Общение

Сейчас 580 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Международный театральный фестиваль «Славянский венец-99», посвященный 200-летию со дня рождения А. С. Пушкина, был по счету третьим и проходил, как всегда, на крохотной, но удивительно уютной сцене Московского театра на Перовской. Это обусловило и особый творческий комфорт, который так ценят люди театра, и жанровое своеобразие. На маленькой сцене, больше похожей на арену, были показаны в течение недели камерные решения драматических шедевров гения русской культуры.
Статус международного фестиваль, как и прежде, получил благодаря участию в нем коллективов из Минска и Житомира (к сожалению, словаки и югославы на сей раз прибыть не смогли). А «российской шири» прибавили театры Брянска и Смоленска. Но кроме удовольствия считаться (и по праву быть) акцией международной, фестиваль «Славянский венец» оказался праздником домашним и даже загородным. Этот оттенок возник потому, что всякий день за пару часов до представления в маленьком садике с фонтанами возле Театра на Перовской, который сами жители гордо именуют парком, ансамбль преподавателей одного из музыкальных училищ, собравшись в духовой оркестр, играл, прочувствованно и серьезно, концертную программу, в которой, естественно, преобладали ретро-шлягеры. Лирическая, немного патетичная, эта краска тоже помогла возникновению особого настроения, интимного и торжественного.
Сам же фестиваль проходил с соблюдением всех признаков творческого соревнования: работало серьезное жюри, шел конкурс, выдавались призы по семи номинациям - весьма дорогие сувениры из Гжели...
Театральная экспериментальная мастерская «АКТ» под руководством В. Барковского из Минска показала небольшую композицию под названием «Пам-Парам-Пам-Парам-Пара-Па». В свободном полете импровизации, в потоке сознания резко, нервно или в сонной заторможенности всплывали фрагменты стихов, сказок, воспоминаний, критических и просто завистливых суждений о жизни поэта - завидно последовательной и абсолютно непредсказуемой, уже свершившейся - и вечной.
Режиссер придумал для зрелища «сюжет поминок», на которых каждый из участников скромного застолья пытается - от себя, нынешнего - что-то внятное сказать о великом поэте. Но вместо реальной импровизации и свободы высказывания на сцене воцарился хаос нервических выплесков, сменявшийся вялым пересказом известных стихов или справедливо забытых комментариев.
В этих условиях актеры были вынужденно неконкретны, хотя каждый старался мобилизовать собственную органику и характерность. Первенствовала в этом актриса Инесса Стругач. Ее героиня старательно убеждает окружающих и прежде всего саму себя, что «живет хорошо». Постепенно ее монолог, долгий и вьющийся вокруг одной мысли («Я живу хорошо!»), похожий на непрерывную «ленту Мебиуса», насыщается резкой конфликтной энергией. Из недр этой души, изъеденной одиночеством, сам собой всплывает текст «Сказки о рыбаке и рыбке», фрагменты которого звучат тоже остро драматически, как горькая, но не вызывающая сочувствия жалоба на несостоявшуюся жизнь. Специфический агрессивный темперамент актрисы, раздражающая его энергетика сделали свое дело: возникла иллюзия стиля и замысла. Но ни то, ни другое прочими артистами поддержано не было. Прочие играли вяло, но не по принципу контраста, что еще можно было бы принять за прием. Спектакль попросту остановился - ему было некуда двигаться и развиваться.
Сами хозяева, артисты Театра на Перовской, показали эффектную композицию из произведений как бы «альтернативного» Пушкина, которые сегодня модно считать «ненужными».
В самом деле, «Гавриилиада», равно как и «Песни западных славян», вызывают у довольно значительной части окололитературной и околотеатральной публики приступы сарказма по поводу «незрелого» эротизма автора в первом случае и якобы натужного, если не оголтелого панславизма - во втором. И то, и другое, по сути, равно несправедливо, потому хотя бы, что и «Гавриилиада», и «Песни западных славян» суть факты литературной истории, и по меньшей мере бестактно делать вид, что их нет в природе. Другой вопрос - как решить их сценически.
Перовцы назвали свой спектакль просто: «Пушкин». А могли бы назвать «Гавриилиада во время чумы», ибо фривольный пересказ поэтом истории первого грехопадения логично прерывается фрагментами «Пира...», а завершается зрелище темными, трагичными, «чумными» стихами, переведенными, как известно, Пушкиным из придуманных Проспером Мериме этнических плачей, которые поражают сегодня своей жуткой актуальностью.
В черном воздухе трагедии как бы плывет роскошный барочный реквизит - вазы и чаши из серебра и бронзы. Квазиисторические костюмы тоже создают атмосферу лукавой игры, чреватой как буйством искренности, так и трагическими «захлестами».
Актеры охотно балансируют между правдой первородных чувств и игровой иронией в библейский сюжет. Змий-соблазнитель в остро характерном рисунке Ю. Шерстнева превращается затем в Вальсингама. Готовая грешить Ева (Г. Чигасова) - в Луизу, обезумевшую, словно Офелия. А темпераментно сыгранная молодой актрисой И. Зубченко Мария выглядит скорее жертвой, нежели воплощением библейского счастья. Зато Архангел Гавриил - Н. Мальцев, упоенный своей исторической ролью, ведет себя как первый парень на деревне, заигрывая и с музами гарема Сатаны, и со зрительницами.
Триптих «Вернисажа» и театрального центра «Вишневый сад» под названием «Три версии одного шедевра. «Моцарт и Сальери», на мой взгляд, одно из самых значительных событий юбилейного пушкинского сезона столицы. Пожалуй, впервые на нашей сцене действительно разные, буквально отрицающие друг друга решения этого трагического сюжета воплощены в прямой последовательности и воспринимаются как аргументы единой художественной дискуссии.
Самое интересное в проекте - движение идеи во времени и различных стилистических решениях. Исторически-конкретная и «комфортная» атмосфера сна-воспоминания в первом случае. Вневременное «посередине Нигде» бытие философских категорий - во втором, где главной становится идея богоборчества. И, наконец, «переселение» героев в конец 70-х - начало 80-х годов нашего века, когда академическая и рок- музыка в равной степени отравлены рефлексией постмодернизма. Сегодня царствует богемный дух, беспутный и тревожный, независимый и тоскующий. Агрессия Сальери питается теперь сознанием собственной ничтожности. Зато Моцарт творит с мушкетерским бесстрашием и «базаровским» равнодушием к банальному. Все три версии, несмотря на разницу подходов и выводов, сообща создают ярчайшую картину неизбывных мучений духа Творчества, всегда страждущего и всегда готового возликовать...
В контраст театральным решениям драматургических шедевров великого поэта Житомирский музыкально-драматический театр имени Ивана Кочерги ограничился типичным «тематическим концертом». Здесь в простодушном синтезе были явлены, кажется, все мыслимые банальности, считающиеся неизбежными в юбилейных программах. Внутренний пафос исполнителей, логика композиции и «подводки» комментаторов - все поражало нетронутой наивностью. Из этого могла бы родиться, но не родилась новая интонация - ироничная, игривая, живая (особенно в те минуты, когда живой Пушкин громоздился на постамент для памятника самому себе и, подобно вождю, вскидывал руку в указующем жесте).
Артисты были тем не менее весьма профессиональны. Так, приятно было слушать грамотную и умную певицу Л. Филатову, человека опытного, со всеми признаками серьезной камерной вокалистки.
Трогательно и душевно пел романсы молодой баритон О. Синица, чье пение было точным по интонации и человечески содержательным.
Примириться со случившимся можно, признав справедливым тезис: «Как можем, так и любим». Но, пожалуй, это мало утешает.
«Пиковая дама» Брянского театра драмы имени А. К. Толстого видится постановщику Б. Ярышу и художнику А. Пронину мистической фантазией. Выразилось это в том, что главные герои, игроки в доме Нарумова или граф Сен Жермен тут не так существенны, как фигуры игральных карт - тройки, семерки, туза и, очевидно, самой пиковой дамы, их предводительницы.
Все эти «лишние люди» - вульгарно лысые женщины с белокаменными черепами и разбухший мужчина в сальных кудрях цвета воронова крыла, разобрав по тексту повести реплики апарт и «переводя» французские фразы, по сути, мешают героям жить и играть. Их присутствие в сюжете и действии назойливо, ложно многозначительно и пугающе банально.
Двухцветная черно-белая гамма спектакля тоже призвана напугать зрителя. Но все «устрашения», хотя и выполнены подробно и старательно, крайне поверхностны. Режиссура, увы, становится «рабой своих метафор», каждую из них готовя долго, нагружая предельно, но не заботясь о кантилене действия и бросая на самотек внутреннюю жизнь персонажей.
Из арифметической суммы изобретательных, но парадоксально однообразных метафор выстраивается по-своему мощный образ тупиковой вымороченности, бесплодной круговерти маниакальных страстей.
В такой атмосфере дурного символизма пытаются выжить, но вынуждены прозябать или, в лучшем случае, умереть, обезличиться или сойти с ума три исходно нормальных, личностно содержательных человека: графиня Анна Федотовна, воспитанница ее Лизавета Ивановна и Германн.
Сильный, крупный, с открытым лицом Германн Ю. Киселев «сламывается» на соблазне обретения излишнего ценою жертвы необходимым.
Старая графиня - Р. Хотяновская, сыгранная опытной актрисой в «островских» тонах, по-своему иронична, позволяет себе лукавить, хотя участвует в «посмертном» сюжете с картами не по своей воле: однажды в жизни слишком небрежно пошутила, за что и расплачивается, становясь похожа на Бабуленьку из «Игрока» Достоевского.
Влияния сопредельного сюжета видны и в решении образа Лизаветы Ивановны (Е. Рязанцева). Ее внутренний мир глубок и внятен. Она явно засиделась в воспитанницах, что прибавляет характеру драматизма. Но это же качество дает ей силы на выживание. Лизе одной из трагического трио дано будущее - в том же «Игроке" ей суждена судьба Полины, пылание «Достоевскими» страстями, но прежде ей неизбежна судьба Анны Федотовны.
Душевная жизнь трех названных героев куда значительнее, богаче и содержательнее мистического надрыва, раздирающего этот сценический мир на угольно-черные или пепельно-серые клочья.

* * *

Смоленский Камерный театр показал на фестивале «Маленькие трагедии», сыграв все три пьесы без антракта, перемешав их в вольных связях.
Молодая и поэтому не очень опытная труппа, ведомая режиссером и исполнителем роли Моцарта Н. Парасичем, по-детски старательно прочла по ролям гениальный текст, раскрашивая в нем каждое слово. Это временами приводило к монотонной инерции, ощущалась «натасканность» на интонацию.
Брейгелевские нищие, постоянно толпящиеся на сцене, многозначительность ординарных мизансцен, театральный историзм костюмов - все слилось в гармонию банальностей, где среднестатистическому зрителю приятно обнаружить элементы «настоящего искусства».
Зрелые артисты в главных ролях упоенно и самодостаточно, словно оперные премьеры, изображают страсти и муки совести. Толпа, словно покойники, которых забыли похоронить, эхом повторяет обрывки текста, что призвано внушить мистический ужас, но внушает лишь уныние.
Немногочисленные женские характеры («Пир во время чумы») разработаны на уровне конфликта соперниц-школьниц из параллельных классов. В спектакле, пожалуй, слишком много молодости, «не перестрадавшей ни одного своего вопроса».
Лишь один молодой артист выглядит в контексте зрелища молодым мастером. Его поведение на сцене «отягощено» культурной традицией, поэтически насыщенно и психологически конкретно.
Сыгранные В. Машкиным Герцог в «Скупом рыцаре» и Вальсингам из «Пира...» к финалу сливаются в третьего героя - личность байроновского типа, существо вдохновенное и страстное.
Завершился фестиваль «Скупым рыцарем» театра «Вернисаж». Молодой режиссер И. Штернберг поставил пьесу в агрессивно-аскетичной манере. Роль Барона сыграл выдающийся мастер, артист Театра Сатиры Георгий Павлович Менглет.
В вязкой тьме пустой сцены стояли, словно пушки, направленные вверх, театральные фонари. Оттуда столбами шли потоки света, кажется, высасывавшие воздух из пространства. А в глубине на казенном троне сидел увенчанный длинной цепью Герцог (А. Зайков). Он вел себя то как пристрастный наблюдатель чужих безумств, то как следователь «по особо тайным делам», вроде Порфирия Петровича из Достоевского. В нем тоже тлела смертельная мука, гнет соучастия - без сочувствия - в чужих мучениях, которых Герцог горестно стыдился.
Три главных героя спектакля - три по-разному безумных человека.
Альберт (В. Новицкий) безумен от бедности, от сознания неполноценности. Ему даже слуга его Иван... уже мерещится, ибо давно сбежал, если существовал вообще. А вместо одного Еврея являются два ростовщика, парным конферансом доводящие его до исступления.
Зал замка Герцога, никак не меняясь, становится тайным подвалом Барона. Фонари превращаются в сундуки сокровищ. А сами сокровища - все та же цепь, повешенная над сценой. Ее монетный звон становится образом богатства, муки, виселицы, истязающей тайны. Монеты из кошелька Барона, брошенные на фонарь, смешавшись с пылью в световом потоке, воспринимаются как образ романтически-аскетичный.
Поэтическая простота метафорики – хороший грунт и точный фон для «аппетитного», лукавого, парадоксального и обаятельного проживания Бароном - Менглетом его безумной мечты.
Этот человек живет в мире, «пока безумствует мечта». Таков девиз его существования. Только неизъяснимая сила воображения рождает жизненную энергию в уже дряхлеющем организме Барона.
Этот поток сознания, пускай безумный и бесплодный, полон ярких и яростных картин когда- то бывшего или вовсе не возможного. В его «игре со старостью» есть своя веселая дерзость, даже странное... обаяние мракобесия. Так выглядели сладострастные монахи «Декамерона», цеплявшиеся за жизнь сначала ради самой жизни, а позже - ради идеи, сколь угодно нелепой. Когда такой Барон вынужден лгать, он становится жалок, отчего и умирает. Но все равно, уже из тьмы небытия звучит его сатанинский хохот...
Серьезный, строгий и многозначный спектакль эффектно завершил фестивальный марафон на сцене Театра на Перовской. Остается ждать нового века, когда, хочется надеяться, уже в 2001 году вновь сплетется «Славянский венец».

Александр ИНЯХИН

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования