Общение

Сейчас 513 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Припоминаю, как несколько лет назад во Пскове, в дни Пушкинского театрального фестиваля, я смотрел в городском театре спектакль по «Цыганам», сидя бок о бок с режиссером Петром Фоменко. А после спектакля сказал своему замечательному соседу: будь, мол, я вашим коллегой, не мог бы, ставя «Цыган», не вспомнить и не использовать такой сюжет. Мандельштама везут по Каме в ссылку; его жена взяла с собой томик Пушкина аккурат с этой поэмой, и мандельштамовский тезка, Оська-конвоир, вслух и взахлеб читает прочим конвойным рассказ старого цыгана - про Овидия, сосланного императором Августом в зябкие для него причерноморские степи.
«Вот как римские цари обижают стариков!» - и Осип Эмильевич с Надеждой Яковлевной беззлобно слушают Оськин комментарий (потом в стихах Мандельштама он отзовется строчкой: «... Грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов...»). Слушают, едучи в сибирскую Чердынь.
Фоменко тогда деликатно ответил, что его бы такой поворот не увлек, - но ведь и мне он не нравится! Ибо означает: мозг мой отравлен, и я, внимая молодым стихам гения прошлого века, не столько их слушаю, сколько соображаю, как много ужасного, бесчеловечного нагрузили на них жестокий век, жестокая власть.
То есть нажитой нами исторический опыт может быть - и бывает - отрицательным. Например, в постижении того, кто был и остается вершиной русского духа, - естественно, Пушкина.
«Пушкин - наш современник!» Не знаю более наглого заявления. Нам неизбывно кажется, что, приняв в свою теплую компанию Александра Сергеевича, мы вроде бы оказываем ему честь, - но, Боже, как этим опошляем его!
Ушедшие вообще беззащитны перед пошлостью или негодяйством шустрых потомков, вольных (увы, действительно вольных - «увы», потому что волю мы понимаем как блатной беспредел) использовать их в целях, достойных самих себя. Допустим, предположить, что Николай Гумилев, убитый в чекистском подвале, если бы спасся от пули, то лишь затем, чтобы оказаться не лучше своих убийц: «тех розенфельдов, апфельбаумов перестрелял бы, как собак». То есть антисемит-стихотворец, чье духовно-эстетическое убожество позволяет не извлекать из небытия его имя, произвел серию подмен. Боли за невинно убиенного, жаждой новой крови, предпочтительнее еврейской. Его христианской морали - своей, хамской, уродской. Поэтического призвания - профессией карателя.
Пушкина в целях отчетливо негодяйских использовать трудно - хотя использовали, конечно. И если полвека назад Ярослав Смеляков был скорее нравственно инфантилен, как все тогдашнее общество, объявляя поэта как бы соучастником расстрела семьи Николая II: «...Мы царю России возвратили пулю, что послал в тебя Дантес», то - уже на нашей памяти
телевизионный журналист Невзоров знал.
что творит, в пору вильнюсских кровавых событий, переадресовывая мятежным литовцам инвективу «Клеветникам России". «Что возмутило вас? Волнения Литвы? Оставьте: это спор славян между собою...» И т. д.
Даром, что и литовцы - не славяне, и Литвой в пушкинскую эпоху называлось нечто иное.
Но пошлость, безобидная только с виду, та, что надеется употребить «солнце русской поэзии" для освещения и обогрева своих злободневных нужд, посягает на Пушкина бесперебойно. Мечтал бы оказаться никудышним пророком, но с ужасом жду, как она расцветет (уже расцветает) - махрово, пышно, «богато», с позвлотой и номенклатурным шиком, - когда наступит самый разгар юбилейных торжеств. Уж тогда-то гоголевское предсказание, что Пушкин есть русский человек в его развитии, такой, каким он явится именно через двести лет, - эта несчастная, опрометчивая фраза, которая долгие годы тешила наше нетребовательное тщеславие, - обернется самым убийственным сарказмом. Чего, впрочем, мы скорее всего не заметим, тусуясь вокруг беззащитной тени «нашего современника».
Одна надежда - и один из немногих положительных результатов нынешнего финансового обвала: денег не хватит на вожделенный юбилейный размах...
Как известно, пошлость - от слова «пошло"; во всяком случае, ему родственно. Так и с Пушкиным - то, что идет и предвидится, пошло, разумеется, не сегодня. Еще Александр Блок язвительно перечислял, что было «нахрюкано» (его, блоковское словцо) в начале нашего века среднему гимназисту среднего школьного возраста:
«Пушкин - наша национальная гордость». «Пушкин обожал царя». «Люби царя и отечество». «Если не будете исповедоваться и причащаться, вызовут родителей и сбавят за поведение». «Замечай за товарищами, не читает ли кто запрещенных книг». «Хорошенькая горничная – гы».
Занятней всего, что весь этот комплекс, вызывавший у Блока тоску и рвоту (в частности, тем, что обязательная гордость за Пушкина стояла в ряду с приказом стучать на товарищей и с похотливым «гы» при виде смазливой горняшки), сохранился - вкупе и в целости - посегодня. И вот в дни, когда пишу эту статью, на ТВ возрастает температура предъюбилейной горячки, возглашается неизбежный лозунг: юбиляр, дескать, «наше все", - только юбиляр покуда не Пушкин, а «голос эпохи», Алла Пугачева. И знаменитая формула Аполлона Григорьева спроста переадресована женщине, которая поет.
Зато «гы» посвящено не прелестям горничной, а нашему национальному гению. Давно уже нет ничего интересней для публики, чем возня «вокруг Пушкина», где, понятно, самый жгучий вопрос: было там что-то у Наталии Николаевны и Дантеса или же не было? А «Донжуанский список Пушкина», переизданный тиражом, много превосходящим тираж собственно пушкинских сочинений? Так что не удивляюсь, когда молодой симпатичный ведущий в телебеседе со мной осведомляется: как же так, всего тридцать четыре дамы - по сегодняшним меркам не слишком ли мало? А мне, испуганно скрывшему, что, по-моему, цифра совсем не ничтожная, приходится мямлить: дескать, это ж не нынешние пересыпы, не конвейерный «трах». Пушкин-то всякий раз влюблялся, горел, ревновал, тратил себя...
Точно так и со всем наипрочим, разве что в виде, гипертрофированном до уродства. Существует в новейшем сознании и Пушкин, припадающий к подножию трона - с унизительным рвением сталинско-брежневских холуев. И он же - почти аскет монах, пуще того, существо без желудка и гениталий, озабоченное лишь тем, чтобы «исповедоваться и причащаться»: так спрямлена мучительная эволюция от «Гавриилиады» к «Страннику» и «Пиру во время чумы». Хотя - в преддверии все того же грядущего «всенародного торжества", где, конечно, громче всего будут торжествовать люди, знакомые с Пушкиным по либретто оперы «Евгений Онегин», - с особой тоской жду следующего. Как из него станут лепить (да и лепят уже) воплощение той самой национальной идеи, единой и неделимой, каковую нам предписано заиметь в кратчайшие сроки.
Вот тогда Пушкин - живой, то есть подлинный - будет окончательно убит для созревающих поколений, и убийство произойдет по испытанному образцу. Когда Сталин объявил директивно, что Маяковский был и остается лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи, пропагандисты «Владим Владимыча» ликовали, представитель официоза Сурков опечалился, что теперь с «Семкой», то бишь с Кирсановым, сладу не будет, - а Пастернак понял и написал: это вторая смерть Маяковского. Добавив: в этой он не повинен.
Впрочем, повинен там или не повинен - как посмотреть. Скорее уж нету вины в первой, физической гибели автора «Про это" и «Во весь голос», что ж до второй... Маяковский, что там ни говори, получил посмертно то, к чему стремился при жизни, мечтая (или, по крайности, ничего не имея против) «о работе стихов от Политбюро, чтобы делал доклады Сталин». Но как быть с тем, кто, выражая готовность ради службы России сотрудничать с императором, казнившим и сославшим Рылеева, Пущина. Кюхлю. нечаянно и неизбежно сорвался на предостереженье? Почти на угрозу?
Понятно, о чем говорю:

Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу.

Как его, такого, поделят, не передравшись, наши правые и наши левые? Те, для кого «демократ» - ругательство, и те, для кого, напротив, как позорная кличка звучит «государственник», «патриот»?
Беда стране... И со страною - просто беда.
Так что оставим Пушкина там, где он есть, где ему место. Поймем, вразумляясь, что он - не мы. Он – там, у себя, а мы со своим словарем, где «урыть» неотрывно от «дистрибьютор», со своим перекошенным сознанием, с инфантильно-уголовной моралью - здесь.
Уничижаюсь? Или, хуже того, ставлю крест на возможности постижения Пушкина?
Первое - нет, тем более что в сладострастном охаивании себя мы рекордсмены мира. Второе - категорически нет. Наоборот. Расстояние между ним и нами, между «теперь» и «Тогда» - единственная возможность разглядеть его и понять. Ясное, морозное расстояние («мороз и солнце»), а не пьяный туман, в котором сдуру можно кого угодно обнять. И принять за кого угодно - хоть за свое подобие, хоть за любого из «наших современников».
К примеру:
« - Саша, как тебе живется с твоим даром? Страна-то у нас довольно тяжелая для легкого пушкинского или галинского дарования».
Пушкинского - или...
Полбеды, что почтенная журналистка в почтенной газете произнесла-написала этот союз, в данном случае явно присоединительный, а не разделительный. Спишем на комплиментарность - вроде того, что поп-певичку Любу Успенскую кто-то назвал Марией Каллас эстрады, а Бари Алибасова - Альфредом Шнитке шоу- бизнеса. Возможно, здесь есть даже своеобразная трогательность: знают, льстецы, иерархию лести. Не Шнитке же, в самом деле, сравнили с группой «На-на».
Хуже (ибо уже не зависит от субъективных причин), что объект лести, то есть драматург Александр Галин, этого уравнительного «или» просто не слышит:
«... Легко или не легко. Ты знаешь, здесь и легко, и тяжело, и прекрасно, и страшно».
Когда не замечают сравнения, которое в нормальных условиях, при нормальном самосознании должно покоробить или безмерно смутить, это значит: тот, с кем тебя сравнивают, отсутствует как реальность в нашем ирреальном культурном пространстве. Его можно поминать всуе, им можно клясться. - его самого нету...
Очень люблю рассказ о Фаине Раневской, которая обожала Пушкина настолько, что постоянно видела его во сне. И однажды, когда она собралась поведать по телефону об очередном сновидении своей великой товарке Ахматовой, та оборвала ее:
-Еду!
Простейший вывод: вот, значит, до какой степени Пушкин был для обеих сущей реальностью. Однако этого не случилось бы, если б не меньшей реальностью было и то самое расстояние.
Поэтому еще больше мне нравится другой рассказ самой Раневской:
«Я засыпаю, и мне снится Пушкин. Он идет с тростью мне навстречу. Я бегу к нему, кричу. А он остановился, посмотрел, поклонился...»
Внимание!
«...А потом говорит: «Оставь меня в покое, старая б... Как ты надоела мне со своей любовью».
Что хуже? Фамильярность или почти религиозный - и оттого кощунственный - культ? Не имеет значения. То есть для Пушкина - не имеет, а мы поочередно являем в том и в другом свою склонность к духовному хамству или духовному рабству; состояния, что говорить, различные, но родственные. И если он, Пушкин, действительно может (в принципе, почему бы и нет?) предстать для нас воплощением пресловутой национальной идеи, то для начала удержимся хотя бы от этой приватизации. Производимой, как и всякая прочая, за гроши. Захватнически.
Вот, как мне кажется, главное в нашем сегодняшнем восприятии Пушкина, а ставить его или не ставить на сцене, как ставить, ради чего.
все это рядом с главным, трудным и необходимым вопрос мастерства, технологии, тактики. Важный, однако второстепенный.

Станислав РАССАДИН

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования