Общение

Сейчас 805 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

ЕРМОЛОВА УХОДИТ, А ОНИ ОСТАЮТСЯ

В 1906 году всю труппу Малого театра взволновала тяжелая болезнь Федотовой. У нее отнялись ноги, и она принуждена была бросить сцену. Мария Николаевна была очень расстроена. Она всегда высоко ценила талант Федотовой, се искреннюю любовь к театру, и в былые годы немало огорчений причиняло ей их невольное соперничество.
Мария Николаевна понимала, как тяжело было этой большой актрисе, еще в расцвете сил и таланта, энергичной и властной, оказаться прикованной к креслу, вдали от театра, которому была отдана вся ее жизнь. И Мария Николаевна окружила больную самой неж-ной заботой. Она часто навещала ее, присылала фрукты, цветы. А когда Федотова переехала из Москвы в свое имение на берегу Оки, близ города Каширы, она в течение многих лет переписывалась с нею. В письмах она посвящала ее во все мелочи театральной жизни, которые живо интересовали Федотову, сообщала о новых постановках, о своих сомнениях, удачах и неудачах. Мария Николаевна всячески старалась подчеркнуть, какой потерей для театра явился уход со сцены Федотовой, как осиротел без нее Малый театр:
«Вы ушли, и точно последний свет погас. С вами ушло искусство, с вами ушло серьезное, строгое отношение к делу... Когда вы были, вы спорили, говорили, возражали, и вас слушали, а теперь некому ни говорить, ни слушать».
Мария Николаевна пыталась поддержать в Федотовой надежду на выздоровление и на скорое возвращение в театр:
«Будем желать, чтобы имя Федотовой вновь заблестело на нашей сцене!., знаешь, что пока есть Федотова, жив еще добрый гений Малого театра... У всех сердца забились надеждой увидать вас на сцене».
Рассказывая Федотовой о событиях театральной Москвы, Мария Николаевна делилась с нею своими горестными размышлениями об упадке искусства вообще и, в частности, о падении Малого театра:
«...очень больно даже видеть и слышать, что делается. И ниоткуда не видать еще просветления... наше дорогое, милое искусство, что с ним теперь!..»
«...горькое время мы переживаем. Теперь театр представляет басню об умирающем льве, которого ослы лягают со всех сторон.
Горько еще то, что мы с вами не можем уже поддержать своими силами падающее здание...»
«Вам с вашим живым умом и энергией, может быть, и скучно в вашем уединении, но такая теперь сумасшедшая жизнь, что, право, приходится иногда вам завидовать...»
Миновал памятный 1905 год. В России свирепствовала реакция — полевые суды, ссылки, смертные казни. Суровой расправе подвергались лучшие люди страны. В заточении в Петропавловской крепости оказался Горький. Арестованы и сосланы были почти все друзья Средина — в Ялте распоряжался известный своей жестокостью генерал-губернатор.
Мария Николаевна была глубоко подавлена. Трудно было жить, еще труднее — работать. Все тяжелее становится ее положение в театре. Никогда не знавшая фальши, с отвращением отворачивается она от насквозь лживого искусства:
«Ломанье, шарлатанство, оплевывание идеалов, которым мы молились... Страшно, страшно теперь жить».
Все чаще склоняется она к мысли об уходе из театра — если не навсегда, то хотя бы на время. Друзья и товарищи уговаривают ее не торопиться.
— Потерпите, выждите! Пожалейте прошлое Малого театра. Кто без вас останется?
— Нет, нет, силы мне изменяют. Тридцать семь лет я отдала сцене и утомилась. Мне нужен год отдыха, чтобы отойти от театра, успокоиться и примириться с мыслью, что я больше не «героиня». Сразу на глазах у публики мне тяжел этот переход. Нельзя сегодня быть царицей, а завтра почтенной и скучной старушкой... Больше всего мне не хотелось бы, чтобы публика начала жаловаться на мою усталость, этого не допускает моя артистическая гордость.
Мария Николаевна сообщает о своем решении начальству, ссылаясь на то, что она хочет отказаться от ролей молодых героинь, — случай редкий в театральном мире. Она предлагает наполовину сократить ей жалованье, и дирекция охотно соглашается на ее просьбу, не дожидаясь даже утверждения конторы.
1907 год. По Москве разносится тревожная весть. В воскресенье 4 марта Ермолова выступает и последний раз перед годовым отпуском. Москвичи волнуются: ходят слухи, что Марии Николаевна навсегда покидает сцену.
Вечером 4 марта она играет роль царицы Зейнаб в пьесе Сумбатова-Южина «Измена». Чествование артистки запрещено дирекцией: Ермолова прослужила в театре тридцать семь лет — цифра не юбилейная. Приняты все меры, усилен отряд полиции в театре, строго запрещено чтение адресов и приветствий.
Но все напрасно! Спектакль превращается в сплошную, все разрастающуюся овацию. Из переполненного зрительного зала несутся крики:
— Не уходите!
— Вернитесь!
— Не покидайте нас!
Зрители — не только раек, но и ложи всех ярусов и партер — стоя приветствуют любимую актрису. Цветы летят к ее ногам.
Под бурю рукоплесканий Ермолову венчают золотым венком. За кулисами рабочие подносят ей квадрат, вырезанный из пола старой сцены Малого театра, по которому она сделала свои первые шаги в «Эмилии Галотти»,
После третьего акта разносится слух, что дирекция запретила поднять занавес, что Ермолова не выйдет к публике.
И настоящая буря поднимается в зрительном зале.
— Занавес! — кричат зрители.
— Ермолова! Ермолова!
Свистят, топают ногами, шикают. Наконец занавес поднимается.
Поддерживаемая Ленским и Южиным, Мария Николаевна подходит к рампе.
— Тише! Слушайте Ермолову!
— Она будет говорить!
— Тише!
— На мою долю выпала великая честь быть артисткой Малого театра. — Голос ее дрожит, на глазах слезы.— Сегодня в моем лице вы чествуете наш дорогой Малый театр. Я вместе с моими товарищами, как могла, служила его возвышенным идеалам. И я надеюсь, что еще буду, может быть...
В оглушительных аплодисментах тонут последние слова.



«Стыд — вот впечатление, которое вынесет сценический мир, а с ним вся театральная Москва и вся культурная Россия от известия об уходе Ермоловой и о тех мерах «пресечения» и «предупреждения», которые так усердно применяло театральное начальство, желая свести прощание публики с великой артисткой в рамки циркулярного «порядка»! Стыд и позор! — Эти гневные слова москвичи читают после прощального спектакля в журнале «Театр и искусство»,— Впрочем, что делать Ермоловой в этой усыпальнице? Ведь это все «острова мертвых» — эти казенные будки, именуемые театрами. Какие-то Хлестаковы распоряжаются Малым театром. Ермолова уходит, а они остаются. Ермолова уходит, оставляет сцену в возрасте, который для трагической актрисы можно назвать только зрелым... Ермолова уходит, и бумажная стена циркуляров отделяет ее от публики, подобно тому как она наглухо отрезала Малый театр от живой жизни...
По чиновничьему ритуалу отпустили гениальную актрису, по чиновничьему ритуалу устроили прощальный спектакль. Номер бумаги, светлые пуговицы — вот и всё. Над московским Малым театром можно отныне смело поставить надгробную плиту...»
марта. Шесть часов вечера. К подъезду большого дома на Мясницкой то и дело подъезжают извозчичьи пролетки. Огромный зал Литературно-художественного кружка полон народу. По всему залу расставлены парадно накрытые столы.
Сегодня торжественный обед в честь Ермоловой. На стене, прямо против входа, весь в цветах, освещенный невидимыми лампочками, ее портрет работы художника Серова — во весь рост, с вдохновенными, устремленными вдаль глазами, в длинном бархатном платье с высоким воротником. За центральным столом — такая же стройная, строгая и величественная, как на портрете,— сидит Мария Николаевна. Взволнованным взглядом обводит она присутствующих. Сколько знакомых лиц! Актеры, писатели, ученые, художники. Вот Владимир Иванович Немирович-Данченко, вот Давыдов, Корит, вот над всеми возвышается прекрасная голова Станиславского. Вот историк Ключевский, вот Павел Никитич Сакулин — профессор Высших женских курсов, вот Бахрушин...
Неужели все они собрались сюда ради нее? Да, стоило отдать тридцать семь лет труда за эти минуты гордости и счастья!
Чтение адресов, приветствий, телеграмм, речи. Все это как во сне: то приближается и становится ясным и отчетливым, то отодвигается куда-то далеко, застилаясь туманом.
— Как старый слуга науки... Союз науки и искусства...
Мария Николаевна прислушивается. Это Ключевский приветствует ее.
— Королева русской сцены... — долетают до нее слова Корша.
Один за другим сменяются ораторы. Взволнованные лица. Цветы.
— Вы были нашим солнцем, вы озаряли нашу молодость, Мария Николаевна...
— Палачи могли сжечь сочинения Вольтера,— на весь зал звенит голос артистки Яворской, — но никто не может отнять у русского искусства Ермолову...
Артистка Яблочкина оглашает чью-то телеграмму. Еще не прочитана подпись Федотовой, но Мария Николаевна уже догадывается, кто послал это дружеское приветствие, полное сердечности и любви. Теперь уже до конца дней не ляжет между ними тень былой розни.
И Мария Николаевна вспоминает, как перед 11овым годом она ездила к ней в Каширу. Беспомощная, прикованная к креслу фигура, по-прежнему прекрасные, удивительно молодые глаза. Сколько еще энергии, воли к жизни, жажды творчества в этой женщине! Как она ожила, расспрашивая Марию Николаевну о театральных делах! Былая легкость, уверенность появились в ней. Неужели в одиночестве, вдали от сцены, от друзей погаснет пламя этой богатой души? Как больно, что она не может присутствовать на сегодняшнем празднике...
На смену Яблочкиной выходит актер Правдин. В руках у него только что полученные телеграммы. Он раскрывает первую из них:
— От управляющего конторой московских театров фон Бооля...
Пронзительные свистки, шиканье, крики «долой», «позор» несутся со всех концов зала. Седые профессора, общественные деятели, писатели, внезапно помолодев, как мальчишки с галерки, свистят и кричат, не давая продолжать чтение. И Мария Николаевна, пожалуй, в первый раз в жизни испытывает злорадное чувство: «Ага, так им и надо!»
С видимым удовольствием Правдин откладывает в сторону злополучную телеграмму.
Владимир Иванович Немирович-Данченко произносит речь от Художественного теагра:
— Наше удивление перед вами искренне и глубоко... Вся ваша жизнь, ваша фантазия, вся мощь вашей артистической личности беспрерывно находились в том мире, радостном и скорбном, который назовем мы царством возвышенных иллюзий. Ваш талант приобщил вас к этому миру, и через вас совершилось то чудо, которое кроется в идее театра...

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования