Общение

Сейчас 654 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

В СТОЛИЧНУЮ ТЕАТРАЛЬНУЮ ШКОЛУ – ИНОЙ в то время, впрочем, и не было — она поступила десятилетней. Она уже многое понимала. То, например, что ее поступление предварили чьи-то, имевшие значимость, хлопоты. Чьи именно, оставалось загадкой, поэтому на расспросы она не хотела и не могла бы ответить. Почти все ученики интерната, как правило, были детьми артистов. Родители многих играли на императорской сцене, их знали по имени и в лицо педагоги и попечители школы. Учащиеся получали профессию по наследству, что как бы само собой разумелось и всячески поощрялось. Мать Кати Семеновой к этому рангу не относилась и в школу была не вхожа. Самолюбивая девочка этим терзалась.
Терзало и то, что отец ее не был назван. Он пожелал либо вынужден был, что нисколько не лучше, остаться для всех (для нее самой тоже) анонимом. Она к этой жгучей тайне старалась не прикасаться, тема эта была для нее навсегда запретной. Не подлежало запрету лишь то, что мать ее звали Дарьей, что она проходила когда-то по чину дворовой и за ней это звание почему-то и до сих пор сохранили, хотя по бумагам считалась вольной. Еще знали и то, что был одновременно с Дарьей отпущен и человек Семен. Отсюда возникла ее фамилия.
Чей грех покрывал Семен?
Помещика ли Путяты, в чьей вотчине под Смоленском жила до отправки в Санкт-Петербург его крепостная, дворовая девка Дарья? Секретаря ли кадетского корпуса и учителя сына Путяты, всегда остававшегося к тени Прохора Жданова, к кому отослал по туманным, неведомым для других причинам недавних своих крепостных помещик? Еще ли кого-то иного, повыше и поит i нее, о ком никогда не упоминали ни мать, ни давший им всем приют незаметный молчальник Жданов? Один ли отец был у нее и у Нимфодоры, родившейся позже тремя годами и, соответственно, отданной в школу спустя три года? И чья красота им досталась в наследство? Их матери? Отчего же были так не похожи одна на другую красавицы сестры?
Самой распространенной стала версия об отцовстве Прохора Жданова. Она повторялась часто и потом принималась бездумно на веру биографами актрисы. Но тогда что могло стать помехой браку? И Жданов не был женат, и владела свободой, имевшая на руках вольную, Дарья, и росли бы их дочери, не неся на себе креста незаконнорожденных. Нет, на правду такая версия явно не походила. А сама правда окутывалась покровом тайны и оставляла возможность для разного рода толков. И тот 1796 год, когда безродная Катя Семенова, показав себя лучшим образом на проверке способностей к танцеванию — другие способности не проверялись, — а также пройдя абсолютно благополучно через осмотр врача, была зачислена в школу, там значилось по реестру всего восемнадцать учащихся разного пола и возраста. Семенова стала в ней девятнадцатой. И все восемнадцать воспитанников, а с ними и воспитатели не уставали в подробностях обсуждать вопрос о происхождении принятой девочки и о неведомых им ее покровителях.
Сама она в этом участвовать не хотела и тем разжигала досужее любопытство. Намеки, усмешки, шушуканье, недомолвки ее преследовали, она заслонялась от НИХ молчанием. Но замкнутость мало ей помогала.
Уединенность в их быте не поощрялась. Тут все постоянно обречены были жить на глазах друг у друга. Тут пресмыкательство и фискальство считались нормой и даже вознаграждались, независимость же, относительную, конечно, самую малую, приносил не характер, а только Высокое покровительство разных опекунов интерната, вернее, опекунов наиболее привлекательных внешне воспитанниц. Сценические успехи, когда они появлялись, бледнели перед успехами этого рода. Ученики очень рано распознавали законы, над ними властвующие, и, сообразно своим возможностям, примерялись к предложенной им системе. Семенова в эту систему не умещалась.
Напрасно пытались ее приучить к покорности. Она подчинялась, и то только в первые годы, формальному распорядку, но посягала на собственный свой душевный регламент. Ее бы пригнули, переломали, как действовали с другими, но было препятствие неодолимое: ее талант. Он высказался так рано и засверкал с такой силой и ис-кристостью, что не заметить его, не посчитаться с ним просто не удавалось. Талант и стал ее строгим стражем, и верным спасителем, и, может быть, ее самым надежным наставником.
В науках она преуспела мало. И времени не хватало, и прилежания не было, и бессознательно ощущала второстепенность их роли в режиме школы.
Вся жизнь воспитанников протекала внутри театра. Один только год, год ее поступления, довелось ей пробыть в помещении старой школы, неподалеку от Летнего сада, на месте, которое называлось Царицыным лугом. Но то помещение, малопригодное, вскоре переменили, уже в 1797 из него все переехали, поселившись в самом театре.
Большой Каменный, главное театральное здание Петербурга, стоявшее за Исаакиевским мостом, поблизости от двухъярусного собора Николы Морского, на пустоватой, мощенной булыжником площади, построил, в прямом соответствии с вкусом начальства, вполне ординарный ремесленник, но в чинах, архитектор Тишбейн. За мраморной колоннадой тяжелого приземляющего фасада скрывался парадный, украшенный импозантно витиеватой лепниной, зрительный зал. На этом внушитель-ном зале парадность кончалась.
Служебные помещения, скученные и сыроватые, с обеих сторон примыкали к сцене. В захламленных темноватых кулисах толпились хористы и фигуранты, а вместе с ними и занятые в спектакле дети. В крыле от фасада справа ютилась школа. От классов отделены были закутки-спальни — отдельные спальни строители в план не включили. Железные койки, покрытые тощими одеялами, почти упирались одна в другую. Руководители школы в ее обиход не вникали, хозяйничали их мелкие подчиненные, которые беззастенчиво экономили на свечах, на дровах, на пище, скупились даже на свежий воздух. Проветривались учебные помещения — они же и спальни — редко, боялись впустить ненароком холод, хоть холодно было и без того, и совсем по другим причинам. Неистребимо несло угаром и затхлостью, к ним добавлялись запахи перекисшей капусты. Семенова этот запах не выносила.
Ее едва ли избаловало детство. Совсем оно не было розовым и веселым. Она провела его в скверной полуподвальной квартире, положенной Прохору Жданову от кадетского корпуса, на Васильевском острове, острову, как тогда говорили, по Первой линии, подле Меншикова дворца. Но близость дворца не радовала, она оттеняла убожество собственного жилища, и девочка никогда его не считала домом, напротив, она там жила с неизвестно откуда пришедшим сознанием временности, какой-то тянувшейся промежуточности. Их быт был скуден, она его не любила, но ненавидела и сермяжный, застойный дух интерната. Еще острее она отвергала дух лицемерной фальши, пронизывавшей внутришкольные отношения.
Формально режим соблюдался строго, для всех одинаково. На самом же деле его подтачивали неравенство, заискиванье перед сильными, лесть, часто замешанная на доносительстве, завистливое соперничество.
Неумолимый звонок не давал отсрочки. Он поднимал ровно в шесть, а к семи, ни минутой позже, воспитанники выстраивались у палки, привинченной вдоль стены, простейшей и непременной спутницы обязательного балетного экзерсиса. Ложились они обычно поздно, когда кончался спектакль. Неудивительно, что воспитанники не высыпались, вставали понурые, сонные, нехотя одевались, заученно бормотали слова молитвы, с казарменной быстротой поглощали свой завтрак. Ломоть сероватого вязкого хлеба запивали кружкой сбитня, особого рода напитка, настоенного на пряностях, популярного дешевизной, его разносили по городу уличные торговцы, сбитенщики. Недаром Семенова ненавидела сбитень потом всю жизнь и яростно отгоняла любое напоминание о сермяжности. Пока же она, как и все остальные, спешила доесть опротивевший завтрак, а в окна вползало хмуро-зябкое петербургское утро.
Занятия каждый день начинались с урока танцев. Их тщательно вел балетмейстер театра Иван Вальберх. Обязанности помощника исполнял фигурант императорской труппы Герасим Клишкин. У палок ученики по команде кидали вперед и назад battements, усердствовали в верчениях, тянули ногу, вставая в arabesque, старались не ошибиться, когда выполняли перекидное jete. Урок танцевания был едва ли не главным в школе. Занятия танцем велись, не в пример остальным, с профессиональной серьезностью, преподаватели, безусловно, владели своим предметом. Из учениц выделялась пластичностью Катя Семенова.
Движения ей давались легко, без усилий, но не хватало того очевидного жара самоотдачи, который ее отличал на уроках дикции, или, как тогда называли в программе, акции, а в сущности, декламации, служившей основой преподавания драматического искусства. Предмет этот вел комедийный актер Василий Рыкалов, но под эгидой Ивана Дмитревского, назначенного и «главным при зрелищах режиссером» и отвечающего за «надзирание и порядочное учреждение» находящейся при театре школы. В программу входили еще ежедневные часовые занятия по вокалу и фортепьянной игре, французскому языку и русскому. Особых стараний Семенова в них не вкладывала, тем более что уроки нередко срывались, а педагоги не проявляли требовательности и терпеливо сносили пренебрежение к их предметам. Французским девица Семенова кое-как овладела, на слух поймала, актерское ухо вбирало мелодику речи быстро, но ограничилась самыми обиходными выражениями, словарь свой не пополняла, от чтения уклонялась. По-русски читала она свободно, с грамматикой же была не в ладах, так ее и не одолела; писала поэтому неохотно и с частыми грамматическими ошибками, все думала наверстать это позже, а «позже» когда же? — ни времени не было, ни потребности, все поглощал театр.
Помимо актерской профессии, воспитанников учили ремеслам: шитью, вышиванию бисером, «деланию цветов» к костюмам; но даже под неусыпным контролем их надзирательницы, суровой и бдительной Марии Францевны Казасси, Семенова умудрялась от этих занятий полезными рукоделиями при первой возможности ускользать. Освободиться от скучных обязанностей ей иногда помогало обилие репетиций, ее занимали довольно часто, тем самым освобождая от школьных уроков. Ослабить тиски угнетавшей ее казенщины — о том, чтобы высвободиться из них, она не помышляла — ей еще долго не удавалось. Она подчинялась железным устоям школы.
Как и все остальные воспитанницы, ходила она в некрасивом миткалевом форменном платье; в тяжелых, тянувших к земле башмаках на вырост; в бесцветных косынках, которые, приминая естественную волну волос, уродовали всех девочек, делали их похожими не то на приютских сирот, не то на безликих, безвозрастных монастырских послушниц. К тому же на все нашивался номер, так крепко, как будто навеки.
Как все бунтовало в ней против этой казенной формы! С каким несравненным азартом сменяла она ее вечерами на белый атласный камзольчик амура, вооруженного бутафорской картонной стрелой и луком, и на прозрачную полутунику эльфа с наивными крылышками из тюля. Как в невесомых балетных туфельках — после грубых сиротских ботинок — выпархивала на сцену. Как не хотелось, до сжатого в горле крика, влезать в ненавистную форму снова и вновь становиться такой же, как все, ученицей школы, помеченной номером девятнадцать.
Их с первых лет обучения занимали в спектаклях.
Особенно много в феериях, операх и балетах, дивертисментах и модных живых картинах.
Воспитанники томились. Их день иногда длился долго, случалось, переходя за полночь. Учебный режим колебался в зависимости от нужд театра, никто с этим не считался, ученики составляли фактически вспомогательную часть труппы, а театральная практика диктовала свое расписание, свои ритмы, с учебным порядком не совпадавшие. Для тех, кто хотел и кто мог стать актером, была в этой изнуряющей, непосильной подчас нагрузке и несомненная польза, для остальных превращалась она в тяжелое бремя.
По первому зову начальства их табунком из отсека школы вели по темным извилистым коридорам на сцену, на «пробы», так назывались тогда каждодневные репетиции. Случалось, что их про запас держали в кулисах часами. От напряженного ожидания они уставали гораздо Польше, чем от самой работы. То дирижер подгонял хор к оркестру; то повторял свою партию кто-то из первых «сюжетов», а верхние ноты не удавались, «сюжет» фальшивил и все его поучали; то долго, до одурения, выбирали эффектную группировку для воинов и прислужниц; то примеряли расположение главных фигур спектакля. До учащихся очередь так и не доходила, но отлучаться они не имели права. Их все не отпускали, и в горле пересыхало, и тупо скребло от голода где-то пониже сердца.
Когда истекало время, положенное для пробы, воспитанниц, наконец, вели на сцену. Они уже вяло соображали, топтались, переминались, не понимая что надо делать, и их распекали за это. Бывало, что, совместив запоздалый обед с ранним ужином — и то, и другое, естественно, урезалось, хоть нечего было урезать в положенном рационе, и без того мизерном, ученики торопливо неслись назад, на сцену, уже к спектаклю. Там механически одевались, покорно накладывали румяна и угольно-черные тени, наматывали на туго заверченные бумажки круглые локоны. Потом их выстраивали на сцене в изножье пышного, густо заклеенного цветами по ярко-небесному фону, высокого ложа. Вслед повелительным жестам руки дирижера, они обвевали мохнатыми опахалами примадонну, застывшую горделиво, глядевшую мимо них прямо в зрительный зал, на публику. Взмах опахалом влево, взмах вправо, вверх-вниз, на одинаковом уровне, в такт фразе; изображавшая же царицу артистка манерно меняла позы.
Бывало они кружились в петельчатом хороводе, поближе к оркестру, следя неотрывно глазами за палочкой дирижера и посылая улыбки залу, как требовала стилистика представления. Потом опускался вечерний занавес. Заканчивался спектакль. Заканчивался с ним вместе мучительно длинный день, уже незаметно переходивший в завтрашний, не менее суетливый и утомительный. Воспитанники мечтали об отдыхе, о передышке хотя бы. Одна только Катя Семенова неохотно шла в спальню. Она уставала вне сцены, но не на сцене.
Она уставала от шума, от надоевших однообразных уроков, от спертого воздуха и докучных прогулок, когда безобразие их одежды особенно угнетало,— еще хорошо, что гуляли мало, все времени не хватало, и чаще всего заведенным раз навсегда маршрутом: до церкви и тут же обратно в школу. Ее утомлял постоянный надзор Марии Францевны Казасси, следившей за ней тем зорче, чем больше угадывался в послушной по виду девочке скрытый внутри протест. Она уставала от панибратства воспитанниц — оно ее оскорбляло. Что-что, а уж панибратства Семенова не терпела, позднее, как только смогла, любые намеки на фамильярность тотчас пресекала круто, с категоричным отпором. Она уставала от бестолочи их жизни, от суеты и зависимости, но не от сцены. Напротив, на сцене она обретала источник жизни.
Она поглощенно служила тому, что являлось самим театром. Все то, что других изнуряло, ей словно бы прибавляло силы. Когда, повторяя в десятый раз сложные приседания и поклоны, все только и ждали как милости, чтобы их отпустили, ей было жаль покидать подмостки. Когда режиссер бесконечно менял композицию фигурантов и им, воспитанникам, опять приходилось иначе выстраивать линию и вытягивать руки с зонтами и шалями, образуя из этих вещей экзотичный шатер на сцене, всех тяготила чрезмерная прихотливость задачи, и только Семенова в ней находила, в отличие от других, содержание.
Деспотизм, пренебрежительный окрик, принуждение к безусловному повиновению в ней, неизменно и более чем в других, вызывали негодование, усиленное необходимостью его прятать. Но сцена, одно только право тут находиться манили неудержимо. В часы тяжелейшей работы в воспитаннице Семеновой пробуждался родник надежды, энергии, для других недоступной и ими непонимаемой. Особенно же любила она спектакли. Они возвышали ее над грубыми буднями. Ее завораживал зрительный зал, это таинство праздника в дышащем, плотно к ней подступавшем и полном таинственности большом пространстве.
Ни бутафория, ни мишура реквизита ей не мешали. Нисколько не расхолаживала тряпичность и грубая имитация подлинности декоративного обрамления. Напротив, их иллюзорная натуральность рождала и в ней иллюзии. Она их одушевляла своим доверием, но как бы ждала и от них ответа. Она им принадлежала, но требуя от них отдачи, почти соучастия в волшебстве создаваемою сейчас театрального мироздания.
Все эти призрачные догадки и ощущения бродили и чувствах, сознание долго за ними не поспевало, а может быть, так никогда их и не догнало. Театр над нею властвовал, но и она предвкушала грядущую свою власть над театром. Ей нужен был прочный запас терпении, она же ни ждать, ни терпеть не умела, события своей жизни безудержно торопила, поэтому ошибалась, и часто непоправимо. Пока же она жила верой в то, что ее увидят. Ее, не как всех, не среди всех, а только ее увидят.
Случилось это не сразу. Должно быть, чуть позже, чем ей хотелось,—хотелось подспудно всегда, с первых дней поступления в школу,— но все же в безгласной толпе учащихся ее заметили, различили, а вслед за этим и выделили.
Так медленно началось и потом продолжалось до ослепительной вспышки ее восхождение.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования