Общение

Сейчас 468 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ЖЕЛТОПЛЮШ —   бродячие

МАРТА—      фокусники  

КРАДУС,  король Абидонии

ФЛОРА,  королева   

АЛЬБИНА, принцесса, их дочь

КАНЦЛЕР, он же граф Давиль

ОТТИЛИЯ, сестра королевы и жена канцлера

ПАТРИК, воспитанник королевы

ПЕНАПЬЮ, наследный принц Пенагонии

МАРСЕЛЛА, служанка

УДИЛАК, гвардейский капитан

ДВОРЕЦКИЙ

Музыканты, гвардейцы, лакеи, прислуживающие за столом —  
с их обязанностями могут справиться   четверо.



               ПРОЛОГ

На лесной тропе. Повозка, из которой выпрягли лошадь, устало уронила оглобли. ЖЕЛТОПЛЮШ, хозяин ее, сидит возле большого пестро раскрашенного ящика, чья крышка служит ширмой во время кукольных представлений; он вынул оттуда парочку потрепанных марионеток и, напевая, соображает, как бы их подновить.

ЖЕЛТОПЛЮШ. О чем мы тут собрались напевать —
              Живой актер и кукол вереница?
              Трех лучших мы хотим короновать...
              Трем главным мы желаем подчиниться...

Гляди-ка, помню!

Какие бы настали холода,
Когда б не наши три великих чувства:
Любви, — во-первых,
Во-вторых, стыда,
И в-третьих, наслажденья от искусства!*

Входит МАРТА с флягой и ягодами, собранными в шляпу. Театральное предприятие Желтоплюша и сама  жизнь его, обязаны ей одной — ее таланту не унывать, ее терпению.

ЖЕЛТОПЛЮШ. Ну что, нашла воду?
МАРТА. Я — да не найду? Вкусная вода, вот, попробуй. Клементину еле увела от ручья...
ЖЕЛТОПЛЮШ (пьет из фляги). А, верно, вода особенная... Слушай, может, нам открыть торговлю ею? Разлить по бутылкам, налепить завлекательный ярлычок — “Лесной нектар”, скажем... Выгодней будет, чем эти несчастные наши представления! Ты глянь на кукол! Клементина, и та заржала вчера, когда пришло на спектакль шестеро сопливых детей... мал-мала  меньше, и был у них один никелевый грош на всех! Заржала, я тебе говорю, —  буквально!
МАРТА. Значит, радуйся: лошадь у нас с чувством юмора, не как у всех! А куколкам надо справить обнову, факт. Доберемся до ближайшего города и купим для них золоченой бумаги да еще клеенки разного цвета...
ЖЕЛТОПЛЮШ (раздраженно). Да пуговок, да щетины, бархата несколько лоскутов, да белил, да румян... А подковать Клементину? А новый фонарь купить взамен треснутого? Без фонаря театр больше смахивает на овощной склад...
МАРТА. Не ной, Желтоплюш. Пожалуйста. Ничего нового ты этим не скажешь.
ЖЕЛТОПЛЮШ. А я старое хочу у тебя спросить. Старое, но не стареющее почему-то: что мы лопать-то будем после всех этих трат? А, Марта?
МАРТА. Ты лучше лес послушай...
ЖЕЛТОПЛЮШ. Я бы сейчас свинью съел живьем, а она мне советует: послушай птичек, славно поют!
МАРТА. Вот тебе земляника. Наш фонарь можно заклеить, а насчет бархата ты пересолил: слишком жирно для наших кукол, не манекены они в Салоне мод!  А главное, какие ко мне упреки? — не я тебя в свою профессию пригласила, а ты меня взял в свою!
ЖЕЛТОПЛЮШ. Точно, жена — виновен в этом! (Продолжает напевать.)
Знакомил вас я с девушкой одной...
Все беды  и обиды — не напрасны,
Если в итоге — вот она, со мной,
И так добра, и так прекрасна...

Одни лишь негодяи никогда
Сполна не отдаются этим чувствам —
Любви, во-первых,
Во-вторых, стыда,
И в-третьих, восхищения искусством...
Когда у балагана свой сочинитель — это большое дело... А я —  что? Я только актер и бледный подражатель отца.
МАРТА. Ну-ну-ну, нисколько не бледный — румянец есть.
ЖЕЛТОПЛЮШ. Нет, главное, —  тогда  была кукла Поэта, была  роль с этими его песнями...
МАРТА. Так ты же их помнишь!
ЖЕЛТОПЛЮШ. Одну-две песенки — да. Но не роль...

Краснеть умеет только человек!
Не будь стыда и совести в помине,
Тогда бы покраснели воды рек
За нас, убитых нами же самими...

Но выстоят земные города —
Благодаря волшебным этим чувствам:
Любви, во-первых,
Во-вторых, стыда,
А в-третьих, очищения искусством!
                       
Надо же, потерялась именно кукла Поэта... Ее уже на острове с нами не было. А без нее, без этой роли, все пожухло, того отцовского успеха нам уже не видать... Отец ведь сочинять умел сам!..

Поэты поднимают людям дух!
Фантазия — нужнейшая работа!
Ты без нее с утра давил бы мух,
Не знал бы даже имя Дон Кихота...

Ты Клементину привязала?
МАРТА. Зачем? В двух шагах отсюда она, там трава сочная. Пой себе спокойно...
ЖЕЛОТОПЛЮШ.
Но книжки мы читаем иногда,
А после нас зовут в дорогу чувства —
Любви, во-первых...
(Перебил себя, приложил ухо к земле.) Похоже, скачет кто-то сюда...

Вдали грянул выстрел. Потом еще два. Конский храп, звук бешеного галопа. Сперва он нарастает, потом, взяв в сторону, удаляется.

Что это было?
МАРТА. Может, разбойники? Даже если и так, — нечего бледнеть! Спокойно. Наш фургон и старушка Клементина — не добыча для уважающих себя разбойников...
ЖЕЛТОПЛЮШ. А ты? Ты — лучшая в мире добыча! ( Прижал ее к себе.) А вдруг там... подстрелили кого-нибудь? Пойду, взгляну.
МАРТА. Вместе сходим.
ЖЕЛТОПЛЮШ. Нет, я  один. А ты будешь запрягать старушку.    (Уходит.)
ГОЛОС. Где вы все? Маркиз? Фрикадель?
МАРТА (тревожно). Клементина! Сюда, скорее!
ГОЛОС. На помощь!.. Где вы все, трусы?! Мне же не слезть... Мама!
МАРТА. Это сверху откуда-то...
ГОЛОС. Куда разбежались все? Господа! Люди!

Вернулся Желтоплюш. Он поражен каким-то открытием.

ЖЕЛТОПЛЮШ. Ты знаешь, где мы? Это — Кабаний Лог... То проклятое место, где убили Анри Второго...
МАРТА. То есть, это уже Абидония? Твоя родина?!
ЖЕЛТОПЛЮШ. Она самая. Нельзя было спать.. мы бросили поводья, и Клементина шла сама...
ГОЛОС Эй, кто-нибудь!.. Ради гуманности!
ЖЕЛТОПЛЮШ. Да слышим, здесь мы! Вы-то где?
ГОЛОС. На вершине я... На самой то есть маковке! Ради гуманности, господа!
МАРТА. Вижу! Вот он, гляди! Как же он забрался?
ЖЕЛТОПЛЮШ. Чудеса... эй! Может, вы созрели уже и упадете  сами? Черт... Я ведь последние штаны порву и смолой перепачкаю, потом не выйдешь к публике в них...
МАРТА. Подвязки-то у него — как золотые, блестят... Наверно, высокопоставленный господинчик.

Сверху падает кожаный мешочек с монетами. Марта подняла, заглянула.

ГОЛОС. Это вам от меня...
МАРТА. Желтоплюш!.. Да тут полный гардероб для кукол! И месяц сытных обедов! И любые штаны — хоть бархатные, хоть замшевые! Лезь!
ГОЛОС (слабея). Это только задаток...
ЖЕЛТОПЛЮШ. Эй! Высокопоставленный! В таком случае, не вздумайте падать сами! Держитесь, драгоценный вы наш! Иду к вам!    (Лезет на дерево.)
                                 
 Свет гаснет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Во дворце абидонского монарха. Королевский завтрак. За столом КРАДУС, королева ФЛОРА, их дочь, принцесса АЛЬБИНА, сестра королевы ОТТИЛИЯ. Один стул пуст.

АЛЬБИНА. А Канцлер — он так и не придет?
ОТТИЛИЯ. Он попросил кофе в кабинет. Сочиняет проект нового закона. Насчет борьбы с меланхолией.
КРАДУС (разрезая пакеты, пришедшие с утреней почтой). С ней и с воспоминаниями. Да, я в курсе. Дельный закон. Цени муженька своего, Оттилия: он — голова!
ФЛОРА. А чем плохо — вспоминать? Ерунда какая-то...
ОТТИЛИЯ. А вы не спешили бы, Ваше величество! Человек не завтракает, он трудится, фор-мули-рует, а ее величество, ни слова не прочтя, уже высказалось: “Ерунда”!
КРАДУС. Ну-ну-ну... не надо ссориться, сестрички. Никто здесь не сомневается, что наш Давиль — голова. Верно, Флора?
ФЛОРА. Я говорила не про него, а про эту чудовищную идею — запретить воспоминания!
КРАДУС. Не всякие, не всякие.
АЛЬБИНА. Ну хватит, скажи лучше, что нам пишут! И кто?
КРАДУС. Да это счета, дочка. Ничего хорошего. От поставщика фарфора... от текстильного купца из Мухляндии... который богаче нас с тобой... Стоп. А вот на этом пакете — королевская печать Гидеона!
АЛЬБИНА. Это который в Пенагонии?
КРАДУС. Он самый. Как думаете, девочки, что ему понадобилось? Может,   решил все-таки продать своего фантастического жеребца?     (Читает.) Нет... Другое... Через неделю нас удостоит визитом его единственный неженатый наследник — принц Пенапью... Проездом из той Мухляндии! Принца многое, видите ли, интересует у нас в Абидонии... культура наша, обычаи...
ФЛОРА. А как он пишется: “Пинапью” или “Пенапью”?
ОТТИЛИЯ. Зачем тебе, сестричка? Ты же в слове «еще» делаешь четыре ошибки!
ФЛОРА. Неправда, я сроду не писала тебе писем! Я хочу понять, в каком смысле так назвали принца!
КРАДУС. Если едет с добром — то в хорошем смысле, в хорошем... Король Гидеон уверен, что этот визит может очень углубить наши отношения...
АЛЬБИНА. Уверен? Надо же... А чьи это — “наши”?
ОТТИЛИЯ. Ну, девочка, ясно же все: пенагоно-абидонские отношения!
КРАДУС. Вот именно: мои и его — чьи же еще?
АЛЬБИНА. И больше ничьи? Ха-ха. Культура наша интересует принца? А для чего тогда пишется, что он неженатый?
ФЛОРА. Ты думаешь, он едет... чтобы...
АЛЬБИНА. Ну да! Чтоб посвататься! Нет, сперва — чтобы познакомиться со мной, конечно... В общем ко мне он едет, ко мне! Ой, даже ладоши вспотели...
ФЛОРА. Ты рада? Мы с отцом тоже, разумеется... только у него немножко странное имя, нужно привыкнуть...
АЛЬБИНА. А я уже привыкла: Пенапью, Пенапью... Ничего не странное!
ОТТИЛИЯ. И все-таки я поостереглась бы такие смелые выводы делать из одного словечка “неженатый”...
КРАДУС. Нет-нет, она славно сообразила, это удача, что умом она пошла не в мать, даже не в тетку, а в меня... Стало быть, по коням и шашки наголо! Твои наряды, дочка, разорят казну, но я скажу так: перед большими скачками на овсе не экономят! Ты должна всех затмить, всех обскакать, это боевая задача!

Альбина испускает восторженный,  нечленораздельный клич.

Обратитесь к лучшим ювелирам, девочки, подберите себе сбрую поэффектней...
ФЛОРА. Ох, эти твои лошадиные сравнения...
КРАДУС. Терпи, мамочка. Ты выходила за калерийского полковника, что делать! Он стал королем, но кавалеристом остался! Тпрру... В пакет вложено что-то еще... я не заметил... Ну-ка?
АЛЬБИНА. Портрет! Осторожней, он и так помялся! Мне, мне! Я разглажу!
ОТТИЛИЯ. Племянница! Чуть меньше пылкости, чуть больше скромности...
АЛЬБИНА. Да, тетя, я обрадовалась. И не стыжусь! Потому что скучища у нас! Один-единственный кавалер, и тот немой! Вы на моем месте еще не так бы визжали... (Глядя на портрет.) Ну, правда же, прелесть?
ФЛОРА. Это и есть принц... Пенапью?
АЛЬБИНА. А кто же еще-то? Папа, я хочу, хочу за него! И пусть тетка на меня так не смотрит!
КАРДУС. Да, хорош. По ноздрям видно — горяч, самолюбив... Но неглуп, знает, что почем. Государственный муж, одним словом.
ОТТИЛИЯ. Боже, как много можно узнать ... по ноздрям!
КАРДУС. Можно, можно, если опытным глазом... И орден к лицу ему. Высший, наверно...
АЛЬБИНА. И височки так подстрижены хорошо...
ОТТИЛИЯ. Если он и вправду женихом сюда едет, — боюсь, кое-кто может негостеприимно с ним обойтись... не дай Бог, еще дуэль затеется...
АЛЬБИНА. Намекаете на немого Патрика, тетя? Анекдот! Да, он влюблен в меня смертельно... Как придет ко мне — так обязательно с новым стихотворением в мою честь!
ФЛОРА. И у него это с самого детства!  И не ослабевает!
ОТТИЛИЯ. Я бы не хвасталась этим так бурно, Флора. Поэтам нужна не столько любовь, сколько любовная тема, повод для их серенад... Но если б он сочинил только это! К Давилю на днях привели двух молодцов, которые в кабачках распевали песенки... на слова Патрика. Вообразите, что это за песенки, если Давиль потом ходил, как туча! Канцлер, как вы знаете, не мрачнеет от пустяков...
ФЛОРА. Да он от рождения, как туча... разве нет? Или со дня женитьбы на тебе!

Оттилия вскочила из-за стола.

Да полно, Оттилия, с тобой уж и пошутить нельзя!
ОТТИЛИЯ (Крадусу). Позвольте мне удалиться, Ваше величество. Я совершенно сыта!
КРАДУС. Да зря вы, девочки, ей-богу... Цапаетесь даже в такую минуту, когда назревают события, приятный и почетный визит... Мне вот уже стук копыт мерещится...
ОТТИЛИЯ. А мне ничего не мерещится! Мне вполне ощутимо дали копытом по голове! Спасибо, сестра.

Церемонно поклонившись, Оттилия удалилась.

КРАДУС. Ай, Флора-Флора... Ну, и зачем это? Портишь родственные отношения, а страдает дело, политика! Давиль — мрачный тип, это верно, но умен же, каналья... один заменяет парламент... А главное, из-за ерунды тебя повело! Прав Канцлер — Патрику надо затянуть недоуздок, чтоб не баловал! Влюблен в мою дочь... Дуэль, видите ли, может затеять... Это ж как высоко надо о себе понимать!
АЛЬБИНА. Да нет, он рабски влюблен, он мой раб!
КРАДУС. А-а... Ну это еще куда ни шло... Тогда ты слегка затяни недоуздок, а то Канцлер хуже затянет, “бо-бо” сделает!
ФЛОРА. Нет, но какая же все-таки мерзавка Оттилия! Просто гадина.
КРАДУС. Кто об этом спорит? Но ведь не моя же она сестра... (Прислушивается.) Нет, определенно слышу копыта...

Из окна доносятся голоса. Крадус встает и подходит к окну.

Что там за шум? Капитан Удилак, с кем это вы толкуете?
ГОЛОС УДИЛАКА. Ваше величество! Тут какие-то кукольники... Привезли наследного принца... Сами они из Пенагонии, а принц — из Мухляндии... Что? Ах, нет, виноват, наоборот: принц из Пенагонии!
АЛЬБИНА. Где, где он? Покажите! (Кинулась к окну.)
КРАДУС. Такой принц ожидается, это правильно. Через неделю. А причем кукольники?
ГОЛОС УДИЛАКА. Не могу знать.
КРАДУС. Чудно... А кобыла-то, кобыла! Родилась до изобретения хомута! На ней только наследным принцам ездить!
АЛЬБИНА. А кто из них Пенапью? Я не вижу...
КРАДУС. В том-то и дело... Послать их, что ли, к Давилю? Ладно, давай их сюда, разберемся... Эй, сундук тоже прихватите!
ФЛОРА. А вдруг, действительно, принц? Альбина, детка, ты собираешься знакомиться прямо в таком виде?
КРАДУС. Нет, девочки — сперва я сам взгляну на этих бродяг, вы  ступайте. Если не врут, я дам вам знать. Такие гости, бывает, задерживаются... а чтобы досрочно... и в шутовской компании... Едва ли (Альбине, насчет портрета.) Дай-ка его сюда... чего вцепилась в копию? Сумей зацепить оригинал!

Альбина замурлыкала, показала, как хищно и нежно она будет это делать, и нехотя вышла вместе с королевой Флорой. Явился Удилак, гвардейский капитан.

УДИЛАК. Прикажете вводить, Ваше величество?
КРАДУС. А что, похож там кто-нибудь вот на этого?                   (Предъявляет портрет.)
УДИЛАК (после изучения). Частично похожи двое, Ваше величество. У одного уши такие, как тут. У второго — кадык... и опять же уши.
КРАДУС. Ага... А насекомые на них есть?
УДИЛАК. На ушах? Недопонял...
КРАДУС. На людях, балда! На одежде у них, на теле? Можно их в королевские покои вводить, бродяжек этих?
УДИЛАК. Прикажете проверить на вшивость? Всех? И принца тоже?
КРАДУС. Тьфу! Если б я не знал, что ты кавалерист, братец, я сказал бы, что слишком ты  примитивный! Ладно, давай их сюда с букашками вместе...
УДИЛАК. Слушаюсь!

По его знаку два гвардейца вносят кукольный ящик; следом идут Желтоплюш, Марта и принц Пенапью. Вид последнего жалок.

КРАДУС. Вы хотели видеть короля, господа? Вы его видите.
ЖЕЛТОПЛЮШ (низко кланяясь). Ваше величество, мы, бедные кукольники, не посмели бы вас беспокоить, если бы не одно приключение...
ПЕНАПЬЮ. Приключившееся со мной.
ЖЕЛТОПЛЮШ. Сидели мы с моей женой Мартой (Марта кланяется.) в лесу и мечтали о том, как бы нам выправить документик в полиции — знаете, на право показа наших безобидных кукольных представлений...
МАРТА. Здесь, в Абидонии...
ЖЕЛТОПЛЮШ. Давно нам сюда хотелось. Вот... сидим, значит, толкуем...
МАРТА. Невдалеке пасется наша старая лошадь Клементина...
ПЕНАПЬЮ. А я в это время мирно еду себе в карете. И насвистываю арию из “Трубадура” — знаете? (Начинает свистеть.)
КРАДУС (его передернуло.) Не знаю! (Желтоплюшу). Этой вашей Клементине лет тридцать пять?
ЖЕЛТОПЛЮШ. Тридцать четыре, Ваше величество. Какая проницательность!
КРАДУС. Цыганам продайте. И даже не торгуйтесь, она уже не стоит ничего. Итак, вы беседуете, она пасется — что дальше?
ЖЕЛТОПЛЮШ. Дальше мы услыхали выстрелы...
ПЕНАПЬЮ. Они — издалека, а я — над самым ухом! Наш кортеж остановили трое в масках! Моему телохранителю Фрикаделю приставили кинжал к горлу...
КРАДУС (скептически). Хм... я не знал, что вашему телу положен хранитель...
МАРТА. Ваше величество, это — наследный принц Пенагонии!
КРАДУС. Серьезно? Так он сказал вам? (Рассматривая то Пенапью, то портрет.) Ты был прав, капитан, разве что уши имеют сходство...
ПЕНАПЬЮ. С чем это вы сравниваете? (Заглянул.) Так и есть! Я же говорил папе... Он ужасный подхалим, этот наш академик живописи! Зачем-то приделал мне древнеримский нос... А брови? Разве у меня такие брови? Они у меня почти незаметные...
КРАДУС. Вот  и я смотрю — не сходится. Но портрет-то мне прислал сам король Пенагонии — кому же верить?
ПЕНАПЬЮ. А я говорил папе: не надо, потом у людей будет разочарование! Я понимаю, Ваше величество: в таком виде, как  я сейчас, в гости не ездят... Так это я на том дереве поободрался весь! Представляете — я вывалился из кареты и сперва пополз между конских ног, потом побежал, потом полез на дерево — они ведь стреляли, эти разбойники, они наверняка метились в меня! Никогда я не думал, что смогу залезть на такое гладкое и такое высокое дерево! Страх придал мне мужества, и я сделался, прямо, как рысь! Но костюм, конечно, пострадал очень...
КРАДУС. А куда телохранитель ваш делся?
ПЕНАПЬЮ. Да все разбежались, как зайцы! Их пятеро со мной было — и все сгинули... А может быть, кто-то в плен взят, в заложники, чтоб от папы потребовать выкуп... Если б не эти мои спасители, я до сих пор на том дереве сидел бы! Спасибо, милая Марта, спасибо, дорогой Желтоплюш... Давайте, сядем, а? У меня до сих пор стреляет в коленке...

Он подвинул кресло Марте, уселся сам. Желтоплюш тоже опустился на край стула. Король стоит. Сомнения его не рассеялись.

Ваше величество, вас не затруднит распорядиться насчет светлого пива? Ужасная жажда... Я еще на дереве подумал: вот бы светлого пива сейчас!

Помедлив и покусывая губу, Крадус подал знак капитану Удилаку — и тот наполнил из кувшина три высоких бокала. Гости пьют.

Вы очень любезны, капитан...
КРАДУС. Уши — те, это я вижу... А такую историю можно и сочинить, сочиняли и похитрее.. Документики ваши, конечно, похищены разбойничками?
ПЕНАПЬЮ (наслаждаясь пивом). Да, все забрали — и лошадей и карету...
КРАДУС. Лошадей жалко, да...
ПЕНАПЬЮ. Еще бы! Тем более, что коренным у нас был знаменитый рысак Милорд.
КРАДУС (страшно возбудился). Как? Тот самый, что обскакал три года назад моего Сапфира, на которого я поставил — совестно сказать, сколько! Этот Милорд?
ПЕНАПЬЮ. Да, этот, один у нас. Папа сильно расстроился...
КРАДУС. Я думаю! Так это не на вас охотились, Ваше высочество,  это Милорд понадобился грабителям, выследили они его... Ай, жалко, что это не мои люди! Милорд! “Папа расстроится” — говорите? Да я, потеряв такого коня, в монастырь ушел бы! Он же весь как из кости выточенный! Какая нарысь, какой аллюр, курц-галоп! Я тогда покоя лишился. Намертво ваш папа стоял: не продам, мол, ни за какие тыщи... А они бесплатно увели! Ой-ей-ей... Милорд! Слушайте, я прикажу погоню... я не смирюсь! Капитан!
УДИЛАК. Слушаю!
КРАДУС. Немедля погоню за конокрадами! Взять собак, обложить по всем правилам! В каком лесу это было?
ЖЕЛТОПЛЮШ. Что на самой границе — его еще называют Кабаний Лог.
КРАДУС. О, местечко историческое... (Удилаку.) Все поняли? Приведете мне Милорда — будете полковником!
УДИЛАК. Живота не пожалею, Ваше величество!

Забрав с собой гвардейцев, Удилак, чеканным шагом, уходит.

КРАДУС. Ну, вот... Дайте же мне вас обнять, Ваше высочество! Приезд ваш —  такая радость... Я только сейчас признал! Весь, как из черной кости... Шея — лебяжья... Ну, конечно же, какие сомнения!     (Обнимает  Пенапью.) А я только через неделю ждал! Приятным ли было путешествие? Ах, да! Чего уж тут приятного... простите. Я позову королеву, принцессу — позволите? Они сами мечтали о знакомстве...
ПЕНАПЬЮ. Я также. Но мне бы, Ваше величество, помыться, переодеться... И ногти у меня все обломаны... Я карабкался на эту страшную высоту... Мне зеленки надо...
КРАДУС. Все понял, вопросов нет!

Дергает шнурок, которым вызывают слуг. Входит МАРСЕЛЛА, маленькая служанка.

Гостя отмочить, отпарить и смазать под наблюдением главного лекаря Коклюшона. А затем облачить во все новейшее...
МАРСЕЛЛА (приседая перед Пенапью). Не угодно ли, чтобы я проводила вас?
ПЕНАПЬЮ. Мне угодно. (Крадусу.) Они у вас все такие славненькие (Желтоплюшу и Марте.) Ну, я не прощаюсь, вы же остаетесь, правда?
ЖЕЛТОПЛЮШ (кланяясь). Хотелось бы, Ваше величество.
ПЕНАПЬЮ. Еще раз — великое вам спасибо, друзья. Без вас я все еще чирикал бы там...
МАРТА. Пустяки, Ваше высочество. Каждый сделал бы это на месте моего мужа. Зато мы благодаря вам — здесь, у самого трона той страны, куда мечтали вернуться...

Кланяются — и Пенапью, сопровождаемый Марселлой, уходит. Крадус кинулся к противоположным дверям.

КРАДУС. Девочки! Живее! Аллюром!

Появились королева Флора и Альбина. Кукольники склонились перед ними.

Это он! Понятно? Он самый! Владелец Милорда... я хотел сказать — принц Пенагонии! Он был в переделке — сейчас мыться повели...
АЛЬБИНА. А это кто? Здравствуйте...
КРАДУС. А это голодранцы... словом, это неважно кто. Важно, что он — это ОН! Так что недели на подготовку у вас нет, есть час-другой. Даю вам шенкелей, ясно? Чтобы вы их дали вашим модисткам, цирюльникам и так дальше...
ФЛОРА. Ты сказал — владелец Милорда? Какого Милорда?
КРАДУС. Матушка, о чем с тобой толковать, если тебе не известно имя лучшего жеребца в мире?! Ступайте обе, а то принц будет готов, а вы —  в капотах...

Альбина любопытно заглянула в кукольный ящик, вынула одну марионетку.

АЛЬБИНА. Смотрите, это же наша Таблетка!
КРАДУС. Кто-кто?
АЛЬБИНА. Ну, фрейлина Ирритаблия. Цапля с кружевным зонтиком — кто же, как не она?
КРАДУС. Хм... в самом деле. Это любопытно.
АЛЬБИНА. Нет, пускай скажут — откуда они знают Таблетку!
МАРТА. Мы? Нет, Ваше величество, мы не имеем чести...
КРАДУС. Наверно, кукольники из разных балаганов одалживаются друг у друга... срисовывают, а? Потому что первого автора я помню отлично...
ФЛОРА. Это был любимец Анри Второго!
КРАДУС (заторопился). Да-да-да... И звали его — Жан-Жак Веснушка. Мерси, вы обе очень помогли нам, а теперь оставьте нас с господами арлекинами...

Флора и Альбина удаляются к себе. Крадус вынимает из ящика одну куклу за другой.

Если я не ослышался — Коломбина сказала, что вы мечтали вернуться в Абидонию. “Вернуться” — так было сказано?
ЖЕЛТОПЛЮШ. Кажется. Но она не Коломбина, Ваше величество — ее Мартой зовут...
КРАДУС. Марта? Очень приятно... А вот это — я!

Он вытащил и предъявил куклу, в которой смешно и ядовито схвачено сходство с ним самим.

ЖЕЛТОПЛЮШ (бледнея). Как вы? Почему? Нет, Ваше величество? Марионетка без короны, и намека нет на корону... И называется она — полковник Хряк...
КРАДУС. Так точно. Это меня так изобразил и так обозвал Жан-Жак Веснушка... проказник, а?!  Я ведь был кавалерийским полковником до коронации — небось, знаете? Потому и шпоры у вашего Хряка! Сценки с ним очень веселили покойного короля... Во всю шла потеха над министрами некоторыми... сановниками... но больше всего надо мной! На этой потехе шут Жан-Жак немалую карьеру сделал тогда... Кто он вам — родственник? Я спрашиваю: кто вам  Жан-Жак Веснушка?
ЖЕЛТОПЛЮШ (поколебавшись секунду, он точно выпустил весь воздух из легких). Отец, Ваше величество.
КРАДУС. Да ну? Вот люблю честных и смелых. “Отец” — и  все. Не нашему рысаку двоюродный ишак, а именно отец. Значит, вы занимались почтенным ремеслом вашего батюшки на чужбине? А теперь надумали делать это здесь? Кстати, где он вечный покой-то нашел? На каком-то... Тазобедренном  острове... или я путаю?
ЖЕЛТОПЛЮШ. На острове Берцовой Кости...
МАРТА. Но мы играем не ту пьесу, Ваше величество!
ЖЕЛТОПЛЮШ. Мы совсем безобидную играем... извольте сами убедиться...
МАРТА. Неужто, Ваше величество, мы притащили бы эту куклу во дворец, если бы знали, что она... это вы? Он малолетком был тогда, что он мог понимать?
ЖЕЛТОПЛЮШ. У нас теперь коротенькие веселые сценки... совсем ни для кого не обидные, клянусь! И вон та кукла даже сейчас развеселила вашу дочь...
КРАДУС. Она Таблетку не любит. То есть виконтессу Ирритаблию.
МАРТА. А если принять во внимание, что муж мой спас и привез вам такую персону...
КРАДУС. Это смягчает, да. Вообще смягчить меня — раз плюнуть. Я отходчивый, ничуть не злопамятный и очень сентиментальный — все говорят. Поэтому не сужу никого. Судит у нас Канцлер. Только придется, ребятки, потерпеть, пока у него дойдут руки. Это не голова, а палата лордов, но рук не хватает: надо бы сто, а него две! Теперь вот что: вас в одну... комнату  ожидания или в разные? Вы в самом деле муж и жена?
МАРТА. Мы повенчаны, Ваше величество.
КРАДУС. Это хорошо, а то одеял не хватает. Выписку из церковной книги предъявите надзирателю...
ЖЕЛТОПЛЮШ. Премного благодарен вам... (Марте.) Пословицу я такую слыхал: за что боролись, на то и напоролись!

Крадус дернул шнурок звонка, вызывая стражу (таких шнуров два: другой — для вызова слуг).

Сами по своей охоте пришли...
МАРТА. Прости меня, дурочку, Желтоплюш: моя ведь была идея! Ты только не раскисай, милый, только держись... Ваше величество, а лошадь нашу покормят, поставят на ночлег?
КРАДУС. Хороший вопрос, Коломбина, он делает вам честь. Уважат старушку вашу. Не потому, что старуха, а потому что знают, до чего я сентиментальный.

Явились два гвардейца.

Проводите артистов вниз. Скажете: они ждут приема у Канцлера, там поймут. До свидания, друзья...

И он потерял бы интерес к ним, но Желтоплюш, прощаясь со своими куклами, спел, хотя гвардейцы уже понукали его...

ЖЕЛТОПЛЮШ. Право, неважно,
Что театр бумажный —
Это безобманный сюжет!

Там шутки опасны,
Там слезы напрасны,
Там добрых волшебников нет...

Желтоплюша и Марту уводят. Крадус дергает шнур другого звонка. Входит Марселла.

КРАДУС. Ну как наш гость? Нежится в ванне?
МАРСЕЛЛА. Да, Ваше величество.
КРАДУС. Дать ему мой купальный халат. Тот, где павлин на спине. Теперь вот что, Клотильдочка..
МАРСЕЛЛА. Если позволите, Ваше величество, я — Марселла.
КРАДУС. Ну? Вечно я путаю вас... да-да, ты — меньше. Итак, Марселла, все, что содержится в этом ящике, бросишь в печь. И проследишь, чтобы сгорело дотла. Сам ящик разломаешь и тоже в огонь. И один на один с печкой — чтоб никого вокруг...
МАРСЕЛЛА. Я поняла, Ваше  величество.
КРАДУС. Вот так. А чтоб язычок твой не чесался на эту тему — вот тебе два серебрянных брумса (дает ей две монетки). А то — знаешь ведь: Канцлер не выносит болтливых, делает им “бо-бо” и “чик-чик”! Даже таким маленьким. Слушай, ты, наверное, не ешь овсяную кашу? Вот лошади — они почему большие? От овса. Для роста — самое то! Ешь, ешь овсянку, сам король ест овсянку... и сейчас бы тарелочку выкушал, да некогда! (Уходит.)

Марселла в испуге смотрит ему вслед, затем склоняется над  ящиком...



КАРТИНА ВТОРАЯ

Наверху, в комнате Патрика, которая выглядит, как бедная студенческая келья. Над столом большой портрет принцессы Альбины, а у изголовья кровати приколота к стене картонная кукла, чем-то напоминающая самого хозяина. Патрик сейчас лежит одетый, и хотя глаза его открыты, совсем не реагирует на стук в дверь, вслед за которым нерешительно входит Марселла.

МАРСЕЛЛА. Ваша милость!

Он даже не шевельнулся.

Ваша милость, я помешала? Вы просто так лежите или вы работаете? Глаза, я смотрю, открыты, в руках ни книжки, ни пера... Думаете, да? (Его неподвижность испугала ее.) Патрик!

Только теперь он приподнялся. Показал, что мысли его были где-то далеко, улыбается смущенно и  покаянно.

Вспомнили что-нибудь? Или опять стихи сочиняли ей? (Указала на портрет Альбины.)

Он кивает, затем отрицает, не поймешь, угадала ли она.

А я по делу к вам. Только вам могу рассказать. И потому что вы не разболтаете, и потому, что вы... — это вы. Только сначала я должна разглядеть эту вашу куклу — позволите?

Он удивлен, но позволяет.

Тыщу раз я видела, но тогда я не так смотрела... (Кукле). Порыжел ты весь от времени... Нет, оттуда он, бьюсь об заклад, что оттуда, из этого ящика! Это ж видно — из такой же бумаги, цветной и золоченой... Я крест поцелую, что одни руки делали — их и вот этого!

Он показывает, что не может ее понять.

Сейчас, Ваша милость. Значит, вызвал меня Его величество... То есть не меня, а вообще служанку. Клотильда заболела, ну, прихожу я... Показывает мне какой-то ящик и велит сжечь все, что в нем есть. И чтоб никому ни слова. А я —  нарушаю, видите... Потому что оказались там куклы! Такие же, как этот... я хочу сказать — вроде как родня этому вашему...

Видно, что на Патрика это произвело впечатление.

Ну, кто я такая, чтоб ослушаться короля? Жалко, конечно... они занятные такие... Печка не дымила, вроде, а жалость эта хуже дыма ела мне глаза! А над некоторыми куклами, я, наоборот, хохотала: уж очень похожи на господ, которые ходят к Его величеству и господину Канцлеру... Сижу у печки и то смеюсь, то плачу, представляете? Обиднее всего за кукольников, конечно. За хозяев этого ящика. Ой, дурочка я, надо ж было начинать с этого! Кукольников в подвал посадили! Да, ваша милость. Сама видела, как вели...

Патрик взволнован: явно требует подробностей.

Все расскажу, не волнуйтесь. Молодые. Он и она. Прозвищ их не знаю, не слышала. А только ящик с ними был, привезли на старой-престарой лошади. Вместе с гостем, а он почетным оказался: наследный принц какой-то страны... Хотя доставили его в страхолюдном виде: будто этим принцем, извините, полы  натирали... Вот теперь отмывают-отстирывают, а кукольников — в подвал. Все. Ничего больше не знаю. Только, по-моему, надо нам этого (кивнула на куклу) сударя в укромное место прибрать, опасно ему тут: вдруг он из той компании? Его величество заходит к вам иногда?

Решительно-отрицательный жест Патрика.

Никогда? Зато Ее величество заходит, знаю. Мне в первый день службы сказали, что это она вас приютила тут, хотя кое-кто смотрел на это косо...

Патрик подтверждает эту версию.

Шесть лет вам было тогда?

Но Патрик показал четыре пальца.

А принцесса Альбина? Она в зыбке тогда была? А теперь она навещает вас, я думаю? Хотя бы для того, чтобы порадоваться новым стихам, для нее сочиненным? Порадоваться и погордиться...

Мрачно усмехнувшись, Патрик отводит это предположение и глядит изучающе на ту, которая демонстративно счастлива на большом портрете над столом.

Да я знаю это все, сударь! Вы никогда не жалуетесь, а я вот знаю, в чем горе ваше. Сказать? В том, что принцесса не понимает разговор ваших глаз... А он легче легкого... если сперва ваше  сердце понять. Стихи она прочтет, тщеславие свое потешит — и в шкатулку. Они у нее — вроде как из книжки списанные, отдельные от вас... Вот если бы мне такое писали... я не знаю...

Сказав это, она испугалась, что выдала себя, Патрик погладил ее по голове. А потом, вдруг заметался между портретом Альбины и куклой; пальцами показывает тюремную решетку.

Да не волнуйтесь вы так — я все понимаю: хотите просить принцессу, чтобы она заступилась за кукольников, да? А как вы ей все объясните? На бумаге, что ли?

Патрик берет за руку Марселлу: они пойдут вместе.

Ну. хорошо, вместе. Значит, я переводчик ваш — так? Могу, отчего же... пусть переводчик... А про свои чувства к ней будете говорить? Не будете? Тогда — запросто! Только вот что, ваша милость: сейчас идти не советую. Принцесса Альбина занята очень. Я ведь сказала вам: у них гость, наследный принц... Все готовятся к торжественному приему. От вашей принцессы только что ушли два ювелира... А пока она занималась с ними, украшения подбирала, четыре портнихи все поправляли на ней... Вряд ли эти кукольные дела она сейчас примет близко к сердцу...

Патрик проницательно глянул на Марселлу, затем на портрет и сделал короткий, зачеркивающий что-то жест.

Я? Плохо о ней думаю? Да разве я смею плохо думать об Ее высочестве? И какая разница, что думает служанка, если она учтивая и работящая?..

Пауза. Патрик показал усики, шпагу, обручальное кольцо — все условно.

Гость этот? Да не бравый и не статный. Красоты никакой я не разглядела — может, потому что грязный он очень был... в смоле или еще в чем-то... А женат или нет — откуда мне знать?

                    Они вздохнули, потом Марселла спросила:

Сударь, а почему он руку так держит? Ваш бумажный... этот? Как будто чем-то любуется... а в руке — ничего...

Патрик пальцем нарисовал в воздухе цветок на стебле.

Цветок у него был?

Он снял куклу со стены, разгладил свернувшийся в трубочку край плаща — оказалось,  что плащ исписан стихами.

Ой, а буковки-то мелкие... Надо же, на плаще — стихи... Мне бы и в голову не пришло... (Читает.)
Это роза моя — откровенности Муза!
Кто втянул в себя тонкий ее аромат, —
Кривду прочь оттолкнет, точно это медуза,
В правду смело нырнет, благодатью объят.

Против выгод своих и себе же на диво,
Словно Богу давая полнейший отчет,
Все что было и есть, он признает правдиво,
И ни капли вранья с языка не стечет!

О, так роза не простая была... Эти стихи я потом выучу. Кто понюхал, значит, розу — тот все свои грешки и задние мысли выбалтывал? Здорово... (Она трет себе лоб, вспоминая что-то.) Ваша милость! Был там бутон какой-то! В том кукольном ящике! Только совсем засохший... вот-вот рассыплется. Я почему вспомнила? Когда я швыряла в огонь куклу, очень похожую — я извиняюсь, конечно! — на нашего Канцлера, у меня из-под руки что-то упало в ведро... знаете, в котором кочергу остужают... Гляжу, а это цветок, мертвый уже... А сейчас я думаю: не может ли быть, что тот самый?

Патрик улыбнулся, пожал плечами.

Нет, я понимаю, что это сказка, что розе присочинили такую силу волшебную... А все ж я ее тогда не выкину... хотя бы из уважения, да? Раз такие стихи...

Патрик встал и решительно взял Марселлу за руку: надо идти, они обязаны!

Куда, зачем? Говорю же вам, сударь: она занята, ваша принцесса, не до нас ей...Там уже мог начаться торжественный обед в честь этого гостя! Тогда с ней одной не поговорить... Как «все равно»? При всех будете? В уме ли вы, ваша милость? И себя, и меня погубите; если я с самим Канцлером буду дело иметь!

Патрик озадачился, подумал... И остался тверд в своем решении: идем, мол, ничего не бойся.

Но я вам ничего не рассказывала, помните!

Патрик прикладывает руку к сердцу: она может рассчитывать на него.

Погодите... надо сперва Поэта вашего спрятать!

Куклу Поэта Марселла сует под кровать, за сундучок.

Я по дороге загляну на кухню, ладно? Пока не опорожнили то ведро... Если цветок еще там — сберегу... Ох, сударь, что-то боязно мне за вас: не такой у вас теперь вид, чтобы с королями да с канцлерами разговаривать! Одно только утешение — что вы не болтливы...

             Патрик засмеялся и потащил Марселлу за собой.
 
КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Верхний этаж. где только что была келья Патрика, преобразуется в галерею. Здесь усядутся музыканты, трио или квартет, чья игра должна услаждать участников торжественного обеда. Все готово: внизу накрыт длинный стол и вдоль него ходит сам Крадус, проверяя, не забыто ли что-нибудь.

Входит Оттилия, протягивает королю бумаги.

ОТТИЛИЯ. Вот ваша речь, дорогой свояк — Давиль только что закончил ее. Но самого его не ждите: увы, Канцлера за столом не будет...
КРАДУС. Почему?! Ну, ребята, это уже свинство!.. О чем я буду говорить с этим принцем? Как я понял, он не лошадник, хотя и ездил на самом Милорде... Нет, без Канцлера нельзя. Скажи ему: я обижусь, и все пойдет к черту.
ОТТИЛИЯ. Да насморк у него, сильнейший насморк! Не простудный — аллергический...
КРАДУС. Ох, эти законники ученые.. мозги сырокопченые. Насморк у них — и тот какой-то юридический! Проверь-ка стол, Оттилия: может чего не доглядели? (Читает бумаги.) «Восхищенная молва донесла”... так... так... так... «с Аполлоном, во славу которого...» Аполлон — это кто?
ОТТИЛИЯ. Бог. Покровитель муз.
КРАДУС. Ну, допустим... Тут факты проверенные? Откуда взяты?
ОТТИЛИЯ. Из пенагонской энциклопедии. Не из головы же.

Входят королева Флора и принцесса  Альбина, наряженные на пределе доступной им изысканности.

ФЛОРА. А вот и мы!
АЛЬБИНА. Ну как — съедобны?
КРАДУС. Шикарно... Скажи ты, Оттилия! По-моему, пенагонец должен дрогнуть, а? От холки до копыт — ажур полнейший...
ОТТИЛИЯ. Во сколько обошлась казне, выражаясь по-королевски, эта “сбруя”?
ФЛОРА. Мы не купцы, мы не подсчитывали.
КРАДУС. Девочки. девочки! Когда прием на таком уровне, лягаться нельзя: неловко же перед заграницей... соображать надо! А ну-ка, помиритесь! Оп-ля! Флора, за завтраком ты первая начала... Ну?
ФЛОРА. Да? Не помню уже... Прими, сестра, мои извинения...
ОТТИЛИЯ. Не за что, дорогая. Да и кто я такая, чтобы сметь обижаться на королеву?

Обмен формальными поцелуями.

КРАДУС. Вот уже легче... Но Канцлера не будет, знаете? Вся дипломатия на мне одном! Вообразите, девочки, у нашего  Давиля алгебраический насморк!
ОТТИЛИЯ. Аллергический!
КРАДУС. Именно. Он, небось, обчихал всю Пенагонскую энциклопедию.И вычитал там, что наш гость может пиликать и дудеть на... (глядя в листки) на двадцати трех инструментах! И к тому же, он еще и балерун знаменитый!
ФЛОРА . Танцовщик?
КРАДУС. Вот-вот. Чем будем крыть такие козыри? Какой талант у Альбины? Девочка изловчилась родиться от меня! На королевском ложе! Я всегда считал: с нее и довольно...
АЛЬБИНА. А ты вели написать в нашей энциклопедии, что я... сейчас, дай подумать... что я знаю восемнадцать иностранных языков! Кто будет проверять? И скромненько: на пять штук меньше, чем у него инструментов...
КРАДУС. А что? Дельно... Сейчас впишем в речь! (Оттилии.) Свояченица, ты разборчивей нацарапаешь, помоги...
ФЛОРА. И долго вы будете мухлевать? Когда же за стол? Министры с женами уже полчаса ходят взад-вперед по коридору...
КРАДУС. Дышло им в глотку! Им всем приглашение отменяется. Сходи, Флора, передай...
АЛЬБИНА Почему это? А гость?
ОТТИЛИЯ. Выражаясь по-королевски — “вожжа под хвост попала”?
КРАДУС. Гость, гость попросил, чтобы все было по-семейному, без церемоний, без придворных и знати... Его и дома от них мутит, так я понял. А визит, тем более, неофициальный, принц без сопровождающих к нам попал... ну и от нас посторонних не надо. Закуска вся пусть остается, а лишние тарелки — долой.
ОТТИЛИЯ. Мне, может быть, удалиться?
КРАДУС. Тилька, не морочь голову! Она у меня и так кругом идет... Я же мысленно в погоне за конокрадами участвую... Было б можно — я бы весь был там! Да еще твой Давиль не явился... С чего вдруг у него этот аллигаторский насморк?
ОТТИЛИЯ. Аллергический! От персиков. Писал Закон против воспоминаний и съел блюдо персиков. Забыл, что они с детства ему вредны!
ФЛОРА. Крадус, а ты будешь читать речь? Но если все по-семейному, это глупо — достать вдруг бумагу и...
ОТТИЛИЯ. Значит, Канцлер писал зря?! У него течет из носа и глаз, как из водопровода, а он писал! Он прервал работу над Законом, которую ставит сейчас превыше всего!
КРАДУС. Прочту, прочту... А то, если я начну от себя говорить, меня обязательно отнесет к лошадям... к ихнему красавцу Милорду...
ОТТИЛИЯ. Не “ихнему”, а “их”!
АЛЬБИНА. Ну, скоро уже или нет? Я позвоню, чтобы его уже ввели, — можно?

Но в этот момент входит сановного вида ДВОРЕЦКИЙ.

ДВОРЕЦКИЙ. Его высочество принц Пенапью!
КРАДУС. Зови, ждем! А всем этим в коридоре — скажи: до другого раза, мол. Еще наобедаются за счет казны! Дочка... ну как ты — в седле?
АЛЬБИНА. Не знаю... боязно вообще-то!
КРАДУС. Положись на Бога и на меня!

Появился принц Пенапью, которому в первую секунду не повезло: он хотел сделать грациозный общий поклон, но переборщил, видимо, в этой грации и ... растянулся на ковре!
Все вскрикнули.

ПЕНАПЬЮ (лежа). Это из-за башмаков. Здесь мне дали на два номера больше... Сказали: зато с ноги Его величества...

Сел на ковре, жестом отклоняя помощь.

Не пугайтесь, тут у вас мягко падать и чистенько... С того дерева было бы гораздо хуже! Что я утром пережил на том дереве, господа, — это ни в сказке сказать, ни пером...

Взор Пенапью, устремившись кверху, встретил там взгляд немого Патрика, только что появившегося на галерее...

Конец первого действия


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Торжественный обед в честь высокого гостя уже шел своим чередом, когда Пенапью встал, чтобы произнести тост.
Музыка на галерее сразу смолкла.

ПЕНАПЬЮ. Ваши величества... и вы, Ваше высочество... и вы, Ваша светлость... Простите, если можно, мою неловкую просьбу, чтобы все эти церемонии были потом, завтра, или, лучше, послезавтра... Ужас, как неудобно, что всем этим господам было сказано...
КРАДУС. Пусть вас это нисколько не беспокоит, Ваше высочество.
ФЛОРА. Напротив, нам именно приятно, что вышло так по-семейному!
ПЕНАПЬЮ. Это —  да, но ведь министры и военные господа, и фрейлины — они тоже, наверно, покушали бы охотно...
АЛЬБИНА. Нет, принц, они у нас сытые. Честное слово.
ПЕНАПЬЮ. И все же, принцесса, из-за меня им как курам сказали: кыш... Неприятный момент, что и говорить. Но слишком их много, правда... А я еще не совсем пришел в себя после того приключения... сильная все-таки встряска... а они смотрят так любопытно... и те, кто уже знает подробности, смеются, наверное про себя...
АЛЬБИНА. Но если вы не любите публичности — как же тогда вы в королевском балете выступали?
ПЕНАПЬЮ. О, принцесса! Вот вам и пример: вы спрашиваете, а в душе смеетесь... да?
АЛЬБИНА. Я? Над чем же?
ПЕНАПЬЮ. Было над чем, было. Но это один раз было... в первый и последний раз в жизни. И в зале сидели только папа с мамой. А вы, наверно, прочитали в нашей энциклопедии, что был громадный успех? Нет, Ваше высочество. Это я только так, попробовал... уж очень мама хотела... Позвольте, а для чего я встал... вы не помните?
КРАДУС. Я так понял, что у вас был тост?
ПЕНАПЬЮ. Правильно! Просто я сбился. Я начну сначала — можно?
ФЛОРА. Не стесняйтесь вы нас, пожалуйста! Крадус, я не видела ничего подобного... Сколько вам лет, принц?
ПЕНАПЬЮ. Семьдесят два... Фу, черт, я хотел сказать — двадцать семь. Двадцать семь и пять.
АЛЬБИНА. Как это «и пять»? Чего пять?
ПЕНАПЬЮ. Месяцев. Так вот, господа, пока я помню начало тоста, я скажу, чтобы скорее сесть... а то коленка у меня... Но не в коленке дело. Дело в том, что на абидонской земле я в первый раз. А ведь она родина моей матушки! Но не только поэтому пенагонцы чувствуют к вам симпатию. Маленький пример: в наших ресторанах одно из самых аппетитных блюд — «котлеты по-абидонски»... Из-за них мы даже держим кое-где поваров вашей национальности, у них котлеты получаются особенно сочные... А в прошлом году, господа, у нас тысячи людей как бы сроднились с вами... дышали, можно сказать, в унисон: была эпидемия вашего абидонского гриппа...
И еще фактик. В последнее время наша молодежь увлекается песенками на стихи одного вашего поэта! Вот только фамилию надо будет уточнить... И если здесь он в почете, тогда и у нас эти песенки будут считаться не нарушением общественного спокойствия, а, наоборот, — вкладом в пенагоно-абидонскую дружбу... Сам я слыхал их через окно... пели с улицы... я хотел к себе зазвать этих певцов, но их уже повели... Я только чуть-чуть запомнил:
Напевает.
Луч заглянет в темницу узника,
Ля-ля-ляля ... сухие рты,
Ля-ля-ля... ля-ляля... музыка
Если нас не покинешь ты...

Уже первые строчки заставили Патрика нервно подняться там, на галерее, где этой его реакции никто внизу не заметил.

Вот. Извините меня за сумбур... А за что же нам чокнуться? Ну, за дружбу, конечно... за здоровье вашей семьи и за то, чтобы мы чаще встречались — то у нас, то у вас... Виват.

Все чокаются. Музыканты сочли уместным исполнить нечто бравурное и коротенькое. Для ответного слова встал Крадус, вытащил листочки, исписанные трудолюбивым Канцлером и пугающие своим количеством Альбину.

АЛЬБИНА. Папа, только не все, да? Если подряд, все уснут!
ОТТИЛИЯ. Девочка, сейчас он не папа, сейчас он король при исполнении...
АЛЬБИНА. А танцевать когда?
КРАДУС. Оттилия, а может, передадим это гостю — он пролистает перед сном, а? Во, видали, какой взгляд! Ладно... зачту. “Ваше высочество! Наш далекий и одновременно близкий пенагонский друг! Абидонцы чтут вашего родителя и вас как славных государственных мужей, мудрых в политике и приятных в обхождении, знающих, как делаются дела, и любящих посидеть за столом переговоров”. (Мычит, пропуская какие-то фразы.) “Абидонцы, даже не бывавшие никогда в Пенагонии, любят вашу страну, ее живописную природу, ее добросовестных мастеров-умельцев...” (Отрываясь от текста.) Вот это точно, это без лести, Ваше высочество. Взять к примеру, шорников ваших — молодцы! Лучшие седла у меня — из Пенагонии! А стремена ваши? Так сработаны, что даже мертвый, ты стремя не потеряешь!..
ФЛОРА. Крадус!
КРАДУС. Виноват (дочитывает страницу) “... парфюмеров, кожевников, ткачей, чьи изделия, поступающие к нашему королевскому двору, всегда радуют нас”. Это факт, это он не соврал... (Взял следующий листок.) “Между тем в беседах многих людей, а также вздохах, насвистывании, в самом их молчании ясно слышится меланхолия. Эти люди влюблены в свои воспоминания о прошлом, когда им жилось...”
АЛЬБИНА. Что ты читаешь, пап?
КРАДУС. Что написано!.. “... о прошлом, когда им жилось якобы интереснее, чем теперь. Такие воспоминания подразумевают, будто в королевстве якобы царит скука...”
ОТТИЛИЯ. Ваше величество, Альбина права: это другое...
ФЛОРА. Насвистывать нельзя? Я не поняла ничего...
КРАДУС. Оттилия, а кто мне подсунул это “другое”? Простите, Ваше высочество — по вине моих помощников тут затесался листок из проекта нашего нового Закона...
ПЕНАПЬЮ. Интересный какой закон. Я правильно понял — про людей, которые насвистывают что-то печальное и вспоминают? А когда вы примете Закон, они повеселеют?
ОТТИЛИЯ. Муж считает, что — поголовно.
АЛЬБИНА. А можно нам с принцем без Закона повеселиться? Танцы — скоро уже? Да, тетя, да, я такая: от политики быстро устаю. И хочу музыку!

В нетерпении дает знак музыкантам — и начинается, допустим, менуэт...

ПЕНАПЬЮ. Нет, а я все-таки не понял: как именно этот Закон развеселит ваших подданных? Вот принцесса права, музыка это может, она может все, это моя главная слабость, болезнь моей души. Когда про музыку заходит речь, я все забываю... Вот и сейчас... про что я говорил? Ах, да, про Закон! Если он так хорош — я ведь и у нас его предложу... У нас многие впадают в меланхолию, я первый впадаю...
КРАДУС. А мы на что? Мы вас вытащим! Так за что пьем-то?
ПЕНАПЬЮ. Я за королеву хотел бы...

Крадус выразительно показывает музыкантам: повеселей, больше жизни! Лишняя фигура там, наверху, несколько озадачила короля, но сейчас, некогда отвлекаться на это.

ФЛОРА. Принц, вы мне безумно понравились! Я сразу приняла вас в свое сердце!
АЛЬБИНА. Ну, а я пока не скажу так... хотя бы потому, что принц ничего еще не сказал обо мне. Мамочка, за тебя!

Чокаются все. Затем отправляются танцевать — Крадус с Оттилией, а Пенапью — с Флорой. Немного погодя гостю будет подсказано, что следовало пригласить принцессу, он  поспешит загладить промах... Поздно! — теперь Альбина уже не в настроении.

Оставим их в тени — пусть световой луч перенесет наше внимание наверх, где только что появилась Марселла, она принесла Патрику графин с золотистой жидкостью

МАРСЕЛЛА. Они едят и пьют, а вы, незваный, должны слюнки глотать? Вот вам сок апельсиновый с кексом.

Он погладил ее руку, потом показывает вниз и тут же на свой воротник, плечи...

Что? Принцесса с открытыми плечами? Ничего особенного, такая, значит, мода — ей виднее... Ну, а зачем смотрите, раз вам больно? Да, да, она желает ему понравиться... для того и цирюльник над ней старался, и портнихи... Все ясно и понятно, кроме одного: вы, сударь, тут зачем? Для какой радости? Идемте-ка... Нет? Ну, как вам будет угодно... (Он поискал что-то в карманах.) Что нужно? Перо и бумагу? Прямо с натуры сочинять будете? Принесу, ладно. А знаете, ваша милость, та роза-то уцелела, спасла я ее... Она, оказывается, голубая! А про кукольников — не говорили они?

Патрик покачал головой.

Ну да: больше им и говорить не о чем...

Марселла ушла. Патрик, оставаясь на своем наблюдательном посту, тянет сок. Затолье внизу освещается ярче.

ФЛОРА. По-моему, принц, вы чем-то огорчены...
ПЕНАПЬЮ. Я? Нет... Я хотел предложить тост за своих спасителей... И кстати узнать, где они сейчас?
КРАДУС. Полно, Ваше высочество: вы им неплохо заплатили, как показал обыск — ну и будет с них. Смотрите-ка: рядом с вами принцесса пригорюнилась — за нее не хотите выпить?
АЛЬБИНА. Папа, ну кто просил тебя? Гость свободен, в конце концов.
ПЕНАПЬЮ. Нет-нет, ваш папа прав: я неуклюж и бестактен... (Поднимает бокал.) За вас, только за вас! Желаю вам, принцесса, огромной любви и огромного счастья... с хорошим человеком.

Пьет в результате один. Пауза.

Господа, у меня давно на языке вопрос вертится: тот человек наверху — кто это?
ФЛОРА. Где? Я, знаете, близорука, но сама мысль об очках угнетает...
АЛЬБИНА. Да Патрик там, Патрик.
ФЛОРА. О, так это мой воспитанник. Можно даже сказать — приемный сын.
АЛЬБИНА. Как это?! Нельзя так сказать! И незачем! Твоему приемному сыну я была бы сестрой? Ну и зачем это мне? Нет уж, Патрик — мой поклонник. Патрик, добрый вечер!

Патрик кланяется всем.

Что это ты следишь оттуда, как коршун? (Пенапью, негромко.) Ревнует меня дико.
ПЕНАПЬЮ. К кому?
АЛЬБИНА. Возле меня сидите вы... стало быть, к вам.
ПЕНАПЬЮ. Так пускай он спустится и сядет на это место... если оно его. Зачем же огорчать?

Входит Дворецкий.

ДВОРЕЦКИЙ. Ваше величество! Капитан Удилак со срочным докладом.
КРАДУС. Наконец-то! Давай сюда! Тпррру!.. Нет, не надо. Лучше я туда. Девочки, не давайте гостю скучать! (Выходит вместе с Дворецким.)
АЛЬБИНА. Ну все, пойду-ка и я к себе... что-то голова разболелась.
ФЛОРА. Сиди. Нас и так — раз-два и обчелся... Принц, а вы не беспокойтесь за нашего Патрика; там он сидит или тут — все едино: Патрик немой.
ПЕНАПЬЮ. Бедняга... Совсем? От рождения?
ОТТИЛИЯ. Почти. Но это опять воспоминания, ну их... Нет, принц, не зря муж хочет облегчить нашу память. От перегруженной памяти идет вся хандра! Возьмите энергичную молодежь — почему она энергичная? Ей нечего особенно помнить, вот она  и не раскисает! Киснут и хандрят только те, кто вечерами шевелит  золу давно минувших событий.. По просьбе мужа этим вопросом занялись наши медики... Они уже доказали, что забвение, которое дарит людям склероз, — это благодеяние природы. Оно омолаживает организм, если разобраться. Да! Старик, хорошенько забывший то, что видел и знал, — снова дитя! И он счастливее тех, кто скрипит под тяжестью своих воспоминаний! Не правда ли — выходит, что пересадить им всем склероз было бы благом?
ПЕНАПЬЮ. А если Канцлер начнет с облегчения своей собственной памяти, и у него это получится?.. Тогда ведь однажды утром он может спросить: ”А кто вы такая, сударыня? Кто-кто? Жена? Чья жена? Да разве я женат? Неправда, я еще холостой и... энергичный!” Вот. И прогонит... а? А зато его величество сможет сказать, что не помнит, когда он такого Канцлера назначал!..
ФЛОРА. Принц, я шлю вам воздушный поцелуй и самый лучший кусок кулебяки!
АЛЬБИНА. Все! Объелись мы политикой, предлагаю тост за любовь! Ничего увлекательнее все-таки не придумано пока. Патрик, милый, как ты там? Шел бы сюда, в самом деле... Нет ли у тебя в кармане новых стихов для меня? Наверняка ведь есть, но не хочешь при людях, да? И напрасно. Твоя страсть ко мне красива! Да-да, Патрик, она красива, ее даже грешно скрывать, для некоторых она может быть поучительна...

Говоря это, она со своим бокалом забралась к Патрику наверх, чокнулась с ним, попробовала соку из его графина.

О, да ты просто испепеляешь меня взглядом! Хочешь, чтоб я сгорела! Смилуйся, Патрик... за что так? За то, что принц Пенапью слегка ухаживает за мной и мне это не неприятно? Но это так невинно пока... ты уж дозволь, а? (Смеется.)
ПЕНАПЬЮ. Но я... Ваше высочество, я...
АЛЬБИНА. Что такое? Оправдываться будете? Фу, принц! Достоинство прежде всего! Да вы почти и ни при чем — просто Патрик сердится, что я надела такое открытое платье... А я — без всякой задней мысли, просто мне жарко... (Сквозь приступ хохота.) Не могла же я знать, что наш гость так воспламенится!

У  Пенапью растерянный вид, вымученная улыбка.

ФЛОРА. Ты остановилась бы, доченька... всему есть мера!
ОТТИЛИЯ. Где там? Границы приличий, уроки хорошего тона — все забыто...
АЛЬБИНА (спускаясь по лестнице). А я, тетушка, — та самая “энергичная молодежь, которая оттого и энергичная, что ей нечего особенно помнить”! Какие все ханжи, господи... Весь вечер, принц, мама и тетя следят за моим бокалом... и за вашей рукой! Когда вы накрыли мою руку своей...
ПЕНАПЬЮ. Я?
АЛЬБИНА. Вы, вы! — тетя почему-то позеленела, а мать зарделась вся! Как будто в этом что-то особенное... (к Пенапью, тихо) Да не шарахайтесь вы... мне просто скучно до чертиков, помогите мне... можете вы сгодиться хоть на что-нибудь?!

Входит Крадус. Он переполнен ликованием, которое с трудом сдерживает. Он потирает руки, чмокает губами, хлопает себя себя по ляжкам.

КРАДУС. Я задержался, ваше величество — виноват: дельце неотложное было... О чем без меня шла речь? Надеюсь, Оттилия — не про этот... как его... не про акробатический насморк?

Ущипнул ее.

ОТТИЛИЯ. Аллерги... О, боже! Вы ущипнули меня... Да как сильно!
КРАДУС. Любя. Будет синяк — я сам объясню Канцлеру, что это от меня... вместо ордена! Девочки, да вы кислые почему-то?  Уж не помешал ли я?
АЛЬБИНА (сухо). Только нам с принцем... но ничего, мы потерпим.
КРАДУС. Что? Вы двое... ага, ясно. Нет, лично я детям не помеха... А вы, дамы?  Накушались? Выходите. Пошли, пошли, — пусть поворкуют свободно... Зато я вам новость скажу расчудесную! А может, и покажу...

Выводит Флору и Оттилию. Музыканты заиграли нечто томное.

АЛЬБИНА. Так что, принц — не нравлюсь я вам? Только честно! И не косите глазом на галерею... Ну?
ПЕНАПЬЮ. Я не косю... Нравитесь...
АЛЬБИНА. Почему же вы такой нерешительный?
ПЕНАПЬЮ. Что верно, то верно. Извините, принцесса. Может быть, все дело в коленке. Понимаете, утром, спасаясь от разбойников, я так неудачно ушиб ее... и она меня до сих пор отвлекает...
АЛЬБИНА. Допустим. Я не привыкла зависеть от чьей-то коленки, но ладно, потерплю, пока она пройдет у вас... Ну, а сыграть для меня вы что-нибудь можете? Ваша Пенагонская энциклопедия пишет, что вы играете на двадцати трех инструментах...
ПЕНАПЬЮ (страдая). Ох, зачем вы это читали? Они же там черточку не поставили между двойкой и тройкой... И я теперь всем должен объяснять, что никакие не двадцать три, а два-три инструмента!
АЛЬБИНА. Да-а... Мне кажется уже, что сами вы — сплошная опечатка! Ну? И какие же два-три? Что вы сейчас выберете?

По ее знаку музыканты, прервав игру, подняли на балюстрадой свои инструменты, чтоб наглядней был выбор.

ПЕНАПЬЮ. Спасибо, я вижу... Ну, мог бы, конечно, на скрипке... или на этом самом... на валторнете... но я люблю своим смычком, а он дома...
АЛЬБИНА. Отговорки, опять отговорки пустые! Ничего знать не хочу!
ПЕНАПЬЮ. А ноты? Ноты мои были в карете, а ее увели эти разбойники...

Один из музыкантов несет увесистую кипу нотных папок.

Что это? Моцарт... Вивальди... Ноты, я понимаю. Только напрасно, сударь, вы утруждаетесь: эти не подойдут, к сожалению. Вот я смотрю, они у вас на пяти линеечках, да? А у нас в Пенагонии — в клеточку. У нас гораздо труднее! То есть, для меня-то легче — привычка... а ваши музыканты, они бы у нас сразу запутались!

Музыканты трясутся от смеха, загораживаясь, прячась за пюпитрами. И Патрик явно развеселился, даже он.

МУЗЫКАНТ. Да-а... В клеточку мы не приготовили, Ваше высочество!
АЛЬБИНА. Унесите все.

Музыкант повинуется, корчась от смеха.

ПЕНАПЬЮ. Вот у вас, принцесса, сомнение на лице, а я вам признаюсь: однажды меня уговорили дать концерт в столице Мухляндии. Когда она уже капитулировала перед нами и настал мир. И представьте, поставили ноты не наши, а местные, тоже на пяти линеечках... Я так мучился!
АЛЬБИНА (саркастически). А слушатели?
ПЕНАПЬЮ. Они-то ничего, они сидели: оба выхода часовые охраняли, это папа устроил. Но той глубины исполнения, когда ноты в клеточку, того успеха — уже быть не могло...
АЛЬБИНА. Еще бы!
ПЕНАПЬЮ. А музыкантов, может, отпустите? А то мне перед ними как-то не по себе...
АЛЬБИНА. Эй, музыканты — вы свободны.

И она тоже вдруг прыснула со смеху.

Галерея пустеет — теперь там один Патрик. К нему через всю сцену идет, не замеченная Альбиной и Пенапью, — Марселла. Несет она  голубую розу, — небольшой и непышный, скорее робкий, ибо только что воскрес, цветок, погруженный в стакан.

МАРСЕЛЛА (Патрику). Сударь! Ваша милость! Смеетесь вы или плачете? Гляньте-ка лучше сюда! Совсем ожила — видите?

Патрик взглянул на розу, подивился, показал большой палец — мол, здорово. Но и ограничился этим. — Стакан с цветком Марселла ставит перед ним.

Ой, я же принесла вам перо и бумагу... Не знаю даже, как и сказать, вы не поймете... гневаться сразу станете. Не то, что забыла, а... в общем, я боюсь зайти в вашу комнату, сударь. Боюсь натворить там что-нибудь... и сама не понимаю, какая муха меня укусила... А только не доверяйте мне, не впускайте... Не то изорву я принцессы вашей портрет! Свободно могу изорвать... сжечь... хотя и знаю, что вы вот так смотреть на меня будете... Да! Кукол я припрятала... если уж до конца сознаваться... Рука не поднялась... А вот на нее — еще как поднялась бы!
АЛЬБИНА (снизу). Патрик! Патрик, о чем ты там со служанкой? Отошли ее, ты мне нужен...
МАРСЕЛЛА (громко, бурно и дерзко). Да уходит служанка, уходит! Он вам нужен? Как кошке мышь!

В страхе, зажав себе рот обеими руками, ибо крепкие словечки так и рвались наружу, — Марселла выбегает вон.

АЛЬБИНА (изумлена). Она что — рехнулась? Вы слышали, какой тон она позволяет себе?! Наверно, подпоили ее на кухне... Ее злит, что мне нужен Патрик... Да тут ревность, господа! Умора... Патрик, а мне захотелось показать нашему гостю, каким бывает настоящее мужское чувство. То, которому ни коленка ушибленная не помеха, ни даже немота! Я прочту ему, что ты мне написал к Рождеству. Не разозлишься? А впрочем, неважно: стихи ведь уже мне принадлежат! (Читает, гордясь и хвастаясь.)

Я принесу вам цветов, подождите,
Я разыщу их под снегом в лесу...
Я не победитель, и не обольститель,
Но к вашим ногам я цветы принесу!

Множество! Чтоб топтать их могли вы!
Я их возами дарить вам готов!
Чтобы ваш смех раздавался счастливый,
Чтоб так и шли вы — дорогой цветов...

Сейчас... забыла... “Чтоб так и шли вы дорогой цветов...” А если своими словами дальше — ничего? Черт, что ж там было-то после “дороги цветов”? (Щелкает пальцами.)

И случается невероятное: дальше читает... немой Патрик. Читает медленно, очень внятно, в такт осторожным своим шагам — он спускается по лестнице, с трудом отклеивая руку от перил и немного напоминая человека под гипнозом.

ПАТРИК.  Ах, мне бы
                             понять вас
                                             точнее
                                                    и раньше —
                  Что не цветов
                                         надо вам, а
                                                         плетей...
                  Что вы
                            себе нравитесь
                                                в роли
                                                          тиранши...
                  Что вам
                               удовольствие —
                                                       мучить людей...

ПЕНАПЬЮ. Так это был розыгрыш — насчет немоты?
АЛЬБИНА. Я падаю, держите меня... Как это, почему? С детства, как рыба... и вдруг... Папа! Мама! (К Пенапью.) Вот! Вот что такое настоящее чувство! Понятно? Нет... вот именно, что непонятно... Люди! Врача! (Убегает.)     
ПАТРИК. Пресвятая дева... Это не сон? Я произнес эти стихи вслух?
ПЕНАПЬЮ. Ну, конечно! Ну говорите же еще, еще! Ваше имя!?
Ну!?
ПАТРИК. Патрик...
ПЕНАПЬЮ. Молодец. А мое?
ПАТРИК. Пенапью... Забавное такое... Пенапью. Птичье слово.
ПЕНАПЬЮ. Птичье — это неплохо... спасибо вам. А мне казалось, что оно больше связано с пивом... Так. прекрасно... а теперь спойте что-нибудь! Чтобы уж совсем удостовериться... Сможете? Ну-ка?
ПАТРИК (речитативом).
Луч заглянет в темницу узника,
Дождик смочит сухие рты —

Если ты нас не бросишь, музыка,
Если нас не покинешь ты...

ПЕНАПЬЮ. Откуда вы эту песню знаете? Я ж тут рассказывал...
ПАТРИК. Это песня — моя.
ПЕНАПЬЮ. В таком случае — я просто в восторге от знакомства! А вы... вы на меня не сердитесь? Видите ли, дорогой Патрик, на самом деле я не накрывал ее руку своей... Мои родители — они и вправду считают, что мне пора... и что абидонская принцесса — это подходяще... но сам я... я просто не могу так быстро! Хотя — смотря с кем... Вот с той вашей маленькой, может, и быстрей получилось бы. Она — как Золушка... это, кстати, моя любимая книга... Так что нет, не соперник я вам!
ПАТРИК. Полно, принц... Ревновать? К вам, такому симпатичному? На это я не способен сейчас... Я говорю... разговариваю... могу стихи читать, петь могу, заорать могу — понимаете вы это? О, небо... спасибо тебе! Принц, не судите строго — я, как пьяный. Марселла, где ты? Знаете, эта “Золушка” — единственная, кто не тяготился мной, кто понимал по глазам... Марселла, это я,  я, тебя зову — немой Патрик! Пробую свой новенький голос — и он мне нравится!

Входят Крадус, Флора, Альбина, Оттилия, застывают, оцепенело глядя на Патрика.

А вот и люди... Ну, здравствуйте, собеседники! Что это вы онемели? Общаться давайте! Перед вами — известный говорун, способный переболтать всех... Милая королева, ну как, рады вы за меня? А вас, Ваше величество, я буду просить — назначить турнир красноречия! О, я вызову лучших наших ораторов посостязаться — и все они устанут раньше меня, никто не переговорит немого Патрика, делайте на него ставки, господа, — не прогадаете! Я буду адвокатом... Нет — уличным глашатаем, он громче всех орет! Ваше величество, не надо ли раззвонить по столице о какой-нибудь новости? Если надо — я к вашим услугам! А может, сделаться проповедником? Его слово должно проникать в сердца и зажигать их — ремесло такое же, как у поэта, но проповедник говорит чаще и дольше, чем поэт. Альбина, первые мои слова были к вам. — верно? Не самые нежные слова... простите... но ведь и сладчайшие, и горькие, как полынь, и нежнейшие слова я помню благодаря вам... спасибо! Кем же мне стать, господа, на кого выучиться?
ПЕНАПЬЮ (решительно). Вам надо в театр! Артист — он ведь кто? Он и глашатай, и адвокат, и проповедник, и поэт — все, кого вы тут назвали...
ФЛОРА. Да погодите насчет профессии! Дай я обниму тебя, Патрик!.. Ушам своим не верю!

Оттилия незаметно и поспешно уходит.

АЛЬБИНА. А та, из-за которой вы помните лучшие слова, — она что, притворно рада?
ФЛОРА. Ты хорошо себя чувствуешь, бодро? Побледнел что-то... отдохнуть, может быть, надо?
ПАТРИК. Пустяки. (Смеясь.) А глупо, правда же — заиметь голос, чтобы истратить его на последнюю беседу с врачом и священником? А вам, принц Пенапью — в вашу честь у меня такие строчки сложились, я и забыл:

С утра мне худо было, деточка,
Я чуть в отчаянье не въехал,
Но вы и ваши “ноты в клеточку”
Тоску излечивают смехом!

ПЕНАПЬЮ (расцвел). О, спасибо! Мне никогда еще никто не посвящал... так, чтоб искренно...
ПАТРИК. Я к вам вернусь, господа... Извините. (Зовет.) Марселла!

Уходит, пошатываясь и смеясь, всех обласкав счастливым взглядом.

ПЕНАПЬЮ. В театр ему надо, я убедился!  Праздник, господа — вот я, вроде бы, человек посторонний.  а и у меня на душе праздник! Предлагаю тост за это чудесное, волнующее событие, свидетелем которого я имею честь быть... и всем-всем буду рассказывать о котором. Потому что у нас в Пенагонии никто уже не верит в чудеса... почти. Вот они и случаются реже — в наказание, правда? Но как это справедливо, господа: у кого талант — тому и голос. Вот я, например, мог бы... и помолчать... откровенно говоря, наша энциклопедия все врет: никаких у меня талантов... ну решительно. Там только два слова честные: “любит искусство”... Понимаете, я зритель хороший... вот и все.

Все, словно обезоруженные, промолчали.

АЛЬБИНА. Вы заметили — чем-то пахнет? Тонкий и будто освежающий аромат...
ФЛОРА. Да-да! Я думала, это у тебя такие духи. Крадус, ты-то чувствуешь?
КРАДУС. Что-то есть, да... Но дух свежего навоза я больше уважаю, ароматные вы мои!

Дамы шокированы.

ПЕНАПЬЮ. Ох, я и забыл вам сказать: выяснилось, что те песенки, которыми сейчас наша молодежь увлекается — они на стихи вашего Патрика! Это потрясающе, правда? (Флоре.) Ваше  величество, вот вы говорили, что он ваш воспитанник...
ФЛОРА. Племянник.
АЛЬБИНА. Как племянник? Что ты говоришь, мама?
КРАДУС. Не надо вам больше пить, королева! (Отнимает бокал.) А то вы сейчас скажете, что Патрик — сын покойной сестрицы вашей и короля Анри... (Он булькнул горлом, подавился своими словами, взгляд у него оторопелый, блуждающий.)
ПЕНАПЬЮ. Вы имеете в виду Анри Второго? О, я знаю — это жуткая страница вашей истории...
АЛЬБИНА. Патрик — королевский сын?! Сын тети Эммы и Анри Второго? Сегодня можно свихнуться от новостей... А почему вы всю жизнь врали, что он — приемыш... воспитанник?!
ФЛОРА. Да потому, что Канцлер, ваш мерзкий Давиль стращал меня целых шестнадцать лет! Да разве меня одну? А скольких со свету сжил, чтобы не проболтались...
КРАДУС. А что это тебя прорвало сегодня? О. господи... Понимаешь, дочь, — ни одна душа не должна была видеть в мальчишке наследника престола... Почему “была”? — и сейчас не должна! Сейчас — особенно, поскольку парень разговорился вдруг.

Входят Оттилия и супруг ее — КАНЦЛЕР. Это сухопарый пожилой человек, у него воспаленные глаза и красные ноздри, истерзанные непрерывным применением  носового платка.
По ходу действия обнаруживается, что у него не менее десятка платков.

КАНЦЛЕР. Прошу извинить запоздалое и, может быть, не всем угодное вторжение...  Ваше высочество, я не был представлен вам по причине мучительного моего насморка... вот опять... (Готовится чихнуть.)
КРАДУС. Это наш Канцлер, принц. Тот самый. Зовут — граф Давиль. А насморк его зовут —  как? “алкоголический”?
ОТТИЛИЯ. Нет же! Аллергический!
ПЕНАПЬЮ. Будьте здоровы, господин Канцлер... Очень жалко, что вы не знаете тех поразительных вещей, которые происходят сегодня в этих стенах... Вот я, прямо говорю, — потрясен...
КАНЦЛЕР. Я в курсе. С чего это вдруг немой воспитанник королевы сделался красноречив? Должна, должна быть причина... С кем общался, что ел, что пил — все необходимо исследовать... Простите... (Вновь готовиться чихнуть.) Прошу вас, господа, — не вздумайте каждый раз говорить «будьте здоровы», а то этому не будет конца...
ФЛОРА. Хорошо, не будьте. Но вы не особо тревожьтесь насчет Патрика: меня он пока еще «тетей» не называл... о правах на престол не заговаривал...
КАНЦЛЕР. Не понял, Ваше величество. Насморк ослабил, очевидно, мое чувство юмора...
АЛЬБИНА. Да разве оно было у вас? И потом мама не шутит вовсе...
КАНЦЛЕР. Тогда тем более не понял.
ПЕНАПЬЮ. Я объясню! Господин Канцлер, тут выяснилось, что Патрик — родной сын Анри Второго и королевы Эммы, которые так трагически погибли...
КАЦЛЕР. Что значит — «выяснилось»? Кто здесь сказал такую несусветную ерунду?! У кого так далеко зашло чувство юмора? У вас, королева?
ФЛОРА. Боже, какой грозный взгляд... Отойдите от меня, а то еще обчихаете всю...
КАНЦЛЕР (Крадусу). Ваше величество, я не совсем понимаю... Молчание ваше можно истолковать как попустительство такому странному направлению разговора...
КРАДУС. Да тут, брат, попущай — не попущай, а ведь факт: он ихний сынок...
ОТТИЛИЯ. «Их», «их», а не «ихний»! А как именно трагически погибли они — об этом наш гость не знает еще?
КАНЦЛЕР. Оттилия... ты-то что позволяешь себе? Господа, что вы здесь пили?! (Осматривает бутылки.)
АЛЬБИНА. Мы смешивали сок мухомора с керосином!
КАНЦЛЕР. Мне, принцесса, не смешно! Господа... Ваши величества... призываю вас к предельной серьезности! К предельной, вы меня поняли? Давайте отвечать за каждый звук, выходящий от нас!

Но сейчас звуки вторгаются сюда из какого-то соседнего помещения — уже не в первый раз, но с наибольшей силой — это нестройное пение, покрываемое зычным голосом, который формулирует тост и который, в свою очередь, заглушается смехом. Под такой аккомпанемент входит Удилак в новых полковничьих эполетах. Мундир его фривольно расстегнут, а походка нетверда.

УДИЛАК. Ваше величество!.. Гвардейцы, отличившиеся в операции “И-го-го”, просят вам передать... они благодарят, угощение отличное! Некоторые уже под столом, я извиняюсь... и оттуда докладывают: мол, всегда рады стараться!
КРАДУС. Я думаю! Сорок бутылок за каждое копыто Милорда! И не жалею!
КАНЦЛЕР. Вы... вы напоили дворцовый гарнизон?! Только этого не хватало...
ПЕНАПЬЮ (дамам). За каждое копыто... кого? Я недослышал.
ОТТИЛИЯ. Милорда! Вы еще не знаете? Удилак и его герои отбили вашего коня у конокрадов!
ФЛОРА. Мы сейчас ходили смотреть — сказочный у вас конь, принц, слов нет...
КРАДУС. Сестрички, сестрички, не пугайте человека: такие слова, как  «вашего», «у вас», могут с толку сбить... У них он  был, правильно... А теперь — чем больше вы хвалите коня, тем хуже, наш гость расстраиваться будет...
ПЕНАПЬЮ. Почему же?
КРАДУС (смеется). Вот лопушок... он еще спрашивает! Давиль, как по-твоему, идут Удилаку эполеты полковника? По-моему, очень. В собственный свой чин произвел — не жалко... Тем более, что в операции «И-го-го» целый полк занят был! Так чего просят твои герои, полковник?
УДИЛАК. Артистов, Ваше величество! Прикажите отпустить часика на два тех кукольников, что внизу, а? Артистка там хорошенькая, все при ней... Ну, захотелось ребятам побаловаться! Мы сперва ее одну возьмем — освободим временно от муженька, ничего?
ПЕНАПЬЮ (очень возбужден). Это вы про Марту? Про Марту с Желтоплюшем — я понял правильно? Зачем же их разлучать? Никого она веселить без Желтоплюша не будет — слышите? Они только вместе могут! И вообще, Ваше величество, я хочу видеть их, это мои друзья!
КАНЦЛЕР. Стоп-стоп-стоп... Дело кукольников поступило на рассмотрение ко мне. И никто не может входить в контакты с ними через мою голову, без моей санкции!
КРАДУС. Вообще да... Ты давай к нему, полковник...
УДИЛАК. Дозвольте, господин Канцлер...
КАНЦЛЕР (перебил). Нет. И еще раз нет! Только опьянением могу я объяснить вздорную, противозаконную вашу просьбу. Эти бродяги под следствием, и никому не дано «баловаться» их искусством, ибо оно как раз и расследуется. Точно так же я принужден ответить дорогому нашему гостю. Весьма огорчен, но свидание невозможно пока. А вы, полковник, ступайте... апчхи!
УДИЛАК. Будьте здоровы!
КАНЦЛЕР. Ступайте же... Ваша расхристанность марает доблесть вашу и этот мундир. Кру-гом!

Удилак чутко повернулся и журавлиной поступью сделал несколько шагов к выходу, но передумал.

УДИЛАК. А ты кто такой? Ты же —  штатский... Ваше величество, разве он может мне говорить: «кру-гом»? Все у него «под следствием»... все «расследуется»... Слушай, а вот такое дело никто не расследовал, возьмись-ка: почему коза горохом сыплет, а конь куличами кладет?

Королевская семья прыскает со смеху, Оттилия прижимает надушенный платочек к носу, а Пенапью восхищен отвагой полковника...

КАНЦЛЕР. Ваше величество видит, что герой наш уже заработал домашний арест — это как минимум...

Дергает шнур, вызывая стражу.

КРАДУС (колыхаясь от смеха). Удилак, так нельзя, братец... Зачем обострять?.. Такой день, такая удача... да тут еще зарубежный гость...
ПЕНАПЬЮ. Нет-нет, пожалуйста, не стесняйтесь, мне самому интересно — кто кого...
КАНЦЛЕР. Так вопрос не стоит, принц... А-а-апчхи!

Явились два гвардейца, оба покачиваются.

Разоружить полковника, он арестован.
УДИЛАК. Слушай мою команду, ребята. Взять Канцлера, засыпать в его штаны три фунта сухой горчицы, штанины заправить в чулки, а потом это... посадить на карусели! Видите, какой насморк у бедняги...
КРАДУС (хохочет). Называется — аллегорический! Ой... да ты сам, братец, артист — лучше не надо!

Гвардейцы направляются к Канцлеру.

КАНЦЛЕР (пятится). Вы — что? Я сказал — арестовать дебошира! Вот эту пьяную свинью, позорящую мундир!
ОТТИЛИЯ. Крадус... свояк... что вы позволяете тут?
1-Й ГВАРДЕЕЦ. Застежка-то у этих фрачных штанов — не так, как у всех...
2-Й ГВАРДЕЕЦ. Где пуговка-то, ваша светлость?
КРАДУС. Ну ладно, посмеялись и будет. Отзови их, Удилак.
УДИЛАК. Снятие штанов — отставить!
КРАДУС. Вот. Ты лучше сам, братец, сними сапоги да саблю и приляг вон там на софе... я провожу.

Ведет Удилака в соседнюю комнату.

ОТТИЛИЯ. Подумайте, какие нежности! Теперь понятно, почему наша солдатня распоясалась так...

Два гвардейца берут со столов бутылки и  с этими трофеями бредут к выходу. Скрывшийся было Удилак просунул голову в дверь.

УДИЛАК. Солдатня — она, может, и грубая, миледи... Только солдат — он не палач, поняли? К работе вашего мужа мы, слава Богу, касательства не имеем... солдатня — она не чета Сатане!

Крадус втягивает его обратно в комнату отдыха.

КАНЦЛЕР (к Пенапью). Ваше высочество, полное, как видите, затмение рассудка, алкогольный идиотизм... А у вас, я смотрю, очень утомленный вид. Апчхи! Извините.

С резиновой улыбкой он берет Пенапью под руку, ведет, что-то внушая вполголоса.

ПЕНАПЬЮ (рванулся прочь). Меня не пугает абидонский грипп. Ни в скрытой форме, ни в какой... Меня абидонская беспардонность пугает! Она в открытой форме! Когда сперва говорят про тесный союз, про любовь вашу к Пенагонии, к папе, ко мне, а потом... Друзей моих где-то, заперли, коня присвоили!

Возвращается Крадус. Канцлер продолжает что-то внушать вполголоса деликатно, но непреклонно ведя Пенапью к дверям. Тот с несчастным, непонимающим видом покидает помещение.

АЛЬБИНА. А почему это вы его так выставили?

Все присутствующие настороженно следят за Канцлером. Он дернул шнурок звонка. Явился Дворецкий.

ДВОРЕЦКИЙ. Что угодно вашим величествам?
КАНЦЛЕР. Только что вышел отсюда наш гость, принц Пенапью, Проследить, куда направился. Запомнить всех, с кем будет говорить. Под предлогом карантина не допускать его встречи с немым... то есть с бывшим немым Патриком. Карантин — вы поняли? Это первое. Второе — пригласите лейб-медика Коклюшона, пусть посидит в коридоре, — возможно, понадобится. Вот опять... (Готовится чихнуть. Долго.)
ДВОРЕЦКИЙ. Вам бы, господин Канцлер, чаю с малиной. Да сухой горчички в носки. Ничего лучше этого вам лейб-медик не скажет (Уходит.)
АЛЬБИНА. Нет, я не поняла, почему прогнали принца Пенапью... Как это можно?
КАНЦЛЕР. Визит его почти завершен, с ним все. Теперь с вами.
КРАДУС. Свояк, а чего это ты так напрягся?
КАНЦЛЕР. Зато вы все непомерно расслабились... непостижимо! Легче воздуха сделались!
ОТТИЛИЯ. Что ты! Я, наоборот, вся свинцом налилась, когда Удилак нес свою околесицу... Думаю: о, господи, сейчас размотается при госте вся история с Эммой и Анри! Ведь охота за Милордом была на том чертовом месте, возле Кабаньего Лога...
КАНЦЛЕР. Остановись!!! Нам только этой темы не хватало сейчас!
ФЛОРА. А что такое? Раскопали про это что-то новое? Нашли убийцу?
ОТТИЛИЯ. А до меня только сейчас дошло: Флора-то у нас чистенькая... ни о чем не знает, не ведает! Это, конечно, трогательно... А все-таки не мешало бы ей знать, чем за корону ее плачено!
КАНЦЛЕР. Оттилия! Немедленно прикуси свой язык!
ОТТИЛИЯ. Да?! Чтобы этот грех только на нас висел? А она — чтоб продолжала верить в сказочку про лесных разбойников? Дудки! Ну, король, преподайте же, наконец, вашим девочкам урок из абидонской истории — давно пора!
КРАДУС. Да в тягости она была тогда, дочку носила... Разве можно было сказать? Но сейчас, я, кажется, брякну... (Кружится на месте, сует кулак себе в рот, потом отхлебывает из графина, и, не глотая, стоит с раздутыми щеками. Он странен — и, прежде всего, самому себе.)
АЛЬБИНА (вскрикнула). Мама! Я поняла!

Канцлер отходит, обеими руками держась за виски.

ФЛОРА. О, господи... Вы трое... Убили Эмму и Анри? Вы это сделали? (Крадусу.) И ты, лошадник? Ты взял этот ужас на себя? На душу свою?!

Вода забулькала в горле Крадуса и фонтанчиком вырвалась из него.

КРАДУС. Что значит “я знал”? План был его (кивнул на Канцлера)... а сделали два висельника, которых и так ждала петля за разбой. Ну, а мы им жизнь пообещали... После все равно, конечно, повесили...
ОТТИЛИЯ (язвительно). “План был его...” Какая разница, чей он был, если вы одобряли, если плоды достались Вам? Гуманист лошадиный! Твердил одно: пусть режут, пусть стреляют, только бы королевские кони уцелели!
КАНЦЛЕР. О чем вы говорите, безумные? Зачем это ворошить?
КРАДУС. Раз уж она про лошадей сказала, пускай договаривает! Один из этих скакунов — да, мною сбереженных, мною! — вынес оттуда и сам доставил во дворец мальца, несмышленыша...
ФЛОРА. ... который потом неделю метался в жару... душа его маленькая просилась на небо, к маме...
КРАДУС. Но встал же он, и ничего плохого, к счастью, не помнил. Начисто!
ФЛОРА. Да... И начисто потерял речь. Ни в пять лет не заговорил, ни в семь, ни...
КРАДУС. Заговорил зато сегодня — чего ж рыдать? Радоваться надо...
ФЛОРА. Отойди от меня... Ступай в конюшню... Если бы кони знали, и они от тебя шарахнулись бы...

Флора снимает с себя королевский алмазный венец, и с таким видом, словно это дохлая мышь, кладет его на пол. Затем уходит.

ОТТИЛИЯ. Скажите, страсти какие! (Подняла корону.) Если эта штучка кому-то не по размерам, или не по силам — ее всегда переиграть можно... верно, Давиль?

Но Канцлер только чихает в ответ и дергает шнур звонка, оба шнура сразу.

Истеричка она все-таки, наша Флора. Я еще понимаю, когда девица невинная делает квадратные глаза, узнав настоящую всему цену... Но когда — почти уже бабушка...
АЛЬБИНА (взрываясь). Не будет она бабушкой! Потому что не стану я заводить детей — не хочу их знакомить с таким дедушкой! И с другими родственничками, которые еще хуже! И со всей грязью этой...

Явился ко звонку Дворецкий. На лице его марлевая повязка.

КАНЦЛЕР. Что это вы.. в наморднике?
ДВОРЕЦКИЙ. Его высочество заграничный принц остерег меня — что, мол, от Вашей светлости грипп ползет абидонский... А у меня в роду четверо от него померли...
КАНЦЛЕР. Так вот, милейший: хуже всех чувствует себя королева. Минуту назад она покинула это помещение. Гвардейцам дворцовой стражи передайте приказ: изолировать ее величество в личных ее покоях. Чтобы ни с кем она не имела соприкосновения. Особенно — я подчеркиваю! — с бывшим немым. Исполняйте!
ДВОРЕЦКИЙ. Никак невозможно. Ваша светлость. Гвардейцев я только положить могу возле покоев, а поставить — не выйдет. Нестойкие они у нас нынче.
КАНЦЛЕР. Что, так-таки все пьяны? А-а-апчхи! А-апчхи!
ДВОРЕЦКИЙ. А зато их зараза вряд ли возьмет. (С укором, мрачно.) Вы платочком бы заслонялись, Ваша светлость...
КРАДУС. Да у него не такой насморк — у него антилирический!
КАНЦЛЕР (Дворецкому). Вон! Ступайте вон! А-апчхи!

Дворецкий глянул на него неодобрительно и вышел.

КАНЦЛЕР (чернее тучи). Чтобы оценить ваши действия, король, и вообще всю семейку, — слов у меня нет. Тут можно только заржать...
АЛЬБИНА (не нуждаясь в слушателях). Что же это они сделали? Столько лет в меня был влюблен — не кто-нибудь — принц! А мне внушали, что он убогий... и что приблудный какой-то... без роду, без племени... И как влюблен-то был! Надарил столько стихов, что ими весь дворец можно обклеить, изнутри и снаружи... А я разве ценила?
КРАДУС. Доченька... Он ведь брат твой двоюродный, все равно нельзя замуж за него!
АЛЬБИНА. Да? А за кого можно? Дура, дура!.. Смела мучить настоящего принца... злые шутки шутить с его гордостью!.. А если он теперь не простит? Кто теперь полезет в наше болото искать моей руки?! «Двоюродный брат»... Во-первых, принцесса Мухляндская вышла за своего кузена — и ничего: родила двойню! А во-вторых, и в-главных, Патрик, если хочешь знать, нравился мне, всегда! Я видела его в фехтовальном зале... он был там, как бог! Так что сумеет отомстить вам... посмотрите! За то, что вы отняли его у меня... отняли нас друг у друга! Господи... неужели ничего не исправить уже? Сейчас-то он где? С кем? (Идет быстро к дверям.)
КАНЦЛЕР. Тебе отсюда выходить не следует, девочка.
АЛЬБИНА. А что такое? Кто же, интересно, удержит меня? Гвардейцы ваши — уже не гвардейцы, а жеребчики пьяненькие.. Может вы сами?
КАНЦЛЕР (печально). Придется, девочка. (Двинулся к ней.)
АЛЬБИНА. Попробуйте только подойти ко мне.. со своими соплями...
КАНЦЛЕР (так же печально, вынимая серебряный пистолетик игрушечного вида). Отойди от двери, Альбина. Пожалуйста. (Перекрывает Альбине выход.)
КРАДУС. Ну-ну, спрячь игрушку, свояк. Сам бездетный, как мерин, так чужие дети — что для тебя? Тир?
КАНЦЛЕР. Удержите ее сами. Нам  с вами одинаково нужно, чтобы Альбина вела себя разумно.
КРАДУС. Мне уже ничего не нужно... Я устал, брат... На, бери, хочешь? (Снимает с себя корону.) Мне лучше, чтоб голова дышала, а то лысеешь быстро... Из-за этого украшения — жену и дочь потерять? А у твоей Тильки глаза так и горят, — гляди... Флорину корону она так  и ласкает... Забирай и ты мою! Я уже не в цезари хочу, а — знаешь куда? — в ночное... Ты ведь не был никогда, а? Оно и видно. Хочу в ночное, Альбиночка! Чтобы, глядя в костер или на звездное небо, вспомнить немного себя — кто я, да зачем я... А рядом — чтоб кони... матки, жеребцы, стригунки... Вот и все мои желания, свояк. Бери корону. А мне подари свою игрушку... пригодиться может...

Появились Принц Пенапью и Марселла.

ПЕНАПЬЮ. Мы, господа, не боимся абидонского гриппа! И мы пришли сказать... то есть, я... от имени папы и королевства Пенагонского я выражаю наше осуждение, да-да, решительное осуждение ваших порядков и нравов!
КАНЦЛЕР. Вы неопытны, принц. Вы поддаетесь порывам, которые политику не к лицу... и которые  идут от слабого знания ваших собственных, пенагонских порядков. Различия невелики, принц — спросите у папы...
ПЕНАПЬЮ. Я думал уже про это. Тогда я и ему скажу, что я против! Тогда мы — я и благородный Патрик — все это переделаем... ну, во всяком случае, постараемся... Позвольте... а зачем у вас там пистолет?
КАНЦЛЕР. Не беспокойтесь, это не настоящий.
АЛЬБИНА. Врет! Он врет — он целился в меня! А теперь и в вас может...
КАНЦЛЕР. Да вот, я отложил прочь и забыл о нем... не паникуйте.

Входит Патрик.

ПАТРИК. А вот и мы! Проходите, друзья... не стесняйтесь.

Вводит Марту и Желтоплюша, они кланяются всем.

ПЕНАПЬЮ. Милые вы мои! Столько часов в подвале и, главное, за что?
КАНЦЛЕР (Крадусу). Таким стражникам, как у нас, я не доверил бы даже свои ночные туфли! Нет, только на себя можно рассчитывать... только на себя.
КРАДУС. Как же это он выцарапал их? Шпагой, что ли?
КАНЦЛЕР. Нет, я думаю, что и новейшим своим оружием — языком... Так начал бы с меня — мне как раз не терпится услышать его голос... Патрик... я еще не понял: что у вас там — тенор, баритон?
ПАТРИК. Я не собираюсь петь для вас, Канцлер.
КАНЦЛЕР. Так, значит, я не достоин. Тогда я другого попрошу — и, если получу, то немедля освобожу вас от своего присутствия... чем очень обрадую всех, правда? (Чихнул и сам себе ответил.) Правда! Так вот, Патрик, — может быть, вам, столь удачливому сегодня, удалось понять, где зарыта собака... Вам возвращен голос. Кем? Каким образом? Ладно, допустим, это воля Провидения, которое допрашивать бессмысленно. Но одновременно на всех присутствующих напала необъяснимая страсть к откровенности! Вещи, опечатанные сургучами тайны на протяжении шестнадцати лет, слетали с языков  с легкостью и наивностью прямо-таки младенческой... или волшебной. Как объясните вы, вы лично, причину столь странных явлений? Я жду искреннего ответа, милый Патрик... виноват, принц Патрик... Ваше высочество Патрик! — ответа в духе всеобщего сегодняшнего прямодушия и бесстрашия.
ПАТРИК. А я думаю, многие заговорят в этом духе теперь. И ответить придется   вам... За остров Берцовой Кости... за погубленных там и за тех, кто живы еще... Сколько их? За что? И эти артисты в подвале тоже дожидались отправки туда? Нет, хватит! Надо, чтобы эта “Берцовая Кость” во все двери стучала, чтобы кожу царапала, чтоб глаза колола! Надоедает, знаете ли, трусить — скучно ведь и стыдно...
КАНЦЛЕР. Но я не о  том вас спрашиваю, почтеннейший...
ПАТРИК. Не вы дали мне голос, и я трачу его на то, что надо мне! А мне надо, чтобы не ваш Закон чудовищный, а как раз обратный был принят — Закон против забвения, против короткой памяти! Закон, который запретит пирующим, румяным, разомлевшим у своих очагов забывать про тех, кому живется, как голым на морозе!
КАНЦЛЕР. Я понял, понял. Но смогу я узнать — почему и каким пробочником раскупорило вас? Именно сегодня и всех сразу?
МАРСЕЛЛА (выдвигаясь вперед). А я не пойму только, отчего на вас самого не действует эта штука... Потому что она на всех  действует, даже на очень плохих людей...

Канцлер саркастически кланяется Марселле.

ПАТРИК. В самом деле — неужто вы не чувствуете примеси в составе воздуха — легкой и сладкой?
АЛЬБИНА. Я чувствую, Патрик! Я первая почувствовала!
КАНЦЛЕР. А я нет. У меня, как вы заметили, насморк.
КРАДУС. Артиллерийский... или как его величать?
ОТТИЛИЯ. О, это он нарочно дразнил все время — у меня прояснение!
МАРСЕЛЛА. Так вот, это аромат розы. Голубой розы.
КАНЦЛЕР. Да хоть фиолетовой — что это объясняет?
ПАТРИК. Нет. Не фиолетовой. А именно этой, одной-единственной.
МАРСЕЛЛА. И она голубая! Она была уже совсем мертвой, почти трухой — а у меня она ожила...
КАНЦЛЕР. Ну и что? При чем здесь эта ботаника, когда говорит тот, кто обречен молчать? Когда выбалтывается такое, о чем болтать — безумие и самоубийство?!
МАРСЕЛЛА. Вы ошибаетесь, сударь... Это чудо, наоборот, очень разумное и спасительное... Эта роза... (Подняла розу, любуясь ею, читает.)
Эта роза моя — откровенности муза!
Кто втянул в себя тонкий ее аромат,
Кривду прочь оттолкнет, словно это медуза,
В правду смело нырнет, благодатью объят!

Против выгод своих, и себе же на диво,  
Словно Богу давая полнейший отчет, —
Все, что было и есть, он признает правдиво —
И ни капли вранья с языка не стечет...

Изумленный и почтительный шепот прошелестел по зале.

КАНЦЛЕР. Занятная механика... И что же вы делать будете с таким цветком? Ходить с ним по улицам, из дома в дом? Культивировать, насаждать повсюду? Мечтаете, вероятно, о целых розариях — чтобы люди дышали этим воздухом в обязательном  порядке?
ПАТРИК. Мечтаем, да.
МАРСЕЛЛА. И не просто мечтаем, а сделаем так! Теперь-то,  когда у нас есть свой принц! И когда ему голос дан!
КАНЦЛЕР. Но голос получат все, вы понимаете? А люди не готовы к этому, вы ужаснетесь последствиям...
МАРТА. Как... не готовы?
КАНЦЛЕР. Совсем, ни с какой стороны. Правда, друзья мои, игрушка обоюдоострая... куда более опасная, чем вот эта... (Показал свой серебряный пистолетик.) Ибо кто говорит правду и во имя чего — важнейшая деталь, не учтенная вами! Вам предстоит познакомиться с миллионами правдивых доносов! Граждане Абидонии узнают друг о друге такое, знаете ли... Вы захлебнетесь в потоках зависти, злобы... Наша чернь отбросит остатки стеснительности: чего там, ведь они правдолюбы — глазейте же на их срам! Пожалеете, милый принц. Давняя дворцовая интрижка всего лишь с двумя покойниками в Кабаньем Логе покажется вам просто партией в шашки!
ПАТРИК (сурово). Все? Как, Желтоплюш, напугал он вас?
ЖЕЛТОПЛЮШ (грубо наигрывая). Ох... зуб на зуб не попадает! В печку розу эту, в печку... От греха подальше! Сударь, вы спаситель наш: действительно, до того мы к угару вранья принюхались, что чистый воздух нас прямо-таки убьет! Ой... неужто всех, а?
МАРТА. Господин, видно, крепко не любит людей...
ПАТРИК. Словно мы сами не знаем, что кому-то с непривычки будет больно дышать, что откроется правда не только прекрасная, что обойдется это недешево... Знаем, Канцлер. Но мы, представьте, верим, что все другие необходимые цветы — милосердия, воспитанности, чести — оживут только в этом воздухе, от той же Розы пойдут. Да, дело это не на одну неделю, даже не на год...
МАРСЕЛЛА. Так мы ведь не боимся работы, Патрик! Тем более — она нескучная, можно делать ее — и петь...
КАНЦЛЕР. Восхитительные планы. Нет, я согласен: цветочек очень занятный, очень... Покажи, девушка, поближе!
МАРСЕЛЛА. Вам? Нет...
КАНЦЛЕР. Не верит... А хорошо ли это — обижать недоверием человека, который годится тебе в отцы?
ПЕНАПЬЮ. Вы — нет, Канцлер, вы — не годитесь.
МАРСЕЛЛА. Могу повыше поднять, а поближе к вам — нет...

И она высоко подняла голубую розу.

Канцлер выхватил свой пистолетик — Марселла успевает рывком прижать цветок к себе, но это ее и погубило. Выстрел не был громким. Девушка падает под возгласы ужаса. Первыми кинулись к ней Марта и Желтоплюш.

ПАТРИК. Марселла!
КАНЦЛЕР. Девушка виновата сама — мишень не стоило прижимать к сердцу...
ПАТРИК. Вас повесят! Говорят, я чуть ли не наследник престола, — хоть на час я воспользуюсь этим, чтобы повесить вас! Марселла! Он... убил тебя?
АЛЬБИНА (Канцлеру). О, я с наслаждением приду на вашу казнь, господин Главный Подлец! В Абидонии так давно не было хороших спектаклей...
МАРТА. А роза... цела... Пуля прошла левее...
ПЕНАПЬЮ (закрыв лицо руками). О, лучше бы так и оставаться мне на том дереве!.. Марселла... У нее такое лицо... Такое на нем выражение...
ЖЕТОПЛЮШ. Доктора, зовите доктора!
КРАДУС. За дверью должен быть врач, Коклюшон, лейб-медик!
ПЕНАПЬЮ. Кашлетон, да? (Выбежал за врачом.)
ЖЕЛТОПЛЮШ. Розу он хотел расстрелять!  А солнце — не пробовал? Море осушить — не хотел? Она ж бессмертная, если столько лет без питья, а — выстояла...
МАРТА. Кому ты объясняешь, что он может понять?!
КАНЦЛЕР. Отчего же? Я понял, что цветок цел-невредим... В таком случае, принцесса, желанное вам представление не состоится, все будет проще. Король, а у вас неважный вид. Осоловелый и ощипанный... Это урок: не берись за такой объем власти со столь средними способностями! Их у вас хватило бы на какой-нибудь конный завод... И ступайте туда... пока не погнали вас еще дальше...
КРАДУС. А я так и хочу... Чтобы, главное, ты был подальше! (Взгляд его блуждает.) В ночное хочу... (Дергает шнурок звонка, но тщетно.) Всех носит где-то...
КАНЦЛЕР. Если это вы из-за меня — излишне. Гвардия перепилась... ситуация вышла из-под контроля. Расхлебывайте сами, господа, Оттилия, ты ошиблась — насморк мой вовсе не от персиков, как видишь... Ты вообще понимала меня превратно и узко, хотя и старалась. Я не любил тебя, счастливо оставаться.

Он накрыл лицо носовым платком и, отвернувшись, выстрелил в себя — кажется в рот. Косо, мешковато упал.

ОТТИЛИЯ (нервно, но не более того). Ну вот и все. Каков романтик! Он не любил меня! Всю жизнь был зануда, а под конец насмешил! Поможет мне кто-нибудь? Дворецкий, черт побери! Марселла!
ЖЕЛТОПЛЮШ. Марселла — вот она... отслужила.

Чтобы справиться без мужчин, занятых только Марселлой, Крадус закатывает тело Канцлера в ковер и волоком тащит за сцену. Удаляется туда и Оттилия.

МАРСЕЛЛА. Ваше высочество... Принцесса... Простите, принцесса... лезу, куда не звали... только два слова... Зачем вы так... Поэты, Альбиночка... они такие неприспособленные! Вы уж его... берегите.
АЛЬБИНА. Если он простит... если я еще нужна ему... Разве не поздно?
МАРСЕЛЛА. Любить-то... любить кого больше будешь? Себя или...
АЛЬБИНА (плачет). Его! Его!
ПАТРИК. О чем вы? Марселла, зачем тратишь силы, нельзя тебе!
МАРСЕЛЛА. Мне — можно. И мы уж... договорились. Теперь бы, знаете что?
ПАТРИК. Что, что? Говори...
МАРСЕЛЛА. Повыше бы приподняться... и песенку.
АЛЬБИНА (вдвоем с Мартой устраивая ее повыше). Сейчас?
МАРСЕЛЛА. А когда же? Раньше он... не мог петь... Потом я... не смогу... послушать.
МАРТА (волнуясь и успокаивая). Он споет, споет. Ну же, господин Патрик в такую минуту не отказывают.
ПАТРИК (сначала его пение приглушено страхом — не повредит ли оно Марселле, но, поощряемое улыбкой ее, становится  безоглядным, страстным):

Если буду я совестью маяться,
Стану горе топить в вине,
То гитара сама догадается,
Что за музыку надо мне.

Вернулся Пенапью.

Под ее переборы закружится
Сероглазая радость моя;    
Под мелодию ту обнаружится,    
Что еще не конец бытия!    

Что не все бесстыдством залапано,    
И что цели Творенья добры,    
Если в душах оставлены клапаны    
Для свободы и для игры!    

Луч заглянет в темницу узника,
Дождик смочит сухие рты,    
Если ты нас не бросишь, музыка,
Если нас не покинешь ты...    

ПЕНАПЬЮ. Ну. правильно, я говорю, что ему надо в театр?    
МАРСЕЛЛА. Вольному воля... А мне-то как хотелось туда! Думала уйти... С кукольниками... Смешно? А роза где? Вижу, да. Только не вздумайте со мной оставлять ее... она вам тут нужна будет... Может быть, нужнее всего на свете...
ПЕНАПЬЮ (тихо, в слезах). Ваш врач, сказали мне, уехал к нам... в Пенагонию... насовсем! А нам не нужны такие! Которых надо срочно, а их нет...


Конец

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования