Общение

Сейчас 725 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Ежегодный Всероссийский Пушкинский театральный фестиваль.
1994-1999 гг.

Если бы Пушкинского театрального фестиваля не существовало, его бы невозможно было выдумать. Идея явилась на свет лишь благодаря непокойной натуре Владимира Рецептера, что задумал и создал фестиваль по образу и подобию своему. В одном лице режиссер, актер, поэт, филолог-пушкинист, Рецептер задумал объединить в фестивальном процессе практиков всех этих видов деятельности - отчасти для их драматического столкновения, отчасти для демонстрации узким специалистам преимущества широты взглядов, присущего в данной компании немногим (организатору фестиваля - в наибольшей степени). Что бы стали делать на фестивалях, посвященных Островскому или Чехову, литературоведы с режиссерами? Сойдясь в бесплодных спорах, разошлись бы по разным углам, чтоб более не встречаться, ибо - ни к чему: «две правды на земле, папаша!» - как говаривала горьковская героиня. Не то, чтобы у пушкинистов с театральными практиками одна правда, и не то, чтобы эти представители академической науки и эти режиссеры с актерами терпимее прочих - но объединенные на первых порах филантропической идеей - не дать иссякнуть скудному ручейку пушкинской театральной традиции, опровергнуть практику невнимания отечественной сцены к первому автору русской литературы, подпитать филологическим знанием театральные эксперименты.
И увидел он, что это хорошо
Глядя на собранных за одним столом филологов, литераторов, деятелей сцены, Владимир Рецептер неизменно чувствует себя третейским судиею в их нешуточных спорах. Не истина о Пушкине открыта ему больше, чем прочим: истину друг о друге пытается им он открыть из года в год. Впрочем, побывав на первых порах сам в роли актера и режиссера и почувствовав нешуточные уколы критиков (а опыты самого Рецептера по «драматическому изучению» Пушкина были неизбежны - он, собственно, выступал застрельщиком, первопроходцем в формирующейся фестивальной афише), глава Пушкинского театрального центра впоследствии предпочел именно эту нейтральную позицию «над схваткой», позволяющую ему всегда находить примирительный тон разговора и приводить споры к иллюзии мнимого согласия. Мнимого - потому что согласие, конечно, недостижимо меж теми, чья опора - пушкинское слово, и теми, кто, оперируя текстом сценическим, в силу своей профессии вынужден именно опровергать слово мизансценой, интонацией, находить для текста всегда новый подтекст. Да фестиваль и держится, как хороший спектакль, этим неразрешимым конфликтом. И никакой иной автор не позволил бы надеяться, что драматическое это столкновение никогда не будет исчерпано, что иссякнут поводы для взаимных обвинений, что утихомирятся спорщики.
Слишком значима фигура самого Пушкина, чтобы спускать с рук театральным еретикам и ниспровергателям их экспериментаторские безумия. Не настолько заигран пушкинский текст, чтобы устать от бесчисленных экспериментов сценических деятелей. Пушкин стоит того, чтобы раз от раза возвращаться к нему, пробуя на его материале осуществление новых замыслов. Он - «наше все», от него не убудет, сколько ни черпай. Тут любой эксперимент оправдан: Пушкин - на нашей почве (об иноземцах разговор особый) - не автор нескольких сочинений для сцены (он, конечно, драматург, как уверяют нас труды одного из неизменных участников фестиваля Станислава Рассадина, - но не в той степени, в какой можем мы назвать драматургами тех же Гоголя и Островского). Пушкин - автор русского языка. Мы говорим сейчас именно пушкинским языком (сильно модифицированным, «замусоренным», по мнению одних, «исправленным и дополненным», по мнению других, но все же - именно в его версии досталась нам русская речь). Он вложил в наши уста божественный глагол. И потому что сотворил практически любой жанр литературных сочинений. И потому что для всякого жителя нашего Отечества Пушкин неизбежен как факт - мало кому удалось миновать «Сказку о рыбаке и рыбке» в пять лет, «Руслана и Людмилу» в десять, «Евгения Онегина» в пятнадцать... Дав нам язык, Пушкин сам стал этим языком - речь наша перенасыщена явными и скрытыми цитатами. Пушкин, как вечный строительный материал, имеет в русской культуре, конечно, иное значение, нежели любой другой автор. На Пушкина молятся, Пушкиным заклинают. Пушкина не замечают - им дышат, ибо воздух российской культуры настоян на Пушкине. Мы воспитаны в культуре «Пушкин», он для нас та же система координат, что - шире - христианская цивилизация. Поэтому охранительные апелляции типа «это не Пушкин!», конечно, бессмысленны. Все - Пушкин. Сценический язык пробуют на вкус и на ощупь авторы языка литературного, и нет таких законов, что не позволяли бы из абсолютно податливого материала создать практически любое изделие.
Псковский ежегодный форум не сразу и неявно нащупал формулу «фестиваль-лаборатория»: даже при соседстве «драматических опытов» с филологическими штудиями сей модуль фестиваля не стал его безусловным, всеми и безоговорочно принимаемым законом. Хотя именно лабораторный поиск, неуспокоенность на создании первых вариантов спектаклей отличает фестивальный календарь - и прежде всего театральные работы, инспирированные самим Пушкинским театральным центром, зачинщиком и организатором фестивальной программы. Редко какой по счету фестиваль во Пскове за шесть лет обходился без «Бориса Годунова", без «Капитанской дочки", без «Евгения Онегина», без разных наборов из «Маленьких трагедий» (поштучно и оптом). Стало быть, именно эти тексты проходили наиболее частые испытания разными сценическими смыслами, разумеется, вопреки идее их «каноничности»: контекст требует от обращающихся к хрестоматийным, классическим вещам непременной «версии», «трактовки», то есть - опровержения прежде найденного, вечного брожения в поисках нового смысла. И наоборот: текст, слышимый с подмостков впервые, нуждается не в «версии» (ему, сценическому неофиту, не имеющему предшественников, некого опровергать), а в «прочтении». Подчас даже примитивном, иллюстративном. Отсюда - нежелание режиссеров иметь дело с незахватанными пьесами (вынь да положь тщательно изложенный сюжет, а не трактовку), отсюда - и обращение самого Пушкинского центра к самым неизученным, неожиданным, малоизвестным пушкинским сочинениям, не входящим в традиционный набор массовых изданий.
Так появился «Роман в письмах», обе части которого - и переписка приятелей, и переписка девушек - разыгрываются одним женским дуэтом, так были предложены режиссерам и воплощены «Песни западных славян» и «Странные женщины», так - в разных вариациях - пробовались «Диалоги» (стихотворные тексты, созданные в форме «сцен», - «Разговор книгопродавца с поэтом», «Сцена из Фауста» и др.). Так многие явления фестивальной программы впрямую назывались или отвечали сценической идее «прочтения», предполагающей не воплощение грандиозного замысла, но пробу, обращение к материалу в качестве первого опыта («Читая Евгения Онегина» - театр «Омнибус» из Златоуста, «Евгений Онегин. Рисунки на полях» Игоря Ларина петербургский театр «Монплезир», «Русалка» саратовского театра «Версия»...). Но и преследующее воображение актера, режиссера, пушкиниста Рецептера предположению о Русалке», к
которому - он неотступно обращается вновь и вновь, и инспирированный Центром моноспектакль «Ларина Онегину», две как бы противоположные по задачам идеи, - сходятся именно в лабораторности поиска, где можно по прошествии времени попробовать иначе, по- другому. Мысль, между прочим, навеянная именно материалом пушкинского творчества: порой черновики, наброски, неотшлифованные и незавершенные замыслы сулят более «открытий чудных», ибо оставляют простор для домыслов и фантазий.
«Лишь узенькую пятку» заметит влюбленный в свой предмет воздыхатель - довольно с него: «воображение в минуту дорисует остальное». Чем не принцип работы постановщика над пушкинским отрывком? «Рисунки на полях», собственно, и означают: «я на твоем пишу черновике». Твоя попытка отзывается в моей попытке; мы свободны от обязательств друг перед другом, ибо в самом материале черновика есть нечто необязательное, легкое, эфемерное. Этот слегка панибратский разговор с Пушкиным «на дружеской ноге» (не без реверансов в сторону того, кому принадлежит авторство такого обращения, Ивана Александровича Хлестакова то есть) - тоже в атмосфере фестиваля, и понятно, что форма такого разговора инспирирована все же Пушкиным.
И пусть театральную практику клеймили и клеймят за извращение святого образа, за то, что грязными руками - в... за то, что с холодным сердцем - в... за все, за все. За то, что посмели придать образ воплощенный тому, что образу не подлежит, ибо он - в сердце, а не во плоти. Грех-то какой! Ну да театру не впервой обвинения в сатанинской гордыне. Это в природе его: вечное еретичество, ибо вечное сомнение, отказ от абсолюта, от прописной истины: трактовка, версия - как принцип. Вечно принадлежащие театру сюжеты потому и вечны, что неисчерпаемы, у всякой эпохи свой Гамлет, свой Чацкий, Дон Жуан, Лир и Борис Годунов. Не отменяющий прошлого, а заменяющий его.
Понадобилось двести лет, чтобы осознать, насколько же Пушкин театрален. Во-первых, просто как автор, хотя, казалось бы, немного оставил он собственно драматических сочинений. Но на сцену сегодня рванули и проза, и сказки, и - все больше и больше - документальные композиции, компиляции «по поводу Пушкина». Юбилей инспирировал многочисленные проявления пушкинистики, в том числе вал театральных постановок (специальная федеральная программа оказала поддержку бюджетом - спасибо!), а где вал, там неизбежны и крупицы здравого смысла. Сценического Пушкина стало много вдруг и сразу, и этот неожиданный его качественный переход в театральные авторы еще отзовется новой степенью познания его текстов. Во-вторых, и в главных, вдруг стала понята и принята театральность как свойство Пушкина. Его «ролевая» функция. Его вечное положение в жизни - как на подмостках. Даже его трагическая участь тому подтверждением: он стал заложником публичности; вызов, дуэль и смерть - свидетельство невозможности поступить иначе как по правилам публичного поведения.
Поэтому нельзя не посетовать на то, что, увлекшись собственно пушкинскими сочинениями, фестиваль оставил почти без внимания иную театральную «пушкинистику»: то, что написано и создано о самом Пушкине. Это тоже ведь богатый слой театральной традиции, - где и «Последние дни», и «Медная бабушка», и «Товарищь, верь!», и многое другое; а бытование Пушкина в русской культуре отражается у Хармса и Зощенко, в «Прогулках с Пушкиным», «Пушкинском доме», «Заповеднике»... - словом, вовсе не «собранием сочинений» исчерпывается «пушкинистика». За годы фестиваля был представлен только моноспектакль уже упомянутого Игоря Ларина «Мой первый друг...» по запискам Пущина да работы московской лаборатории Ники Косенковой - композиции собственного сочинения по мотивам пушкинской биографии на литературной основе его же стихов и писем. Может быть, в будущем году во Пскове появятся «Пушкин. Дуэль. Смерть» Камы Гинкаса или «Карантин» Сергея Арцибашева – хотя уверенности нет, эта часть теат-ральной практики очевидно находится на периферии внимания организаторов; не был же ими подхвачен еще существовавший в пору зачинания фестиваля уникальный моноспектакль Виктора Гвоздицкого «Пушкин и Натали». Вообще список «неприобретений», конечно, велик: неожиданно обнаружилось, что несценичность Пушкина - миф, его ставили и ставят. И даже если большей частью это продукция из серии «для младших школьников» - тюзовские сказки или «для школьной программы» (кондовые иллюстративные прочтения «в лицах» «Онегина» или «Дубровского»), то немало и принципиальных (пусть и очень разных по результату) в деле сценического постижения пушкинского текста спектаклей, по самым разным причинам не попавших на фестиваль, - «Капитанская дочка» Юрия Еремина, «Маленькие трагедии» Кирилла Серебренникова, «Пиковая дама» Петра Фоменко, «Покойный бес» Анатолия Праудина, «Золотой петушок» Камы Гинкаса... Все они могли бы дать значительную пищу для споров на лабораторных фестивальных бдениях.
Вообще принцип формирования программы (не в последнюю очередь по чисто финансовым причинам) долго оставлял псковский фестиваль на скудном пайке: чтецкие программы, концертные исполнения опер (хотя факт причастности сочинений Мусоргского и Чайковского, Рахманинова и Шостаковича к Пушкину - на порядок более спорный, нежели самые ультраавангардистские опыты драматического театра) заполняли афишу. Сказалась и «культуртрегерская» задача, не только не чуждая фестивалю, но неизменная его составляющая: для вполне провинциального Пскова февральская фестивальная неделя немыслима без общения и с самыми «каноническими» сюжетами, одних «еретиков» здесь никогда бы не стали привечать; скорее бы устроили обструкцию. Поэтому заседания, споры филологов и режиссеров открыты для «представителей местной творческой интеллигенции», лабораторные заседания превращаются в открытые уроки для псковских историков, педагогов, литераторов (и, само собой, артистов). Поэтому наряду со «странными» студенческими опытами Мастерской Петра Фоменко или Школы драматического искусства, не имеющими ничего общего с приготовленной на продажу театральной продукцией, возникают студенты Консерватории с чинным исполнением «Алеко», а рядом с Някрошюсом - беспомощные, но безобидные театральные «графоманы» из такой же, как Псков, российской провинции.
Последнее слово имеет, конечно, не географический, а эстетический смысл. Периферийные работы театров из Орла («Маленькие трагедии» Геннадия Тростянецкого), Вологды («Капитанская дочка» Бориса Гранатова), рязанского райцентра Скопина («Моцарт и Сальери» в исполнении семейного дуэта отца и сына Дэлей) в некоторых своих прозрениях подчас весьма радикальны. А «столичные» мхатовские «Маленькие трагедии» или петербургский «Евгений Онегин» не вызывают ничего, кроме стыда. Впрочем, фестиваль характерен тем, что всякое сочинение - и благообразный «Борис Годунов» Олега Ефремова, и безумный опус главного режиссера Псковского театра Вадима Радуна «И всюду страсти роковые...», и мертвенно-холодная «Пиковая дама» Станислава Рубиноваса из Каунаса находили своих ярых поклонников. Зрительский провал произошел на моей памяти лишь однажды: когда вместо объявленного в программке двухактного спектакля «Маленькие трагедии' Романа Козака показали лишь первую часть, «Скупого рыцаря». Публика недоуменно ждала продолжения, ожидая обещанного афишей «Каменного гостя». Но увы ей: никто не вышел со словами «Я на зов явился...».
Фестивальный эффект присутствия «свидетеля» - зрительного зала, публики - сказывается на вечной дуэли адептов сценической самостоятельности с охранителем текстуального наследия. Корректив вносится, конечно, не на стадии формирования афиши, но атмосфера фестиваля начинает наэлектризовываться, когда псковский писатель Валентин Курбатов, плоть от плоти родного города, произносит, чувствуя горячую поддержку земляков, сентенции об «избяном», посконном характере пушкинского творчества и когда из года в год набирают силу попытки приобщения поэта к предельно клерикальному течению русской культурной традиции. Слов нет, Пушкин - поэт христианского воспитания и православной веры, но все же его религиозность сильно преувеличивается в дни пребывания на псковской земле. Выходит, что и непримиримые противники театральной распущенности невольно действуют по самым что ни на есть театральным законам: концепция лежит в зрительном зале. Между тем нельзя не заметить, что всякий раз, когда Пушкин объявлялся национальной святыней, идеологическое наполнение было совершенно разным. То он верный слуга царю, то он тираноборец и друг декабристов. То он атеист, то клерикал. И всякий раз Пушкин с необъяснимым удобством укладывался в нужную пропагандистскую схему. Вот ведь действительно «наше все»! - у него найдутся стихи «на любой случай". С равным рвением Пушкиным можно оправдать любую идеологическую кампанию, вытащив не то что вырванную из контекста цитату, - а прямое подтверждение того, что и эту мысль Пушкин разделяет. И эту... И эту... И в нынешних идеологических битвах стоят противники напротив друг друга и, как в годы оны, потрясают взятыми на вооружение: одни - «Клеветникам России», другие - «Песнями западных славян». Пушкина бьют Пушкиным же. Кто кого?

Какое дело поэту мирному до вас!

Можно предположить, что этот «спор славян между собою» проходит сквозь сердце поэта. Но не слышно в поэзии трагического надлома. Более того: при малейшем сомнении в правоте не трогали б Пушкина. Нет, он действительно убежден - во всех случаях. Он будто всякий раз в новой роли. Он так убедителен во всякой новой роли, что нет на него Станиславского, дабы воскликнуть: «не верю!». «Верю!» - да и только.
Верю всему, ибо - Пушкин. Верю Эймунтасу Някрошюсу, доказавшему, что гений и злодейство - две вещи неразъемные, что всякий гений для не-гения (каковы мы все) - злодей, ибо разрушает сложившиеся представления о жизни. Верю упорному в своей вере Валентину Непомнящему, каждый раз чарующему своим чтением глав из «Евгения Онегина", где сквозь не-актерское исполнение прорываются именно филологические открытия. Верю Марку Розовскому, посадившему за стол в «Пире во время чумы» сочиненных самим режиссером обезумевших отвратительных персонажей и обвинившему их же (будто не он их создатель!) во всех смертных грехах. Верю Геннадию Тростянецкому, бесстрашно принявшему на себя неизбывный грех комедиантства, скоморошества, отрицания всего святого (театр по природе - вариативен!). Верю французскому исполнителю роли Пушкина Филиппу Сент-Пьеру, представившему «иностранное в Пушкине», «русском европейце», благодаря текстам, написанным в оригинале на французском языке. Верю авторам предисловий к новейшим изданиям пушкинских сочинений Б. Н. Ельцину и В. С. Черномырдину. Верю бесчисленным авторам произведений в жанре «народного творчества», чья выставка пользовалась сногсшибательной популярностью на последнем, предъюбилейном фестивале. Местные псковские «примитивисты" по простоте душевной изобразили сюжеты типа «Молодой Пушкин, читающий Гамлета!» -, «А. С. Пушкин приглашен в цирк», «Пушкин помогает другу снять пастушку с дерева», «Купанье в Сороти студеной» (три нагих мужика, в том числе один с бакенбардами, бегут к бурной речке). Верю энтузиасту и просветителю Владимиру Рецептеру, наслаждающемуся делом рук своих и владеющему тайной, благодаря которой все мы из года в год продолжаем исполнять предписанные нам роли.
Пав в январе 1837 года, Пушкин более и впредь неуязвим. Исполнив свою роль и заслужив в финале аплодисменты (солнце русской поэзии закатилось!), он сошел со сцены и удалился в зрительный зал. Там он сидит как автор, пришедший смотреть на постановку своей новой пьесы. Порой морщится, глядя, что играют скверно, что задник повешен криво, что суфлер опять пьян и осветитель к делу непригоден. Порой хохочет от души и радуется, великодушно прощая проявления режиссерского самовластья.
Пушкин - наш автор: он сочинил нас всех!

Леонид Попов

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования