жить недолго — отошел на второе место, ни времени, ни энергии на него не хватало, их забирал театр.
Играла она теперь много, спектакль за спектаклем, рвалась взять реванш за насильственное безделье, за пережитое унижение, за все не забытые ею тревоги. Для этих невыдуманных тревог была почва. Она проступила особенно явно во время московских гастролей.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования