Общение

Сейчас 534 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Монопьеса в одном действии по мотивам произведений И.Ф.Горбунова

Имя Ивана Фёдоровича Горбунова практически неизвестно нашему современнику. А, между тем, этот актёр, писатель и драматург был необычайно популярен в России в середине XIX века. Его имя вошло даже в специально издававшийся в восьмидесятых годах прошлого столетия «индекс популярности» под названием «1000 знаменитых людей России». Знаменит он был, главным образом, как неподражаемый рассказчик, умевший своим искусством воссоздать на сцене картины и нравы народной жизни.
«На него приглашали, его пребыванием у себя хвастались...», - писал о нём Ф.Кони.
Горбунов был создателем нового художественного жанра, который мы сейчас называем эстрадным, и его по праву можно считать отцом русской эстрады.
Но не только этим был знаменит Иван Фёдорович Горбунов. Современник и близкий друг Островского, Горбунов обладал большим талантом драматурга и писателя. После его смерти вышел двухтомник его произведений - ныне библиографическая редкость, - в котором даны широкие картины народной жизни и где с поразительным мастерством описан быт и нравы замоскворецкого купечества, народные обычаи и жизнь русской актёрской богемы. Горбунов был первым на Руси исследователем и историком русского национального театра. Всё это вместе взятое, помноженное на замечательное писательское мастерство Горбунова, и привлекло нас к созданию пьесы на основе его творческого наследия. Замечательный патриот и знаток Русской Сцены Горбунов по крупицам собирал бесценные для истории нашей духовной культуры сведения и факты о жизни, быте и нравах русской театральной среды.
В основу монопьесы положены исторические факты существования в Москве в середине прошлого века знаменитой «БЕЛОЙ ЗАЛЫ» - места, где собирался цвет русской сцены, места, где впервые был организован «Артистический кружок», впоследствии ставший Всероссийским Театральным Обществом. Вообще в пьесе нет ничего придуманного. Её особенностью является документальность почти всех её текстов. Её драматургия была как бы сконструирована из ранее существовавших произведений, документов и архивных материалов и, на наш взгляд, этот творческий приём заставил пьесу звучать с поразительной актуальностью. Так, например, высказываниям генерала- литератора Дитятина - одного из персонажей И.Ф.Горбунова - более ста лет, но сегодня они выглядят необычайно современно.
В процессе работы над пьесой мы, естественно, расширили круг первоисточников. Для более полного охвата темы было переработано более 50 различных литературных и документальных произведений. Не случайно выбран и жанр, определяемый как «монопьеса». Это, во-первых, наиболее полно отвечает творческой манере самого И.Ф.Горбунова, а во-вторых, позволяет широко и свободно пользоваться им в любых видах и формах сценической практики. В заключение, хочется привести замечательные слова биографа и издателя И.Ф.Горбунова - Фёдора Кони, которые, как нам кажется, наиболее полно и ярко выражают основную идею нашей пьесы:
«Пока не иссякли ещё о нём наши воспоминания, необходимо помешать процессу всеобщего забвения и возродить в нашем сознании слова, мысли и факты нашей духовной культуры».


Всеволод Соболев Сергей Подколзин

Сцена представляет собой стилизованный интерьер XIX века. Два-три кресла, стол, декоративные портьеры, подставки под бюсты условно обозначают гостиную, которая, по ходу действия, может служить и другим целям. Актёр может, переставляя мебель, превращать сцену в помещение трактира, почтовой станции или, условно, опушки леса. По бокам или на авансцене - два богато драпированных и расписанных в стиле XIX века портала, один из которых обозначает ложу театра, а другой - вход либо в трактир, либо в винный погребок. Задник сцены представляет собой либо помпезно написанную панораму Москвы, либо любой другой театральный универсальный сюжет, обычно применявшийся в провинциальных театрах XIX века. В глубине сцены может стоять вешалка с заготовленными на ней театральными костюмами, в которые, по ходу действия, и будет переодеваться актёр-исполнитель, являя нам различные персонажи этой пьесы. Музыкальное сопровождение может звучать либо в записи, либо в исполнении маленького театрального оркестрика, состоящего из двух гитар, скрипки или иных инструментов.
После небольшой музыкальной заставки на сцену выходит актёр. Он в театральной прозодежде, позволяющей судить зрителям о дальнейших метаморфозах. Актёр обращается в зал как бы от лица театра.
Актер (от автора или от театра). Приветствую вас, дорогие гости! Вы, с высокого своего Олимпа, спустились в нашу театральную преисподнюю и вы это сделали совершенно правильно. Потому что и вы, и мы - люди Театра. И все мы служим одному великому Искусству. И, как говаривал господин Мармеладов, у всякого человека должно быть место, куда бы он мог прийти... Сегодня у нас одно место и один храм...
Палимые огнём, разрушаемые землетрясениями, гибли великие города, стирались с лица земли целые государства, менялись народные обычаи, но неколебимо в храме стоял жертвенник богине сценического искусства. Наконец, настал век нынешний, в котором и вы и мы влачим своё существование под гнётом наживы. Но и теперь драматические художники жертвуют Мельпомене, совершая как бы предопределение...?
(Обращаясь к панораме Москвы). Когда взрывали Симонов монастырь - в этом монастыре находилось фамильное захоронение Аксаковых и могила Веневитинова. Священная память перед замечательными русскими людьми, конечно, не остановила взрывателей, но нашлись энтузиасты, решившие перенести прах Аксакова и Веневитинова на Новодевичье кладбище... И сохранился протокол: «В 7 часов приступили к разрытию могил, в 12 вскрыли первый гроб. В нём оказались хорошо сохранившиеся части скелета. Череп наклонён на правую сторону, руки сложены на груди...». Протокол как протокол, хотя, и это, впрочем, ужасно... Потрясло же меня следующее место из этого протокола: «При извлечении останков некоторую трудность представляло взятие костей грудной части скелета, так как корень берёзы, покрывавшей всю семейную могилу Аксаковых, пророс через левую часть груди в области сердца...».
Вот я и спрашиваю: можно ли было перерубать такой корень? Можно?
Два чувства, дивно близких нам,
В них обретает сердце пищу - Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
Впрочем, столь обычное у нас забвение уже вступило в свои права... Образы прошлого потускнели, расплылись и рисуются нам в неверных очертаниях.
Имена? Имена уже почти ничего не говорят широкому читателю. И уходят из памяти замечательные по своему дарованию русские люди, уходят, не оставляя за собой последователей и преемников.
Музыкальный акцент.
Итак, Господа, мы начинаем...
Действие первое, картина первая.
Ремарка! Театр представляет собой руины XIX века. Вечереет. На сцене Россия, вдали - Петербург, прямо перед нами - Москва. Из правой кулисы на сцену вываливаются трактиры, чиновники, половые, купцы, ямщики, городовые, артисты. Из левой кулисы... (Прислушивается.) Чу, бубенчики! Из левой кулисы на тройке прямо из Петербурга выезжает знаменитый рассказчик, актёр, писатель, ну, кто бы это мог быть? Отец русской эстрады - ну, ну? Иван... Ну? Фёдорович... Ну, ну? Правильно! На сцене появляется самый популярный и знаменитый народный рассказчик Иван Фёдорович Горбунов!
Актёр подходит к вешалке, надевает на себя визитку, берёт цилиндр, трость, перевоплощаясь в главный персонаж пьесы - в рассказчика Ивана Фёдоровича Горбунова, и уже в образе персонажа обращается к зрителям.
Горбунов. Господа! Я не люблю рассказывать «На Театре»... Я предпочитаю узкий круг ценителей, которым могу вполне довериться, потому что и вы и я - люди Театра и потому что:

Чему бы жизнь нас не учила,
Но сердце верит в чудеса!
Есть нестареющая сила,
Есть и нетленная краса.
И увядание земное
Цветов не тронет неземных
И от полуденного зноя
Роса не высохнет на них,
И эта вера не обманет,
Того, кто ею лишь живёт.
Не всё, что здесь цвело, - увянет,
Не всё, что было здесь, - пройдёт...

За сценой возникает мелодия романса на слова И. Ф.Горбунова «Говори хоть ты со мной, душка семиструнная».
(Прислушиваясь к звучащему романсу). А ведь эти стихи для пения я написал... Сто тридцать лет тому назад...
Звучит мелодия:

«Грусть моя полна тоской
А ночь такая лунная...»
А теперь они считаются...
Романс продолжает звучать.

(На фоне музыки). Это я в Москве написал... В Петербурге так не напишешь... В Петербурге глаз притупляется. Везде линия. Всякий день то дождь, то изморозь. У всех или геморрой или катар. Только в Москве и дышится...
Я когда в Москву приезжаю - прямо спасён бываю! Я на памятники московские как на живых людей смотрю, расспрашиваю: «Вы видели? Вы слышали? Ведь вы - свидетели!..».
Москву я люблю нежно. Всякий раз я приезжаю сюда великим постом и остаюсь до Фоминой недели. А когда наступает пасхальная заутреня и над чутко затихшим городом с бесчисленными, ярко освещенными церквями раздаются первые удары колокола Ивана Великого, когда торжественно настроенная толпа на кремлёвской площади зажигает свечи, а в дверях старинных соборов показываются
хоругви крестных ходов - я тут... В гуще... На великом празднике...
Издалека, под мерные удары колокола возникает мелодия пасхального богослужения. Горбунов внимательно прислушивается к церковному пению.
Здесь каждый камень говорит! А московские улицы? А обычаи Замоскворечья? А поверия московского простонародья? А московские заведения со всеми особенностями не только кухни, но и их посетителей? А «Воронины блины»? А пироги «под скрипкою» на Тверской? А знаменитая когда-то столовая в Сундучном ряду? А московская речь? Ведь как она меня за сердце-то застегнула! Как застегнула!..
Итак, господа студенты, тужурки, визитки, ротонды, кафтаны и декольте, пожалуйте к нам в нашу «Белую Залу»!
«Белая Зала»! Она находилась на площади Большого театра в гостинице купца Барсова и в ней великим постом собирались провинциальные драматические художники. Получали они здесь ангажемент и расходились потом по всему лицу Российского государства. Редкий актёр того времени не переступал порога этой «Белой Залы»...
Вдалеке возникает говор, смех, звон бокалов, крики «ура», отдельные реплики, музыка, ожившая в звуках атмосфера «Белой Залы». Горбунов прислушивается.
Переступим его и мы...
Горбунов подходит к вешалке и начинает переодеваться в костюм служителя трактира «Белой Залы» полового Гаврилу. Во время переодевания обращается к зрителям.
Горбунов. Встречает нас половой Гаврила - страстный любитель Театра и преданный слуга всех заезжих актёров. На нём - красный поясок с кистями. (Демонстрирует). За поясом - лакированный бумажник с пуговкой, штопор. На левом плече - чистая салфетка...
Закончив переодевание в полового Гаврилу, рассказчик Горбунов перевоплощается окончательно в этот персонаж и уже в образе обращается к зрителям.
Гаврила.
Честь имеем Вас поздравить В нашем заведении И спешим стихи представить Всем на удивление!
Да цветёт на многи лета?
Славный наш Московский Вряд ли где в пределах света Есть трактир таковский!
Милости просим, господа! Заведение наше чистое, хлебосольное и без безобразий. Господа артисты со всей матушки-России съезжаются!
(Указывает на воображаемых персонажей в зрительном зале.) Вон комик из Тулы и любовник из Курска... (Обращаясь к ним). Чем прикажете просить? (К остальным зрителям доверительно). Комик начал с водки, любовник сел на коньяк. (.Находит в зале ещё один воображаемый персонаж.) Благородный отец из Ярославля... Чем прикажете? (Зрителям). Графин очищенной и пирог в гривенник... А вон и антрепренёры... Борис Климыч из Орла (кланяется), Смальков из Нижнего (кланяется), Васька Смирнов из Ярославля (обращаясь к Ваське Смирнову). Есть Клико без вредных примесей. Вино грациозное, мягкое... Дурак и тот согласится, что вино благородное... Слушаюсь... Знаменитые актёры!.. Милославский из Казани, Чиликин из Тамбова, Медынцев из Вологды... Чем прика... Понимаю... Лечу... (В зал). От комиков отбою нет. Как мухи. Резонёры - те потяжелее. Сейчас придёт, щей спросит и всё ищет, какую придирку к блюду сделать. А с простаками - свободно-с... Им хуч чего, хуч вовсе ничего - лишь бы очищенная колыхалась... С героями нынче туго. Редкий товар... Ну, а уж трагики - те в особицу! Тут мы со всем уважением, потому как наш! Андреев-Бурлак двадцать одну рюмку коньяка выпивать мог. «Для горла
говорит. - Для горла»... Живокини тоже, Варламов, Ленский, Садовский... А сейчас из Харькова Рыбакова Николая Хрисанфыча поджидаем...
(Обращаясь непосредственно к зрителям). Пожалуйте, господа, чем прикажете просить? Водочки какой графинчик - большой или маленький? С маленького начнём? Похолоднее-с? Со слезой?
Понимаем...
Чем закусить прикажете? Почки в мадере, селяночка с осетринкой, скобляночка на сковородке, почки «Брошед», из холодного - телятинка с огурчиком, сёмга высокая, двинская, селёдочка из японских морей, балычок свежей получки, белорыбица провесная, - генеральский товар - перехвачена на таможне перед отправкой в Европу-с... Дежурит у нас уха из налимов с печёнкой и расстегайчиком, поросёночек с хреном холодный, на второе - кашка гурьевская. Есть уха из стерляди на заграничном шампанском - шампанское в заморозке на свежем льду - лёд под кремлёвской стеной рублен-с...?
Икра трёх сортов-с... Суп тортю из ящериц с шелухой, салат ливелье, соус провансаль, бланманже - на пять пальцев в левую, правой за край прихват, салфетку на плечо, голову назад, грудь вперёд, одна нога у меня здесь, другая на кухне – не задержу-с...!
Горбунов (от лица рассказчика). На третьей неделе Великого поста Белая Зала была полна провинциальными сценическими деятеля - ми
Вновь слышатся взрывы смеха, обрывки разговоров, музыка, отдельные реплики актёров, к которым прислушивается Горбунов, комментируя происходящее.
Юркие комики перебегают от стола к столу, любовники ведут беседу о московских портных, благородные отцы состоят при трагиках... (Перевоплощаясь в одного из персонажей «Белой Залы».)
Комик из Тулы!
(В образе комика.)
Господа! Ангажемент! Ура! В Симбирск! Ура! Город хороший! Я там три сезона играл. А главное - дворянский! Настрадался уж я в Ярославле-то у Васьки Смирнова! Ты знаешь, он меня с моим ростом заставил раз Ляпунова играть! Спасибо, жандармский полковник заступился: «Я, - говорит, - не позволю тебе безобразничать! А Юстиниана в Велизарии - вместо сандалий резиновые калоши надевал! То есть, такой страм был - смерть! А ты послушай, что за антрепренёр! Барин! Как я доволен! Семьдесят пять, два полубенефиса, парики его, две пары лаковых сапог, шляпа! Чего ж ещё-то? Ах, как я доволен! Гаврила! Рябиновки!
(В образе рассказчика.)
Трагик Хрисанф!..
(В образе трагика Рыбакова.)
Ну? Какая же это «Белая Зала»? Ничего в ней и нет белого... Грязно и темно, как в актёрской душе... Ну, кто тут врал про белорыбицу провесную? Всё комедию ломаем? А на душе-то что? (Проходит, садится за стол.)
Ну? Ну, какой ты антрепренёр? Что ты понимаешь в высоком искусстве? Ты буфет в театре держал!..
(В образе антрепренёра.)
Потому что у меня актёры, а не сапожники! Потоку что я дело знаю! У меня Стрепетова дебютировала!
(В образе трагика.)
Ты гениальной актрисе грош платишь, буфетчик!?
(В образе антрепренёра.)
Хрисанф! Помоги найти Любима Торцова! В коренной ярманке купец со всего света соберётся, пьеса нравоучительная! Хоть сам играй! (В образе второго антрепренёра.)
Я в Нижнем ставил эту «Бедность» - Некрасов играл чудесно!
(В образе Хрисанфа.)
Какой же он Любим Торцов? Он маленький. Его от земли не видать.
(В образе второго антрепренёра.)
Толщину надевал. Отлично играл...
Я тоже в Рыбинске ставил, - вмешивается Васька Смирнов.
(В образе Хрисанфа.)
Это у себя-то в курятнике? Ты бы молчал лучше! Да знаешь ли ты, что такое - играть Любима Торцова?
(В образе антрепренёра Смирнова.)
Что ж в нём особенного? Обыкновенный пьяный купец...
(В образе Хрисанфа.)
Особенного? Да я с тобой и разговаривать-то после этого не хочу! Особенного... Да я с тебя полтораста Ляпуновых за этого пьяного купца не возьму! Эту роль должен трагик играть! Трагик! А он мальчишку нарядил. Понятие...
(В образе третьего антрепренёра.)
У нас на юге эту пиесу не поймут... У нас в ходу всё больше помпезные пиесы.
(В образе Хрисанфа.)
Да подите вы с вашим югом-то! У вас Гамлет в сцене с Матерью с папироской вышел!
(Третий антрепренёр.)
Ну что ж.... Пьяный был.
(В образе Хрисанфа.)
А Король Лир звезды с кавалерийского вальтрапа на себя надевает - тоже пьяный? Играете вы там своих «Багдадских пирожников», «Принцев с хохлом, бельмом и горбом»... Настоящий-то репертуар вам не по плечу... Да и многих он врасплох застал. Теперь - не то! Теперь - шире дорогу! Любим Торцов идёт!
Раздаётся взрыв аплодисментов, крики «Ура», возгласы приветствия: «Славному купечеству!» «Любителю театра!».
Рассказчик Горбунов, прислушиваясь к возгласам, перевоплощается
в частого гостя «Белой Залы», московского купца, явного любителя театра.
Горбунов (в образе купца, сильно навеселе.) Друг театра, больших и малых медалей кавалер, купец первостатейный... (Смотрит в зал.) Ну, батюшка, Николай Хрисанфыч, в ножки я тебе должен поклониться, как ты меня в театре-то расписал! Ведь вот какой пример- то... Ведь я и есть живой Любим Торцов! Это же на меня критика! Потому как ежели разлить по бутылкам всё, что я на своём веку выпил - погребок можно открыть и торговать три года! Вот как в театры-то ходить! Спасибо, батюшка, очувствовал ты меня, не пью я теперь... Как вышел ты, так я и ахнул... Да и говорю жене - смотри, словно бы это я! Борода только у тебя была покороче. Ну, всё как есть, когда я пьяный. Сижу это я в театре и озираюсь - не видит ли кто...
А когда ты про тарантас начал - я так и покатился! Ведь это мы, когда из Нижнего возвращались, по три дня из тарантаса не вылезали! (Поёт).
Денег в России нет - смело Каждый готов произнесть!
Нет у нас денег на дело - На безобразия есть!
(Обращается в зал). А-а-а! Шаршавый не нашей державы! Пожалуйте! Садитесь, милости просим. НУ, что? Как здоровье? Всё желудок? Дак надо за икрой послать... Вот на меня икра чудесно действует... Гаврила! Тут магазин напротив - ступеньки вниз, знаешь? Полфунта паюсной, четырёхрублёвой. Да смотри красной не принеси!..
Ну? Что? Как наши?
А вчерашнего числа Иван Анисимов колесом ходил на разные фасоны, пух из подушек выпущал, два раза монахом облачался, бороду себе спалил... А ещё вчерась история случилась. Какой-то сибиряк в акварии утонул... Стерлядей хотел полюбопытствовать... Утром смотрят -торчат его ноги купеческие...
Наливайте, Яков Савельич. Мы худого ничего не делаем и не дай господи, а времяпрепровождение чудесное! Вчерашнего числа был выпимши - и ничего! Мне доктор сказывал - ежели, говорит, твоя натура выдерживает - пей в своё удовольствие! А ежели что - лежу смирно, в потолок смотрю, жду, пока не пройдёт. Лампадки горят...
А это, Яков Савельич, удивительно, что я раз на потолке видел! Были мы, это, на именинах у Ивана Максимова. Ну, обыкновенно, ветчина с горошком, осетрина с хреном. Против меня - вот так - Отец
дьякон. И наливает это он мне портвейну. Настоящего! Заграничного! Бокальчик-другой и к концу ужина я уже дьякона не вижу, а вижу только руку наливающу... Смотрю я и думаю: "рука-то его здесь, а сам Отец дьякон-то где?" Как домой попал - не помню! А только, это, лёг я, как всегда - смотрю на потолок - Герасим Николаич!... Я ему: «Герасим Николаич, вы?». «Я», - говорит... Так явственно говорит. И рукою так...
А какое с нами третьего дня происшествие было! Просто на удивление миру! В нашем купеческом сословии много разных делов происходит, а такого...
Зашли мы к Москворецкому мосту в погребок. Нам сейчас прейскурант: «Давно желанное слияние интеллигенции и капитала свершается! Интеллигенция идёт навстречу капиталу! Капитал не остаётся чужд взаимности! В этих видах наша фирма изготовила сей прейскурант лучших иностранных вин:
Шампанское "Пли", некторальное, свадебное, (пробка с пружиной, просят опасаться взрыва.)
Ром ямайский тройной, жестокий.
Мадера Кашинская (с дозволения правительства).
Херес-Аликант братьев Змиевых в кувшинах.
Борисоглебская Мадера с отливом.
Тенериф.
Вот... Вот на Тенериф-то мы и приналегли... И так свои лики растушевали, такие колера на них навели, что Иван Семёнов встал и говорит: «Должен я, говорит, констатировать, что все мы пьяные и по этому прейскуранту пить нам больше невозможно, а должны мы искать другого прибежища!» А у самого - слёзы на глазах! Мы испугались, а приказчик говорит: «Не беспокойтесь, говорит, этот Тенериф многие не выдерживают, потому как он в чувство вгоняет человека».
Вышли мы, сели на тройку и полетели поперёк всей Москвы! Народ по сторонам мечется, городовые свистят, околоточные озираются и никто не может в понятие взять, что, может, вся наша жизнь решается! Иван Семёнов плачет навзрыд... Приехали мы в Стрельну, сделали там что-то такое... Должно быть, нехорошее... Арфистка плакала...
Наутро - пожалуйте... Вышел мировой, солидный человек седой наружности: «А-а-а! - говорит, - господа стрельненские! Пожалуйте «к столу!»
Публика! Срам!..
Швейцар сейчас показывает на меня: «Ухо, говорит, они мне укусили...».?
Не помню! В исступлении ума находился от Тенерифу!
Зачем начальство допускает такой Тенериф? От него не только ухо -человека загрызть можно!
Писал, писал этот мировой... «Прошу-говорит-встать!» По указу там и всё прочее...
Вот тебе и Тенериф... Из-за пустяков какой срам вышел... Повымерли настоящие-то пьяницы! Измельчал народ! То есть, та-ак измельчал!.. Так что, пора артистов кликать. Ну-ка, давай сюда вашу афишу киатральную! Какое теперича у вас тут представление?
(Берёт афишу, читает).
«История русского самосозерцания!»
«Живые картины столичной рампы!»
«Ночь в замке Жермона, или Фамильный гроб на цепях!»... Драма в
действиях и 8 картинах
Картина 1-я «Отравленный кинжал»
Картина 2-я «Привидение»
Картина 3-я «Яд действует»
Картина 4-я «Она похищена!»
Должно быть, чудесно! Наливайте, Яков Савелич...
«И в заключение при полном освещении бенгальского огня - живая мумия египетского фараона «Травиата!»
Чудесно!
Возникает фон настраиваемого оркестра.
Всенепременнейше надо идти... Пожалуйте два билета на самый верх, выше чего невозможно.
Купец переходит в обозначенную декорацией ложу театра, устраивается и из ложи комментирует происходящее на сцене.
Пришли мы, сели... А уж тальянские эти актера действуют! Сидят, примерно, за столом, закусывают и поют, что жить им оченно превосходно, так что и лучше требовать нельзя.
Звучит тема из оперы «Травиата». Купец продолжает комментировать.
Сейчас госпожа Патти налила стаканчик и подаёт господину Канцедяри: «Выкушайте, милостивый государь!» Тот выпил и говорит: «Оченно я в вас влюблён!» Та: «Не может быть!» Тот: «Верно слово!» «Ну, так, говорит, извольте идти куца вам требуется, а я сяду, подумаю об своей жизни, потому, говорит, дело наше женское, без оглядки нам никак нельзя...»
Сидит госпожа Патти, думает об своей жизни.?
Входит некоторый человек... «Я, говорит, сударыня имени-отчества вашего не знаю, а пришёл поговорить насчёт своею парнишки. Парнишка мой запутался и у вас скрывается... Турните вы его отседова!» «Пожалуйте, говорит, в сад, милостивый государь, на вольном воздухе разговаривать гораздо превосходнее».
Пошли они в сад: «Извольте, милостивьй государь, я ему сейчас такую привилегию напишу, что ходить он ко мне не будет, потому я сама баловства терпеть не могу...»
Тут мы вышли в колидор, пожевали яблочка, оборотили назад...
Звучит заключительная ария из «Травиаты».
Иван Фёдоров, говорю, смотри хорошенько!... «Смотрю, говорит... К чему клонит?» «А к тому, говорю, клонит, что парнишка пришёл к ней в своём невежестве прощения просить. Я, говорит, ни в чём не причинен, всё дело тятенька напутал». А та говорит: «Хоша, говорит, вы меня при всей публике острамили, но при всём при этом я вас оченно люблю, вот вам мой патрет на память, а я, между прочим, помереть должна...».
Попела она ещё с полчасика, да богу душу-то и отдала...».
Звучат заключительные аккорды оперы.
Как же это она, а? Вот тебе и представление! Как она меня за сердце-то застегнула... Нет, ну как застегнула!
Петруха!... Эх, крокодилы мы... Петруха! Актеров мне сей момент представь! Лев я теперича! Бык, можно сказать, бодающий! Из Шиллера желаю! Из Фауста мне! Больших и малых медалей кавалер, купец первостатейный Сару Бернар желает!
Рассказчик сбрасывает маску купца.
Горбунов. Вот так! Я всегда говорил, что театр нужен для нашей цивилизации! Без театра, без русского образцового театра искусство достанется в жертву спекуляции. Театры спекулянтов низведут искусство до степени праздной забавы и лишат его движения в людях! В нас, только ещё начинающих жить умственной жизнью! Это наше вечное «ничаво», «сойдёт», «наплевать», это наше обычное безволие, отсутствие характера, хвастливое самомнение и смирение!... Извольте: «Сара Бернар».
Небольшой акцент «присутствия зрителей» в «Белой Зале». Горбунов-рассказчик приступает к следующей сцене. Он садится за стол и силой воображения рассказчика представляет нам персонажей сцены «Сара Бернар» - чиновника, купца, студента, подвыпившего моралиста.
Студент. Что, приехала??
Чиновник. Не ещё... В ожидании... Секретарь ихний приехал, орудует, чтобы как лучше... Книжку выпустил, все там обозначено - какого она звания, по каким землям ездила, какое вино кушает...
Купец. Нашего, должно быть, не употребляет! Потому как от нашего - одна меланхолия, а игры настоящей быть не может. Да и какая у них игра!..
Чиновник. Игра-то? Такие поступки производит - на удивление! Раз по двенадцати в представлении переодевается. Так что игра - на совесть. Дарья Семёновна, уж на что слов никаких понимать не может, а и та ложу купила...
Купец. Да она не за понятием идёт-то! Зато после все говорить будут: «Дарья Семёновна Сару Бернар смотрела!» Ха-ха-ха! Пущай попреет!
Чиновник. Да ведь не Рашель же и не Ристори...
Студент. Да ведь вы не видели ни ту, ни другую!
Чиновник. Нет, видел!
Студент. А Сару Бернар не видели!
Моралист. Господа, я вас помирю. Когда здесь была Арну Плесси...
Студент. Это к нашему спору не относится! Мало ли кто здесь был! Он не признаёт Сару Бернар! А для меня она - высшее проявление драматического искусства!
Купец. Да вы бы лучше бутылку велели, чем пустяки-то говорить!
Студент. Н-е-т, Иван Гаврилович, творчество - великое дело! Поважнее бутылки! Я помню, когда она произнесла своё знаменитое «ЖАМЕ» - весь театр вздрогнул!
Купец. Завели вы эти тёмные разговоры... На языках на ихних вы понимать не умеете...
Чиновник. Да ведь и вы ходите в итальянскую оперу, а языка не понимаете.
Купец. Так что же? Я для семейства порядок соблюдаю. Жене с дочерью требуется. А мне - одна тоска. Кабы буфета не было...
Чиновник. Кабы у нас поменьше буфетов-то было...
Купец. Так ты что думаешь, лучше было бы? Н-ет, без буфету никак нельзя... На потребу. Прибежище! Всё одно - как маяк на море!
Студент. А я вам скажу, что Сара Бернар...
Купец. А ты выпей. Это тебе сократит. Может что поумнее скажешь...?
Студент. Это низко!.. А Сара Бернар это явление! Легко к ней относиться нельзя! Это дочь парижской улицы! Ведь недаром же Европа и Америка преклонились перед её дарованием!
Купец. Пущай к нам приедет! Наши тоже разберут!
Студент. Да, да, да! В самом деле! Небывалая вещь! Отличный рисовальщик, изумительный скульптор и очаровательная актриса!
Чиновник. А в Будапеште-то она провалилась...
Студент. Кто?
Чиновник. Сара Бернар!
Студент. Да ведь это сплетня, сплетня, сплетня! А в Одессе не провалилась! А в Филадельфии не провалилась! Ну, пусть наши так сыграют, как Сара Бернар!..
Купец. Пусть Сара Бернар сыграет так что-нибудь из нашего репертуара! Да её слава газетами раздута!
Студент. Не-ет! Даром народ кричать не станет! Даром народ за каретой не побежит!
Купец. Я не побегу...
Студент. А я побегу!..
Купец. А я не буду вас останавливать!
Студент. А я не буду вас больше убеждать!
Горбунов неожиданно выходит из образа.
Горбунов. Господа! Да неужели русская актриса не может возвысится до Сары Бернар?
Опять входит в образ студента-полемиста.
Студент. Никогда не сможет! Всё будет доморощенное, а не европейское! Язык не тот... С нашим языком можно только до Киева дойти! Дальше он не действует! А по-фрацузски говорит весь свет!
Горбунов. Да причём здесь, язык? Мартынов играл по-русски, а заставлял преклоняться перед собой.
Студент. Но не Европу!
Моралист. Когда здесь была Арну Плесси...
Купец. Кстати! Вчера мы в театре в буфете сидели! Вот скандалище-то заворотили! Вот вертунов-то наделали! Околоточный два часа протокол составлял!
Чиновник. Что долго? Стихами, что ли?
Купец. А чёрт его знает, чем он там составлял!
Чиновник. Кстати, почтеннейший, вы на Сару Бернар билеты достали?
Купец. Обязательно! Я люблю шум в Театре! Бывалоча, напущу
в театр артельщиков человек сорок. А от меня - приказание - кто бы ни вышел - старайся! Такой шум заведут - страсть! Кричат «БИС», да и шабаш! Не угодно ли стаканчик?
Студент. Спасибо, не хочется...
Купец. А вы в виде опыта.
Студент. Право, не хочется...
Купец. Ну, тогда позвольте мне! Господа! Как мы есть любители театра, а господа купечество - особенно, то позвольте мне от всего русского сердца - патриотический тост! Господа Американе! Как теперича мы друзья, то, коли будет приказание - при нашем капитале - мост через Атлантический океан в три дня в лучшем виде и за здоровье Сары Бернар, дай ей, господи, огреть хорошенько нашу публику. Возблагодарим ея за наставления, что нами не побрезговала, за здоровье Сары Бернар и Отца Архимандрита - ура!
Студент. Дикий народ! Печенеги!
Моралист. Когда здесь была Арну Плесси, то несчастный Щепкин...
Чиновник. Ты где есть-то - помнишь? Проснись...
Моралист. Виноват. Я так удручён... Несчастные русские артисты...
Чиновник. Иди потихоньку. А то всё расплещешь...
Горбунов-рассказчик выходит из «образов».
Горбунов. Итак, за наше здоровье, господа!
Слышны аплодисменты одобрения зрителей «Белой Залы», в ответ на которые Горбунов-рассказчик надевает следующую маску — генерала-литератора Дитятина.
Дитятин. Позвольте, позвольте, господа... Позвольте и мне, господа...
Генерал-литератор обращается к залу.
Господа! Мы собрались здесь, в этой зале, чтобы, так сказать, чествовать талант рассказчика г. Горбунова, артиста, который своим, так сказать, мимолётным искусством показывает нам картины нашей народной жизни... Я против этого ничего не имею. Мы все в тревоге за судьбы нашего венценосного Отечества - позвольте представиться - генерал-литератор Дитятин. Но господа! Я, по приглашению господ- директоров, пришёл сюда в надежде встретить здесь собрание российского ума и образованности и, в простоте своего солдатского сердца, взял сочинения г. Горбунова и что же я в них обнаружил? (Читает).?
«...унылое однообразие русского села с его неизбежным «заведением», тоскливую тишину и незаметно ползущую жизнь уездного города, московское захолустье, где фонари освещают лишь свой собственный столб, а ночной сторож протяжно кричит: «посма-а- атривай!». Хотя, именно посматривать-то и некому».
Господа! Уместно спросить г. литератора, относящего себя, очевидно, к спасителям Отечества - что значит «некому»?
Далее:
«...постоялый двор при монастыре, где теперича клоп собрался со всего света, потому богомольцев-то какая сила...».
Что это такое, господа? Это - тесная связь с народом? Позвольте вам заметить, господа, что мы стоим на рубеже... И спасать Отечество в это судьбоносное время силами господ артистов и литераторов это знаете ли...
Впрочем, эти господа всегда были людьми, более потешавшими публику, чем служащими идеалам нравственным. Вы слишком молоды, чтобы помнить тот великий перелом и треск, который я имел честь лицезреть... И вам не следует думать, что мы не можем читать между строк и не видеть тенденции. Мы не так просты... А знаете ли вы, господа, где в табели о рангах находятся артисты? После лакеев, господа....
Горбунов сбрасывает маску генерала-литератора.
Горбунов. Господа! Я уже говорил, что предпочитаю узкий круг, которым могу вполне довериться...
Господа! Цензура свирепствует! Тяжесть её в искусстве необычайна! Чаадаев объявлен сумасшедшим. Чернышевский сослан на каторгу. Грибоедов запрещён совершенно! Островский под надзором полиции. Упоминание о Гоголе считается недопустимым. Тургенева за одни только слова: «За Гоголя я готов хоть в крепость» сажают в участок и высылают вон из Петербурга! Чиновники забрали такую силу, что кроме цензурного комитета, объявлены цензоры от каждого ведомства, без подписи которых ничего невозможно! Мы не смеем высказать ни наших мыслей, ни порывов души - сейчас нас в кутузку, да и это мы должны считать за милость!
Право, ужаснёшься, когда подумаешь, что какой-то рок висит над Россией... Как это грустно видеть, когда больших, сильных художников, приносящих истинную пользу своему Отечеству, непременно стараются совершенно стереть с лица земли русской...
А ведь у художника всякое движение души сопровождается
выговариванием! Ведь всё представленное мной перед вами только мои заметки - и ничего более!..
Впрочем, если уж ничего нельзя - извольте - «На почтовой станции».
Слышны звуки, обозначающие почтовую станцию: говор ямщиков, топот и ржание лошадей и пр.
Горбунов (в сторону). И ведь и то хорошо в России. Посмотришь на русского человека острым глазком, посмотрит он на тебя и - всё понятно.
Торжественно объявляет свой следующий «номер».
«На почтовой станции!»
(В образе ямщика)
Ямщики! Ямщики! Тарантас подъехал! Вставай! Чья череда-то?
Микиткина...
Микитка! Микитка! Слышь, Микитка! Гладкий чёрт! Тарантас подъехал!
Микитка. Сичас...
Ямщик. Как же ты теперь поедешь-то?
Микитка.А что?
Ямщик. Ночью-то?
Микитка. Ну?
Ямщик. По косогорам-то?
Микитка. Так что же?
Ямщик. Тарантас вляпаешь!..
Микитка. Вл-я-паешь! Пятнадцать годов езжу, да вляпаешь...
Ямщик. Ваше благородие! Тут у нас на 17 верст косогоры... Он тебе в загривок-то накладёт!
Микитка. Накл-а-л! Мазали, что ли, ча?
Ямщик. Смазано!
Микитка. Извольте садиться, ваше благородие... Эх, вы, голубчики!
Его благородие. Смотри, осторожнее!
Микитка. Помилуйте, ваше благородие! Я пятнадцать годов езжу... Н-но! Это ямщики, известно, со смотрителем заодно... Им бы только самовары наставлять... Н-но!
Его благородие. Что же у тебя, братец, лошадь-то не идёт?
Микитка. Да уж не знаю, ваше благородие, что с нею и делать... Уж я её и на бега водил - посмотреть, как рысаки-то ходят, а ей
всё не в пример... Н-но, вольтерьянка!.. Тпр-р-у-у! Вот он этот самый косогор и есть...
Его благородие. Осторожнее!
Микитка. Точно, что оно опосля дождя тут жидко...
Его благородие. Держ-ж-жи-и!
Микитка. Г-господи! Ужели я пятнадцать-то годов дор-р-роги не зна...
Горбунов (выйдя из образа). Тарантас падает...
Его благородие. Что же ты, чёрт тебя возьми!
Микитка. Поди ж ты! Кажинный раз на энтом месте!..
Рассказчик-Горбунов кланяется и в полупоклоне обращается к зрителю.
Горбунов. Государь-Император очень любил слушать про ямщиков... Хвалил... (Вдруг отвлекаясь). А однажды... В одном водевиле известный артист играл роль купца. Государь любил смотреть этот водевиль и всегда смеялся до слёз. Каждый раз перед новым представлением Государь присылал за артистом и давал ему ТЕМУ ДЛЯ ИМПРОВИЗАЦИИ! Артист пугался: «Ваше Величество, я боюсь... сболтнёшь чего-нибудь... Чтоб цензура-то...». «Ну, тогда скажи цензору, что ты цензурован был Государем». И артист говорил не стесняясь...
Торжественно объявляет следующий номер своей «программы». Воздухоплаватель!
Последовательно перевоплощается в ряд персонажей: в обывателя, портного, полицейского и т. д.
У воздушного шара - толпа народа:
Скоро полетит?
Не могём знать, сударь. С самых вечерен надувают. Раздуть, говорят, невозможно.
А чем это, братцы, его надувают?
Должно, кислотой какой. Без кислоты тут ничего нельзя.
А как он полетит? С человеком?
С человеком. Портной полетит.
Портно-ой?
Портной нанялся лететь. Купцы наняли.
Портной? Пьяный?
Нет. Черезвый, как следвает.
А зачем же, это, он летит?
Запутался человек, ну и летит. Вестимо, от хорошего житья не полетишь, а, значит, завертелся. Мать его там, старушка, у ворот стоит,?
плачет. «На кого ты, говорит, меня оставляешь...».
«Ничего, говорит, матушка, слетаю - опосля тебе лучше будет. Знать, говорит, судьба мне такая, чтобы, значит, в шару лететь».
Давай мне теперича при бедности моей тысячу рублей, да скажи: «Петров - лети!»...
Полетишь?
Кто? Я-то?
Ты-то...
Ни за что! Первое дело - мне и здесь хорошо! А второе дело - ежели, теперича этот портной летит, самый он, выходит, пустой человек. Пустой человек. Я теперича осьмушечку выпил, бог даст и другую выпью, и третью, по грехам моим, а лететь мы не согласны. Так ли я говорю, мужики?
Что же, теперича, этот самый портной?
А во-он ему купцы водки подносят...
Купец ублаготворит!
Братцы, идёт. Портной идёт!
Это он самый и есть?
Он самый.
Летишь?
Летим... Прощайте, братцы...
Нас прости, Христа ради, мил человек... Прощай, брат... Кланяйся там... Несчастный ты человек, вот что я тебе скажу. Но только ежели этот пузырь ваш лопнет и как ты оттедова турманом в лучшем виде, только пятки засверкают...
Свисток Городового.
Ты что за человек?
Портной...
Портной? Какой портной?
Портной с Покровки от Гусева. Купцы его лететь наняли.
Лететь?
Лететь, Ваше благородие...
Лететь? Гриненко. Сведи его в часть.
Помилуйте...
Я т-тебе полечу! Гриненко - взять!
Поволокли!
Да-а! За такие дела...
Народ уж больно избаловался. Придумывает, что чудней...
Что это, мошенника повели??
Нет, сударь, портного.
Что, украл чего?
Никак нет, сударь. Он, изволите ли видеть, бедный он человек, ну и купцы его наняли, чтобы, значит, в шару лететь. На воздусях. А квартальному это обидно показалось, потому, беспорядок...
Летит! Братцы, летит! Трогай!
И как это возможно без начальства лететь...
Горбунов-рассказчик кланяется и вновь в полупоклоне обращается к зрителям.
Горбунов. Государь аплодирует, государыня платочком машет, развеселились все... Я направился, было, к буфету, а генерал-губернатор Трепов Фёдор Фёдорович бежит мне навстречу, руки расставил: «Нельзя, нельзя, после, после... Государь может потребовать...». (Вынужденно разведя руками объявляет). У Мирового!
Вновь перевоплощается в персонажей сценки: купца, мирового судью, мальчика, адвоката.
Вы обвиняетесь в том, что в гостинице «Ягодка» вымазали горчицей лицо трактирному служителю. Признаёте ли вы себя виновным?
Какая же в этом есть моя вина? Ежели я за свои деньги... За всё это заплачено и мальчишке дадено, что следует.
Вы вместе были?
Так точно-с!
Признаёте вы себя виновным?
Никак нет-с!
В протоколе сказано...
Э-э! Да за двугривенный я какой хошь протокол подпишу...
Вы так не выражайтесь.
А тут и выражениев никаких нет...
Расскажите, как дело было.
Про которые про деньги, говорят - я их не получал. А что как они пришли и, между прочим, выпимши, и, сейчас приказали, чтобы селянку и большой графин, а опосля того бутылку хересу. Как сечас выпили, так и закуражились...
Ежели я лицо тебе мазал..!
Молчите!
Как угодно, только он всё врёт!
Позвольте предложить свидетелю вопрос!
После.?
Сейчас закуражились и стали меня терзать...
Как терзать?
За волосы...
Кто из них?
Вот они-с.
Позвольте предложить вопрос свидетелю!
Я вам сказал, что после.
Ну, опосля того, мазать меня горчицей стали... Гость один и говорит: «Что вы; господа купцы, безобразничаете!» А они говорят: «Мы за свои деньги...».
Так это было?
Может... Я был очень выпимши... Не помню. А что ежели и смазал маленько - беды тут большой нет. Ежели мы его скипидаром смазали... Опять же, деньги мы за это заплатили... Как угодно виноватым я не буду!
Ну, теперь, можно защитнику?
Можно.
Господин мировой судья! Чистосердечное раскаяние, принесенное в суде, на основании нового законоположения ослабляет... Закон разрешает вам по внутреннему убеждению, а, потому, я прошу вас судить моего доверителя по внутреннему убеждению. Я отвергаю здесь всякое преступление! Я очень долго служил в управе благочиния.
Позвольте, господин защитник! Вы в каком виде?
Чего-с?
Вы в каком виде пришли сюда?
В каком-с?
Я вас штрафую тремя рублями. Извольте выйти вон.
«Скоро, справедливо, милостиво!».
Горбунов, кланяется и обращается к воображаемому полицмейстеру.
Горбунов. Ну теперь, господин полицмейстер, можно рассказчику? Покорнейше вас благодарю...
(Сбрасывая маску рассказчика).
Ах, актёры! Какой это удивительный народ! Искренность, увлечения, капризы, темперамент! Когда я смотрю на актёров, я припоминаю что- то детское, беззащитное... И если вы хотите увидеть кусочек живой, искрящейся жизни в стране снегов и паровой осетрины - посмотрите на актёрскую публику! Ну почему никто не напишет русской «Богемы»? Ведь написал же Островский «Лес»! «Аркадий! Какими судьбами!»
«Геннадий Демьяныч!»
Что может быть лучше весёлого, талантливого актёрского народа! И что может быть ужаснее молчаливого народа...
(Обращается в зал).
Посмотрите на это лицо... Молодое, красивое лицо... Эти две глубокие морщины от неотвязных дум. Это не тоска, не грусть, это - трагедия. Это не лицо, это маска трагедии... Ведь это всё - рабы... Но с живою душою, стремящейся к свету! Каких сил и красот полна русская душа! Какая могучая славянская совесть! Катерина кланяется, Раскольников кланяется, Никита кланяется....
...всё становилось меньше, меньше, но
Зато росло в размерах колоссальных
Одно лицо без образа и вида
И без речей, которые безмолвно,
Неудержимо, холодно их губит
И что в трагедии зовётся Роком...
(Надевает маску.)
Трагедия продолжается! Актёры - на выход! Бессмертный Шиллер обличает кровавую тиранию! Бунт Карла Моора! Драма Шиллера «Разбойники»! Действие второе, сцена третья! Вдали - графский замок, сзади - эшафот, впереди - дремучий лес!
Трещат подпорки у строенья!
Перед началом представленья Скамья к скамье, за рядом ряд В театре эллины сидят...
У них меж правдой и обманом Блуждает мысль в сомненье странном!
Перевоплощается в персонажей драмы Шиллера.
А-а-а! Свобода! Свобода! Кто это бежит сюда? О, Боги! Неужели! Не может быть!
А-а-а! Клянусь Горнилом Плутона, это я, Роллер! А-а-а! Я прямо с виселицы! А-а-а! Вина! Полцарства за вино! Я только что из петли!
Неожиданно в это представление врывается топот копыт, стук в окно, голос всадника.
Голос всадника. Закройте окно, господин артист... Горбунов (выйдя из образа). А не будет душно?
Голос всадника. Провезут, тогда откроете.
Горбунов. Кого?
Голос всадника. Цареубийц...?
Топот копыт удаляется.
На смену ему возникает целая звуковая картина - скрип телеги, шарканье многих ног, военные команды, говор толпы. Горбунов- рассказчик как бы наблюдает эту картину.
Горбунов. Впереди ехало несколько солдат... За ними две колесницы. Люди со связанными назад руками и с чёрными досками на груди сидели высоко наверху. Бескровное лицо Перовской... Высокий лоб. Обросшее лицо Желябова... Кибальчич...
За колесницами шла толпа оборванных, босых, пьяных людей. На руках, плечах и спинах своих они несли табуреты, скамьи и лестницы. Это были «места» для желающих посмотреть спектакль с удобствами...
Первым повесили Кибальчича...
Вторым стали вешать Михайлова. Но петля неожиданно разорвалась, и Михайлов грузно упал на эшафот. Затем он поднялся и сам снова взошёл под петлю. Палач повесил его во второй раз. Но через две секунды Михайлов вновь срывается с петли и снова падает на помост. Его подняли под руки и подвели к петле. И палач снова повесил его. И когда тело медленно завертелось на верёвке, все увидели, что под самой перекладиной верёвка стала перетираться и два её конца стали быстро раскручиваться... Палач быстро подтянул к себе соседнюю петлю и повесил Михайлова в четвёртый раз!..
Слышен топот копыт, голос всадника.
Голос всадника. Можете открывать окно. Представление окончено...
Топот копыт удаляется. Горбунов-рассказчик, как бы очнувшись от только что виденного, возвращается к персонажам шиллеровской трагедии.
Горбунов. Продолжаем, продолжаем представление! Господа артисты, по местам! Оркестр! Сцена третья! С выхода Роллера! Роллер выбегает с криком а-а-а...
(Играет сцену.)
А-а-а! Клянусь Горнилом Плутона! Я только что из...
Пауза. Горбунов-рассказчик, сбросив маску, обращается в зал.
Горбунов. Не-ет... Театр ничуть не безделица и вовсе не пустая вещь. И если принять в соображение, что в нём может поместиться толпа и что вся эта толпа может потрястись одним потрясением, зарыдать одними слезами и засмеяться одним смехом... Это такая кафедра! Это такая кафедра!..
(Выходит на авансцену.)?
(Обращаясь к зрителям). Бортнянский. «Всякую прискорбна»... Реминор. С третьей цифры...
Возникает мелодия духовного канона. Горбунов пытается увлечь зал. Дирижирует. Понимает безуспешность своих попыток.
Ну, тогда пишите...
(Занимает место на воображаемой кафедре.) История... История Мидян. Написали? Точка. Подчеркнуть. История Мидян... Ми-дян... Написали? ...темна... темна и... - написали? Темна и непонятна. Точка. Подчеркнуть. Конец истории Мидян. Точка, подчеркнуть.
Вновь возникает звуковая картина трактира -говор, смех, музыка, аплодисменты, крики «Браво!» Горбунов-рассказчик преображается в персонаж сценки «С широкой масляницей!».
Мы вас с блинами поздравляем,
Всех дорогих своих гостей!
И от души вам всем желаем Попировать повеселей!
Теперь, забыв тоску, гуляет Весь православный русский мир,
С почтеньем публику встречает Большой Таганский наш Трактир!
Православные! С широкой масляницей! Дай Бог всем! Теперича масляница, а опосля - покаяние! Ежели, к примеру, воровал, али что хуже - во всём покаемся и сейчас сызнова начнём! Все люди, все человеки... Трудно. А Бог милостив!
Что у вас? Сюжет насчёт масляницы? Так я вам могу доложить, что супротив прежних времён обстоятельства её очень изменились. И ежели её и справляют где по-настоящему так это у Папы Римского. Но только заместо блинов конфеты едят...
Тьфу! Разве может конфета против блина выстоять?
Блин покруче конфеты будет. Конфета с человеком того не сделает, что блин сделает.
Блин ежели толстый, хороший - да ежели его есть без разума - об душе задумаешься.
И сейчас это Папа Рымский выйдет на балкон, благословит публику с широкой масляницей и сейчас все станут действовать кто как умеет: которые колесом ходят, которые песни поют, которые на гитаре стараются, а которые в уме помутятся - мукой в публику кидают и обиды от этого никакой нет, потому всем разрешение, чтобы как чудней.
В старину-то и у нас было весело. Идёшь, бывало, по улице-то -
чувствуешь, что она, матушка, на дворе! Воздух совсем другой, так тебя блинами и обдаёт, так тебя и обхватывает. На последних-то днях одурь возьмёт. Постом-то не скоро очувствуешься, не скоро на путь истинный попадёшь.
После хорошей масляницы человек не вдруг очувствоваться может - и лик исказится и всё...
С широкой масляницей!
И что значит этот блин? Лепёшка и больше ничего! А вот ежели его нет на маслянице - словно бы человек сам не свой...
А ведь за масляницу одолеют эти блины!
У нас бабушка вперемешку: день блины, день оладьи - оно не так чувствительно.
У меня к блинам больше пристрастия... Снеток, ежели хороший... С луком... Глазками его нарезать....
От хорошего блина глаза выскочат!
А вот я посмотрю на господ. Какие оне робкие - штуки четыре съест и сейчас отставит. Кишка не выдерживает. А наш лекарь сказывал, кто, ежели, говорит, мозгами часто шевелит, значит, по книгам доходит, али выдумывает что, тому блины - вред. Потому, говорит, разнесёт человека, распучит, воздуху забрать в себя не может, ну и кончено, действовать уже и не может. Мелок народ стал. То есть, так народ измельчал! Хуже быть нельзя. Мелок народ стал. Под другие нации больше потрафляют. От родителей-то какие порядки бросили, в новых запутались. Форму-то, значит, потеряли - купец не купец, барин не барин, а так, примерно... Всё одно - ничего. Оттого и масляницы настоящей нет и справлять её некому...
Слышны взрывы аплодисментов, крики «Браво!». Рассказчик кланяется и кричит.
-Гаврила! Блинов Первому Русскому Комику! Аркадию Счасливцеву! (Смотрит в зал). Ба! Геннадий Демьяныч! Какими судьбами? Куца и откуда?
Горбунов преображается вновь для исполнения парной сцены - комика и трагика, а также и антрепренёра и молодого актёра.
Да вот видишь, брат, в Москву влечёт меня мой жалкий жребий... Ведь должно же быть у всякого человека место, куца бы он мог прийти...
Да-а... Где нас только черти не носили... Как по Пушкину - от Твери до Тавриды.
А я так с Иркутска начал. Всю Русь-матушку измерил, все экипажи её перепробовал. А теперь, видишь, Москва зовёт. Щепкину?
Михаиле Семёнычу поклониться, братию свою актёрскую лицезреть. Искусство возвысить. Мы ведь с тобой в последний раз в Кременчуге виделись. Ты тогда любовников играл.
А теперь в комики подался... Образованные одолели. Из чиновников, из университетов и все на сцену лезут. Приходит один такой намедни, сел вот так и книжку читает. «Роль, говорю, учите?» «Да нет, говорит, братец - это я - братец - нет, говорит, братец, тут интересное толкование моей роли - хочу в журнал написать. Опровергнуть!» Геннадий-то Демьяныч за обиду бы почёл толкования- то читать. Сам я и есть толкование! Бывалоча, выйдет... В театре только вздохи - плакать приготовляются. Приосанится это, поправится, кашлянет: «Быть или не быть! Вот в чём вопрос!» Да как кулаком себя в грудь ахнет — в райке слышно, как кость хряснет! А эти? Читают и пишут, читают и пишут. Оттого и игра такая жидкая - всё в полголоса, да в темноте, да с паузами. Нет, чтобы рявкнуть на зрителя, да в кулак его зажать! Играют, словно гусиным пером в ухе щекочут... Гибнет искусство...
Ну, на зеркало нечего пенять, коли рожа крива... Помнишь, как мы с тобой в Лебедяни «Разбойников» Шиллера при пяти рублях в кассе играли! И как играли! Коли ты талант!..
У нас на юге эти пиесы не пойдут. Цензура свирепствует...
Цензура? Вы мне говорите о тяжести цензуры? Вздор! Вы самые безжалостные цензоры! Ах, как робкая публика не любит смельчаков! И когда смельчак режется - для публики нет большего удовольствия! Вот помню, я в Нижнем вышел в своей коронной роли в «Гамлете» - ну, что тут говорить, левый, правый фланги битком, центр - голова на голове. Смотрю в амбразуру - частный пристав к Митьке-суфлеру свою жену посадил. Только показался - залп со всех батарей - и пошло, и пошло..!
Офелию мне дали какого-то заморыша. Как я своим шепотком-то, здесь шепчу, а в Таганке слышно: «...удались от людей!» - Офелия моя скорчилась, дрожит, в театре шум, жену соляного пристава вынесли... А уж как «...пусть раненый олень ревёт, а уцелевший скачет!» - губернатор высунулся из ложи и замер! Полицмейстер, кажется, по должности своей каменный человек - ревёт, в публике - ужас! Чувствую у меня самого волосы на голове подымаются... Вот оно как было! Коли ты талант!.. Налей мне, Гаврила, рябиновки, разозлили они меня со своей цензурой... А всё чиновники... Запомни, брат, Аркадий, и на могиле моей будет надпись: «Никогда не служил!» Ах, если бы вы знали, как вы все испошличались, изолгались... Какие вы все отвратительные!..?
Так удачи им нет, Геннадий Демьяныч...
Удачи? Да знаешь ли ты, брат Аркадий, что удача это счастье нищих?! Что мне удача, когда один только мой голос может остановить запировавших среди чумы! Помнишь, как на пире вавилонском зажглись буквы огненные? А теперь -смотри...
(Выходит на авансцену.)
Что это там? Вон там? В углу?! Прости, народ, царя своего! Прости, помилуй меня, грешника!
(Падает на колени.)
Каюсь я! Грешен я! Душегуб я! Прости, народ, своего владыку! Каюсь прилюдно! На Красной площади каюсь перед всем народом русским! Прости... Прости...
(Встаёт, отряхивается.)
Вот как надо... Видал? Мы будем властелинами мира...
(Садится за стол.)
Вот ты, актёр-первогодочек. Тебе какой годок-то? Девятнадцатый? Попробовать хочешь? Это дело, брат, не пробуют. В это дело как окунёшься, так и не выплывешь. В прежние времена в театр не поступали, а попадали, как попадают под колеса поезда... А у тебя искорка есть. Я это по глазам вижу. Ты знаешь ли, где скрывается талант у актёра? В глазах. Посмотри когда-нибудь в глаза Садовскому. А у Мочалова какие были глаза! Я имел счастье играть с этим великим человеком...
Сыграй мне что-нибудь.
Я не умею, принц...
Он уставил на меня свои глаза - всё моё существо перевернулось..,
Ты хочешь играть на душе моей, а не можешь сыграть на простой
дудке?
Как кончил сцену - не помню... Вышел за кулисы - меня не узнали... Это был гений.
А говорят, Каратыгин выше его был...
Ростом выше!.. Каратыгин... Конечно, поталантливее нас, грешных, но до Мочалова ему далеко... Великий был артист, царство ему небесное... (Запевает романс).
Ты сидишь у камина И смотришь с тоской,
Как печально свеча догорает...
Да-а, брат, тугие времена для театра приходят. В наше время звание «Артист» было почтенное и почётное, а теперь, кто умеет «Чижика» на
гитаре играть, тот артистом считается и концерты даёт. Я уж не доживу, а ты увидишь, как актёры скоро по-собачьи будут лаять и пьесы для них такие писать будут. Да что у тебя - страсть, или тебе жрать нечего? Ну, коли страсть - выдержишь. А если из-за куска хлеба - пропадёшь... Будешь рабствовать. А рабствует тот, кто своего великого назначения не понимает. Разве актёр должен лебезить? Разве должен рабствовать? Ты одно пойми! Ты - Актёр! Вместилище!
Ты куда теперь? В Иркутск? Бывал там... Как приедешь, сходи к соборному Отцу-протодьякону - великий мне друг и приятель - скажи «от Хрисанфа» и довольно! Ступай, милушка, на этот узкий путь, ступай. Бог тебя благословит. Да и Мельпомена бывает бессердечна. Выведет тебя на сцену в плаще Гамлета, а сведёт с нея четвёртым казаком в «Скопине-Шуйском». Старайся, не свернись. Выйдешь на сцену - забудь весь мир! Ты служишь великому искусству! Если ты понял, что я тебе говорю - ты проберёшься через эту чупыгу, через наш узкий путь. Ступай...
Возникает музыкальная тема романса. Горбунов-рассказчик сбрасывает маску.
После святой недели драматических художников уже не было видно в «Белой Зале». Все они двигались по предназначенным им пунктам: кто плыл по Волге, кто переваливал через Уральский хребет, кто кочевал в степи, направляясь к южным городам, кто отправлялся на берега Азовского и Черного морей, кого забрасывала судьба на конечный пункт Российского государства - в устье Северной Двины, всё это двигалось, совершая как бы предопределение. Ничто не останавливало: ни дальность пути, ни скудость средств в передвижении, ни переспектива разных сценических неудач, равнодушие публики, которую актёру часто приходится смешить сквозь незримые ей слёзы... Вперёд! Вперёд!
В храм славы, в храм искусства, в храм восторгов и самооболыцений. Вперёд!

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования