Общение

Сейчас 373 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Ужель умолк волшебный глас Семеновой, сей дивной музы?
И славы русской луч угас?

А. С. Пушкин

1

ЕЕ ГОЛОС УМОЛК ДАВНО. НО НЕ ТОГДА, КОГДА с тревогой спрашивал об этом из южной ссылки в своих стихах Александр Пушкин. Тогда еще только опасно прошелестел первый ветер возможных ее разлук с театром. Она его покидала, но с тем, чтобы вскоре вернуться на сцену,— они еще были неразлучимы.
Умолк ее голос совсем с тех пор, как в центре Санкт-Петербурга, на площади, именуемой в те времена Петровской — позднее ее назвали Сенатской, — разыграна была роковая трагедия, вовсе не театральная, но историческая, быть может, для будущего России решающая и для нее, великой российской актрисы, все решившая.
Совершенная тишина воцарилась тогда между мертвыми и живыми, как писал потом декабрист Николай Бестужев, один из братьев Бестужевых. Тишина поглотила и дивную музу трагедии, актрису Екатерину Семенову, — все современники называли ее Катериной, — чье имя воскресло через десятилетия и поселилось среди бессмертных. Она об этом не знала.
Она жила еще, но ее уже не было.
Ее не было долго, так долго, что иногда ей казалось, будто вообще никогда не было.
Она почти свыклась с этим. Но все равно, никакая привычка не вытесняла тоски по прошлому. Там, за чертой ушедшего, осталась вторая ее реальность, единственная, дававшая смысл и оправдание всей ее жизни. Там была жизнь — здесь только длилось существование.
Оно бы могло течь спокойно, с размеренной важностью. Покой и устойчивость и почет она былой своей славой завоевала. Триумфы ее не зачеркивались, и не стирались заслуги, но из живых она медленно выпадала. Расшатывался под ней фундамент, и ниже кренилась постройка благополучия. Надежность внезапно обернулась непрочностью.
В ее повседневность все чаще вторгались беды. Им вслед ядовито стелился дымок скандала. Скандал постепенно сгущался. События, нагнетаясь и уплотняясь, переступали за рамки простого правдоподобия. Любое годилось в сюжет для мелодрамы, но было не театральной, а бытовой ее драмой, обыденной, каждодневной конкретностью. Все то, что теперь превратилось в ее реальность, с той, прежней, ничем уже не соединялось. Их связи давно разорвало время. Оно углубляло пропасть и размывало все больше опоры памяти. И сбывшееся ее торжество, став бывшим, утрачивало свою рельефность и вновь обретало ее не в яви, а в хрупкой и неподатливой плоти воспоминаний. Они перевешивали порой реальность.
Две разно прожитые эпохи в сознании не сливались. Две половины судьбы распались, и давняя с нынешней не смыкалась — их разводил ход жизни.
Москва ей родной не стала. Хотя бы уже потому, что сюда она переехала после прощанья с театром. Какая могла быть для Катерины Семеновой жизнь без театра? Но и уютная Белокаменная, обычно восторженная, шумливо-патриархальная, известная щедрым вельможным гостеприимством и переливами колокольных звонов, когда-то единодушно готовая встать перед ней на колени, теперь проявляла холод. Радушному хлебосольству сопутствовала бесцеремонность. Отравленная жужжанием сплетен и без того чуждая ей среда тяготила. Сочувствие с примесью фальши и лицемерно-уклончивое, но жадное любопытство обостряли скрытую тревогу. Ей ближе был Петербург, хотя, вероятно, и эта близость только мерещилась. В нем безуспешно искала она справедливости, равно невозможной в обеих столицах России, а заодно и защиты от одиночества, к этим срокам уже безнадежно-лютого.
В Санкт-Петербург приезжала Семенова и по делам, путаным и постыдным, увязшим в бесчисленных канцелярских дебрях, и по туманным, невнятным самой мотивам — как будто от перемены города могло бы зависеть решение этих темных неразрешимых конфликтов — и по потребности сердца настичь ушедшее.
Она приезжала и приезжала. Но ни один из приездов не стал ее возвращением. Не мог стать. Нельзя человеку вернуться в прошлое. И все-таки здесь, в Петербурге, все вновь его воскрешало.
На строго расчерченных перекрестках знакомых улиц и на бульварах с подрезанной чинно зеленью, и в Летнем саду, с симметрично расставленными вдоль длинных ку-дрявых аллей недвижными статуями, жила ее молодость. Недаром ведь в ней, Катерине Семеновой, так часто поклонники находили разительную похожесть на белоснежных богинь, караулящих тени воспоминаний. И в темные воды каналов, где зыбко перемещались капризные своды мостов в паутине решеток, а долгие ломкие линии фонарей обрывались гранитом, глядело ее отраженье, подправленное косыми лучами заката.
Зеркальное отраженье двоилось.
Сквозь царственно оплывающий облик матроны, состарившейся красавицы, таинственно проступал нежный контур. Легко набегавшая рябь поглощала второй подбородок, массивность раздавшихся плеч, грузноватость ее располневшей за годы, казавшейся оттого укороченной, шеи. Вода как бы скрадывала все лишнее и возврата на чертам их былую классичную соразмерность. А на поверхность всплывал строгий профиль камеи. Изваянный совершенным резцом природы, он столько раз воспевался в стихах и в прозе лучшими из ее современников. Многих ныне не стало! Она одна зажилась зачем-то.
Давно уже умер Иван Гагарин, чей княжеский титул и имя, сменившее прежнее, главное ее имя, она носила. Развеялась даже память об авторе пьес, Владиславе Озерове, схороненном в небольшой деревеньке, в каком-то уезде Тверской губернии, где он еще раньше ушел от жизни в глухое и тихое помешательство. И умер он тихо, но год ей запомнился, 1816-й, то был год рождения ее дочери, о несчастной судьбе которой она теперь сокрушалась. Тогда же ее закрутили дела и слава, и весть о смерти былого ее союзника расстроила ненадолго, так, в сущности, мимоходом. А ведь в трагедиях Озерова она познавала вкус сцены, и первые громы ее побед пришлись на написанные им роли. События эти она в ту пору не связала, а вскоре об Озерове и вовсе забыла.
Давным-давно заперт был под надзором в Москве, в Тишинском, в своем покосившемся ветхом доме, сраженный безумием, Константин Батюшков — какое фатальное совпадение, и этот тоже. Поэт посылал ей восторженные стихи, когда она была юной, а Батюшков, может быть, еще моложе. В стихах воспевались открыто „ ее «небесные черты». Влюбленный в нее без памяти; поэт почитал ее идеалом, «богиней красоты», сошедшей каким-то чудом на землю. Стихи ей, конечно, льстили, но вскоре она о стихах забывала: она жила в атмосфере влюбленности и поклонения, они ей казались нормой, естественной данью ее таланту. А кто бы предположил, что изящный эпикуреец, изысканный посетитель кулис, «парнасский любимец», как окрестил его Пушкин, уже обречен с помраченным рассудком влачить одиноко десятилетия. Он вычеркнут безвозвратно — из жизни и из числа ее зрителей.
Теперь ей уже не нужны зрители. Зачем? Ведь она не играет. Но сколько их, самых преданных, самых горячих, в те горькие дни истерзавших ее прощаний со сценой ушло навсегда, совсем, кто в смертники, кто в каторжане. Исчезли там, в мерзлой Сибири, пропали, сгинули — никаких связей. С ними ушла и ее эпоха, она это знала, но не сознанием, а неким острым, еще уцелевшим в ее тайниках сверхчувством. Но и оно пришло слишком поздно, когда и следы тех поэтов и рыцарей, ее прежнего петер-бургского окружения, постоянных друзей и чутких взыскательных критиков, замело беспощадное время.
Бог весть когда, бог весть где, вдали от столицы и, кажется, столько же от Москвы, не ближе, зарыли с поспешностью непонятной, почти тайком, великого Пушкина, почитателя ее дара. За семь лет до вечной разлуки ее с театром и за семнадцать до гибельной этой, ужасной его дуэли, поэт, еще юноша, но уже зрелый гений,— одним только гениям сочетание это дается, — провозгласил ее вслух «единодержавной царицею русской сцены». Свои «Замечания об русском театре», которые содержали большей частью подробный анализ ее искусства, он посвятил ей и подарил в рукописи. Тот авторский экземпляр был единственный, но она его не хранила, а тут же небрежно вручила Николаю Гнедичу, собиравшему все о ней. Теперь может статься, что рукопись вовсе не уцелела, нет больше Гнедича, умер еще до Пушкина, раньше на четыре года. Кто разбирает в огромном архиве его бумаги? Нашлась ли та, пушкинская, или заброшена, сожжена среди прочих, как многое, больше не существует?
Из всех ее верных поклонников Гнедич был самым верным.
Когда она проезжала в наемной коляске с обшарпанным кожаным верхом по Невскому, у дома, выстроенного полукругом и плавно перетекавшим в Садовую, ей неизменно хотелось остановиться. Здесь помещалась известная Императорская публичная библиотека. А за углом, по Садовой, поблизости от центрального входа в библиотеку, в почти прилегавшем к ней здании, в казенной квартире, смотревшей парадными окнами на пушистую зелень квадрата сада при Аничковом дворце (тогда еще не был построен красавец Александрийский, а деревянный его предшественник, Малый театр, не за-слонял пейзажа), жил до конца своих дней Николай Иванович Гнедич. К нему она ездила на уроки обычно и часы между утренней репетицией и спектаклем.
Как это было давно. Но память, так многое растерявшая, часто теперь неверная, готова проделать тот прежний маршрут сейчас же, пересчитав все ступеньки изученной каменной лестницы. Вот тут, от крыльца направо, два невысоких покатых марша к квартире Ивана Крылова — прославленный баснописец был, как и Гнедич, чиновником Императорской библиотеки. Л дальше, на следующем этаже, вход к Гнедичу, известному просвещенному театралу и лучшему эллинисту в России, как все о нем отзывались. Он был ее многолетним и бескорыстным учителем.
Дом тоже стал ее прошлым.
Наискосок от него, по прекраснейшей улице, стройному коридору Зодчего Росси, теперь помещалась просторная театральная школа. Во времена ее юности школа ютилась совсем в другом месте. Свою биографию Катерина Семенова даже в мыслях, не только публично, отсчитывала от этой поры начала. Все то, что предшествовало ее театральной жизни, — рождение, раннее детство, законные первые радости бытия и познания мира — она перечеркивала как нечто чужое и лишнее. Далекое прошлое в памяти возникало со школы.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования