Общение

Сейчас 466 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Юрий Мочалов
НЕ МЕЧТАЙ О ТЕАТРЕ ВСЛЕПУЮ!
МОСКВА
«ИСКУССТВО»
1987 
Редактор — доктор искусствоведения В. П. Демин Рецензент — заслуженный артист РСФСР, профессор Н. М. Тарханов
Издательство «Искусство», 1987 г.

Будущее — не за горами!
Для одних людей юность проходит беспечно, для других она освещена главным — поиском своего жизненного пути. И тут начинаются проблемы, перед которыми встает и сам подросток и его наставники — родители, учителя.
О театре мечтают тысячи юношей и девушек. Но, как сказано в этой книге, «мечта бывает «слепая» и «зрячая» — ложноромантическая и конкретная».
Режиссер Юрий Мочалов задался целью раскрыть перед читателем непростой процесс приобщения молодого человека к искусству как делу жизни.
Обращение Мочалова к читательской аудитории доверительное, что придает книге определенное обаяние. Она оригинальна по форме: это и творческие наблюдения, и раздумья педагога, и просто повесть, в которой действуют живые люди. А между людьми всегда устанавливаются те или иные взаимоотношения. Автор был бы не прав, если бы не показал, как объединяет ребят общая мечта, если бы обошел разговор о первых чувствах старшеклассников друг к другу и неизбежных при этом сложностях и переживаниях. По существу, главный герой книги — юношеская театральная студия, которая приходит к высшей своей форме — самоуправлению. А это — одна из ключевых идей учения А. С. Макаренко. Мне думается, что перекличка не случайна: ведь одна из лучших работ Юрия Мочалова — «Колонисты» по Макаренко в Московском театре имени Ленинского комсомола...
Удачен в книге образ дороги в искусство как нелегкой горной тропы. И это восхождение начинается с первых страниц. Восхождение к своему будущему, которое для каждого, кто молод, — не за горами.
В свое время я написал книгу «Все начинается с детства». Она пользовалась большим спросом и выдержала шесть изданий. Почему? На этот вопрос отвечает уже название: действительно, все, с чем мы входим в жизнь, закладывается в нас с юных лет. Название книги Юрия Мочалова тоже вполне определенно. И я желаю юношам и девушкам мечтать о театре не наугад, а для начала прочесть эту книгу.


Сергей Михалков

...спутник мой раздвинул другие портьеры, и мы оказались в маленьком зрительном зале мест на триста. Под потолком тускло горело две лампы в люстре, занавес был открыт, и сцена зияла. Она была торжественна, загадочна и пуста...
Этот мир мой... — шепнул я, не заметив, что начинаю говорить вслух.


М. Булгаков «Театральный роман» 


 

Глава первая

ГОРНЫЙ ЦВЕТОК

Во второй половине сентября восьмым классам было объявлено, что в школе начинает работать театральный факультатив.
Пойдешь? — поинтересовалась Маша у Аллы.
Наверно, мура какая-то... Загляну, может...
Пойдешь? — спросил Игорь Славу.
Да ну! Сколько уже в нашей школе пытались театральный кружок создать!..
А это — факультатив. И говорят, настоящая артистка будет вести.
Ну пошли, посмотрим, с чем его едят!
После уроков в актовом зале собралось человек шестьдесят. Девочек, конечно, было больше. В зал вошла директор Татьяна Ивановна и с ней — незнакомая женщина, одетая немного ярче, чем обычно одеваются учителя, но в то же время строго и изящно. В облике вошедшей, ее манере держаться сочетались сдержанность и независимость, быстрота в движениях и умение не бросаться в глаза.
Когда ребята расселись и затихли, Татьяна Ивановна сказала:
Как вы помните, весной мы проводили анкету интересов. Очень многие назвали театр: одни — в графе «любимое развлечение», другие — «мечта о будущей профессии». Поэтому мы и решили создать для вас театральный факультатив. И пригласили для этого актрису Театра имени Садовских Ирину Валентиновну Кольцову. Вы, наверно, знаете Ирину Валентиновну по спектаклям.
Ты знаешь? — шепнул Игорь Маше. Она покачала головой.
Пожелав всем успеха, Татьяна Ивановна удалилась.
Руководительница оглядела ребят.
Для начала один вопрос: чего бы вы хотели от наших занятий?
Наступила пауза. Ребята переглядывались, перешептывались. С разных сторон слышались смешки. Кто-то толкал соседа в бок и шипел: «Подними руку!»
Наконец встал высокий, грузный парень.
Называйте свои имена, — попросила Ирина Валентиновна.
Боря меня зовут...
Боба! — раздались голоса.
Иначе как Бобу меня не признают. Ну пусть Боба, я согласен. Я хочу, чтобы было интересно, весело! А то сидим-сидим на уроках...
Вслед за Бобой поднялся его сосед, Денис.
Смешные пьесы хотим ставить. Чтобы народ от смеха падал. Говорят, витамины прибавляются!
Послышались возгласы одобрения. Однако с резким протестом выступила невысокая, очень серьезная девочка по имени Инга.
По-моему, это все шутки не по делу. Мне даже немного стыдно за ребят!..
Пошли-поехали!
Нам бы хотелось, — усилила голос Инга, — чтобы вы подготовили нас.
К чему?
К поступлению на актерский факультет.
И многие из вас хотят стать актерами?
У нас вообще сплошные таланты!
Свой Леонов есть!
И Андрей Миронов!
И Олег Янковский!
И Караченцов!
И две Гундаревых!
И Бельмондо! И Бюль-бюль-оглы!
Снова взрыв смеха.
Ну замечательно! — воскликнула руководительница. — Гала-состав! Надеюсь, и Хазанов найдется, и Челентано... А нет у вас случайно скромных, простых, начинающих актеров?
Ребята немного притихли.
Итак, что же вас привлекает в этой профессии?
После небольшой паузы встала светловолосая, эффектная Алла.
Откровенно? Живем один раз. Хочется, чтобы было много радости... Чтобы тебя знали... Чтобы цветы были, аплодисменты...
И работа была как праздник, как удовольствие... — вставила с места Маша.
Ну что ж... — сказала Кольцова. — Хотите подвергнуться эксперименту?
А страшно?
Очень!
В таком случае, я хочу! — загорелась Маша.
А Алла?
Я тоже люблю острые ощущения.
Вот вам простая пьеса, всего на пять минут. Легче быть не может. Маша и Алла — сестры. Сидят дома. Делать нечего. Все. Что бы ни случилось, со сцены не уходить. Мы же — только зрители. Пожалуйста, девочки!
Алла и Маша вышли на сцену. Одна захватила с собой книжку, другая — яблоко. Алла раскрыла книгу, сделала вид, что читает. Маша, довольно глупо улыбаясь, надкусила яблоко, но едва смогла проглотить. Обе краснели, бледнели, не находили, что делать дальше. У Аллы лицо вытянулось, стало некрасивым. Маша не знала, куда девать надкушенное яблоко. 1‘обята смеялись. Алла вдруг поняла, что книжка —
вверх тормашками», под новый взрыв смеха перевернула ее и окончательно смешалась. Наконец она обратилась к Кольцовой.
Все? Прошло пять минут?
А разве зрителям такие вопросы задают?
Девочки еще какое-то время пытались что-то делать, потом начали понарошку переговариваться.
Не слышно! — крикнули из зала.
А что они сбивают?! — пожаловалась Маша.
Публика всегда шумит, когда не слышно.
Вы нарочно против нас! — возмутилась Алла.
Меня нет. Я зритель, как и все.
Девочки попытались говорить громко, но едва выжимали из себя слова. Маша еле сдерживала смех, Алла готова была расплакаться. Наконец она бросилась со сцены на свое место:
Хватит! Вы специально выставили нас!
Конечно. Но с вашего согласия...
...И мучали минут десять!
Пятнадцать! — подхватила Маша.
Две с половиной минуты! — объявил любитель точности Виктор.
Не может быть! — не поверили девочки.
Вот вам первый урок. Те, кто будут заниматься у нас, немало узнают о Константине Сергеевиче Станиславском. Он создал современную театральную школу. Одна из его заповедей: на сцене надо всему учиться заново — ходить, сидеть, есть, разговаривать.
Извините! — перебила Алла. — Я участвовала в спектаклях. И ничего — не боялась публики.
Не могу вам этого продемонстрировать, но если бы тебе предложили выйти на сцену профессионального театра, тебя бы не спасли ни заученные движения, ни слова — произошло бы то же, что сейчас.
А вы можете научить нас, как держаться на сцене? — спросил Слава.
Конечно.
А читать стихи?
Да. Научитесь и этому и еще многому. Но станете ли вы актерами, решит жизнь.
А почему так? — поинтересовался Игорь.
Потому что актер — это профессия. И очень тяжелая. Права ли я, вы убедитесь в течение первого же года наших занятий. А пока поверьте на слово: те, кто стремится на сцену в поисках легкой и красивой жизни, полной радости и цветов, разочаруются так же быстро, как те, кто думает, что жонглеру легко бросать свои шарики. Кстати, занятие профессиональным искусством требует большого запаса сил. Поэтому уже сейчас серьезно думайте о своем здоровье.
В перерыве вспыхнул спор. Одни говорили, что жонглером, акробатом под куполом, пианистом-виртуозом действительно быть трудно, а актером на сцены гораздо легче. Другие призадумались.
Ерунда все это. Как любят взрослые все усложнять, пугать нас, умничать! — сердилась Алла и заключила: — Я ходить не буду.
И ушла, не дожидаясь конца занятий.
После перерыва Кольцова сказала:
. — Предлагаю вам простую психологическую задачу. Вообразите себе пять человек в роще у подножия крутой горы.
Первый вышел на прогулку от нечего делать и бродит взад-вперед.
Второй собирает грибы.
Третий увидел на вершине горы редкостной красоты цветок и решает во что бы то ни стало до него добраться. Это очень трудно, даже рискованно. Но смельчак преодолевает все и взбирается на вершину.
Четвертый также решается на восхождение, но, не рассчитав свои силы, на полпути изнемогает и не знает, идти дальше или возвращаться.
И наконец, пятый тоже достигает цветка. Но вблизи цветок этот оказывается вовсе не таким привлекательным и совсем ненужным ему.
Как вы считаете, кто из пятерых самый счастливый и кто самый несчастный? И какие места вы отдадите остальным?
Назовите еще раз каждого! — попросили ребята;
Ирина Валентиновна повторила.
Разрешите? — поднялся Слава. — Самый счастливый тот, кто достиг цветка и не разочаровался.
А самый несчастный, — продолжила Лера, — это тот, у кого не хватило сил.
А по-моему, — возразила Маша, — еще хуже тому, кто забрался на гору и разочаровался.
В одной пьесе Островского, кажется «Праздничный сон — до обеда», — сказала Ольга, — две девушки спорят, что тяжелее: ждать и не дождаться или иметь и потерять.
Точная ассоциация! — отметила Кольцова.
Так вот, — продолжала Ольга, — я не знаю, кто из этих двоих несчастнее. Пусть они разделят последнее место. На втором с конца, по-моему, тот, кто слонялся просто так. 
Почему?
Ему муторно болтаться без дела. Ступенькой выше тот, кто собирает грибы. Ведь у него есть пусть скромное, но приятное занятие. И наконец, счастливее всех, я согласна со Славой, тот, кто преодолел трудности и не разочаровался.
Ну что ж! — сказала Ирина Валентиновна. — Похоже, вы догадываетесь, к чему я клоню. Праздношатающийся — это человек, живущий без цели. Он не знает, куда себя девать, ему не позавидуешь. Отважный альпинист — это человек, посетивший себя искусству. Цветок прекрасен, но путь труден. Никто из вас, здесь сидящих, и близко не представляет себе испытаний и риска этой дороги. Под горным цветком я подразумеваю не обязательно головокружительный успех, громкую славу. Счастье в искусстве достигается тогда, когда добиваешься, может быть, объективно и не очень многого, но своего самого заветного.
Только неиссякаемый запас душевных и физических сил может гарантировать вам, что вы доберетесь до заветной вершины и не усомнитесь, надо ли было класть на это жизнь. Не то вы горько позавидуете мирному грибнику, избравшему для себя посильную задачу.
Я хотела бы, чтобы вы наедине с собой как следует призадумались над этой притчей, прежде чем снаряжаться в дорогу. Не думайте, что я намерена вас застращать. Кто-то из вас, быть может, пустится в путь за волшебным цветком, ни минуты не колеблясь, прямо сегодня или отправился уже давно — еще в младших классах. Такое случается, и к этому надо относиться серьезно.
Если же дорога вашей жизни пока в тумане, лучше не суетиться, не принимать судорожных решений. Главное — не ошибиться в выборе.
А можно глупый вопрос? — спросила Таня.
Давайте договоримся: глупых вопросов у нас нет. Могут быть наивные, а они порой полезнее самых умных.
В таком случае — наивный. Если к десятому классу кто-то из нас поймет, что за цветком пускаться не надо, он только время потеряет?
И грибы, которые собрал бы за два года! — добавил Денис.
Прежде чем отправляться в дальнее путешествие, лучше изучить маршрут по карте, снимкам, рассказам очевидцев и даже, может быть, увидеть в подпорную трубу. Все это я вам могу обещать. Для того чтобы предохранить себя от ошибки целой жизни, год или два — не так уж много. К тому же в своей притче я не назвала вам еще одного человека — созерцателя, наблюдающего, как скалолаз карабкается к цветку. Как вы думаете, он счастлив?

Как вы думаете, он счастлив?
Смотря кто он, — заметил Дима.
То есть?
Ну, если глазеет от нечего делать — какое тут счастье? Зевнет и пойдет домой. А если душа его требует чего-то захватывающего, сильного, конечно, он не забудет этого никогда. Вы видели соревнования скалолазов? — вдруг спросил Дима.
Видела. И действительно, это незабываемо. — Кольцова на секунду задумалась. — Дима хорошо сказал: если душа требует захватывающего. Вот! Спросите себя об этом. И если вы почувствуете, что именно искусство дает вам эту высокую радость, значит, оно навсегда станет частью вашей жизни. И еще одна задача нашей будущей студии — воспитать из себя хороших зрителей, научиться наслаждаться искусством.
Разве этому надо учиться? — спросила Лера.
Если ты хочешь наслаждаться искусством, ты должен быть художественно образованным человеком. Это общеизвестно. Кроме того, если среди вас кто-то станет ученым, то в науке есть такое понятие: интуитивное познание.
А что это такое?
Открытие совершается не только путем размышлений «холодной» головой. Не менее важно здесь чутье, подсознательное ощущение верности пути к истине — это и есть интуиция. А развивать ее ученому помогает чуткость к искусству.
В конце занятия Ирина Валентиновна раздала ребятам маленькие анкетки с вопросами о том, что они видели в театре, какая у кого любимая пьеса, книга, актер. Наскоро проглядев анкету, Инга спросила:
Вот тут написано: «Какие еще есть увлечения: рисуешь, пишешь стихи, рассказы, хороший организатор, любишь математику, физику?» К чему это?
Интерес к театру чаще всего связывается только с актерской деятельностью. Между тем в театре есть и другие профессии.
А если человек уже решил стать актером, зачем ему все это? Чтобы поколебаться в своей мечте?
Мечта бывает «слепая» и «зрячая» — ложноромантическая и конкретная. Ложноромантическая основана на идеальном представлении о мире, и в частности о будущей твоей деятельности. Конкретная — на вещественном. А для этого необходимо познание. Я приведу вам сегодня еще одно высказывание Станиславского: «Люби не себя в искусстве...
...а искусство в себе»! — закончила Маша.
Кто-нибудь еще слышал этот афоризм?
Я слышал, — сказал Игорь, — но не совсем его понимаю. Если бы: «Люби не себя в искусстве, а искусство». И точка. Было бы яснее.
Так тоже иногда говорят. И это верно. Однако, когда Станиславский призывал полюбить искусство в себе, он предлагал думать не только о том, за что ты можешь полюбить театр, но и за что театр может полюбить тебя, признать своим, необходимым ему. Вот для этого и вопросы обо всем, что вы любите и умеете
Пока, извините за суровость, вы не знаете не только театра, но и самих себя. Кое-кто из старших подтвердит вам, что в десятом классе многие совершают свой выбор, как им кажется, в соответствии с мечтой. А проучась год, осознают, что их ждет совсем не то, что они воображали себе. Иногда же понимают это лишь к последнему курсу, когда уже сложнее менять направление. И им уже не суждено «полюбить искусство в себе», ведь всю жизнь они будут заниматься нелюбимым делом и жалеть об ошибке,
Никому из вас я не собираюсь подрезать крылья. Пробуйте свои силы, время покажет.
Кто-то на наших занятиях, быть может, поймет, что его призвание действительно театр, но не профессия актера. На сцену выходят, предположим, десять-двенадцать, а над спектаклем трудятся человек сто. И эти люди, как правило, любят театр не меньше, чем артисты. Как вы думаете — почему?
Потому что в театре работать интересно, — не задумываясь ответил Ваня.
Да. Все, что делают люди в театре, — творчество. И если их способности раскрылись в одной из других театральных профессий, они не променяют ее даже на актерскую. Итак, нашим методом будет познание, а конечной целью — помочь каждому найти себя.
II после паузы Кольцова добавила:
Следующий раз работаем в физкультурном зале.
Игорь Титов уже год вел дневниковые записи. Не каждый день, а по событиям. В этот вечер он записал:
«Четверг, 23/IX.
Начались занятия театрального факультатива.
И:» нашего класса было несколько человек, но, по моему, они просто так забрели, на огонек. А мне было интересно. Руководительница — Ирина Валентиновна Кольцова — артистка Театра Садовских. Что «она за человек, я пока не понял. Но заставляет себя слушать. Когда говорит, притягивает как магнит.
Она загадала нам загадку о пятерых путниках. Напишу, чтобы не забыть...
Теперь о себе. Болтаться без дела я не умею. Собирать грибы — меня не устраивает. Хватит ли у меня пороху совершить восхождение? А почему нет, если всю жизнь стремиться к одному, главному?
Остается вопрос: не окажется ли цветок вблизи совсем не тем, каким виделся издали?
В прошлом году в гостях у тети Тони я говорил с одним бывшим артистом. Вернее, он говорил со мной, убеждал, что на сцену идти не надо: это ничего не даст, кроме разочарования (где-то у меня есть про это запись). Когда вышел на улицу, в душе было пусто, но не страшно. Я ему тогда просто не поверил. Ему, возможно, и не надо было, потому он и бывший.
А сегодня этой женщине поверил... Все у неё но другому...
Ольга Грачева тоже вела дневник. Записи ее были более подробные, систематические.
23 сентября, четверг.
...Когда руководительница нашей студии сказала о путнике, который не дошел, мне стало страшно: но про меня ли? Действительно, ужасно отправиться и дорогу и не рассчитать свои силы. Ирина Валентиновна сказала определенно: для театра нужно много | ил. А этим я похвастаться не могу. Что же делать?
Если без сентиментальностей, то одно из двух: или укрепить здоровье, или забыть о театре. Конечно, нельзя покоряться и чуть что — ах, ох! С тех пор, как я стала заниматься плаванием, чувствую себя лучше, но где на все взять время? Лерка говорит: «Подумаешь!» У нее все «подумаешь»…


 

Глава вторая

ЧЕЛОВЕК ПОД ПИСТОЛЕТОМ

На следующем занятии одетая по-спортивному Кольцова без пяти семь объявила:
Начнем.
Там еще двое переодеваются.
Ничего. За нерасторопность объявим их... подопытными кроликами. Обратите внимание, что будет делаться с мышцами лица и всего тела каждого, кого я буду стыдить. Но не выдавайте меня, потому что...
В этот момент вошел Костя.
Разрешите?
А почему я должна разрешить?
Еще без трех.
А разве я не говорила, что надо приходить за десять минут?
Самолюбивый Костя менялся на глазах. Он бледнел, краснел, мускулы его судорожно сокращались.
Мне уйти?
Как решат ребята.
Простим, пожалуй, — подыграл Ваня.
За дверью послышались шаги. Кольцова разрешила Косте сесть, и на его месте оказался Дима. Эксперимент был повторен. С невозмутимым Димой произошло то же, хотя он пытался это скрыть. На его лице играли желваки, все тело напряглось.
Затем Ирина Валентиновна попросила Бобу и Виктора принести два стола и стула, и когда они удалились, быстро сказала:
Обратите внимание, как естественно они поведут себя при выполнении простой жизненной задачи, как будет распределяться энергия их мышц. И какое возникнет перенапряжение, когда они почувствуют себя не в своей тарелке. А для этого, как только я хлопну в ладоши, начинайте, глядя на них, перешептываться и тихонько смеяться.
Парни внесли столы. Кольцова попросила поставить их там, где предполагалась сцена, на точном расстоянии от центра и один от другого. Виктор и Боба действовали свободно, нагибались, приседали на корточки, разговаривали между собой, ни на кого не обращая внимания.
Хорошо. А теперь садитесь лицом к нам, и вот нам упражнение на внимание: кто быстрее помножит 917 на 382? Лучше в уме. Начали! — Кольцова тихонько хлопнула в ладоши.
Испытуемые зашептали губами числа; окружающие, переговариваясь, все явственнее посмеивались над ними. Те не могли понять, в чем дело, начали оглядывать себя, боясь, что у них что-то не в порядке в одежде, наконец, забыли числа. Кольцова повторила.
Братцы, — униженно простонал обычно нагловатый Боба, — у кого есть лист бумаги?
Смех все усиливался.
А чего они ржут?
Кто заметил в одной фразе три ошибки?
Во-первых, не «они», а «ребята», во-вторых, не «чего», а «что», в-третьих, не ржут, а «интеллигентно посмеиваются», — язвительно поправил Слава.
Не очень-то интеллигентно! — проворчал Виктор.
Результаты умножения у обоих получились неверные.
Ну вот, — сказала Кольцова, — если мы проанализируем эти примеры, станет ясно, что происходит с мышцами человека, когда он находится под обстрелом множества глаз и не вполне уверен в себе. И наоборот: как сама природа верно распределяет энергию мышц, если люди ведут себя свободно и естественно, пусть даже у всех на глазах, как Боба и Виктор до вашего смеха.
А до смеха мы ничего не делали, только столы ставили.
Это и было неподдельное действие, только не, сценическое, а жизненное.
А как превратить жизненное действие в сценическое? — спросил Игорь.
При помощи волшебного слова — «если бы»: если бы моя придирка по поводу опоздания, например, была куском из пьесы. Попробуй, Дима, войди еще раз, как если бы это произошло на самом деле и впервые.
Дима вышел за дверь, затем вошел.
Разрешите?
Поздно! — со всей естественностью ответила ему Кольцова.
Извините, но сейчас без двадцати семь, — убежденно заявил Дима.
Нет, без одной.
Мне неудобно спорить, но с вашего разрешения, я сяду. — И пошел на свое место.
Неплохо. Будем сегодня заниматься упражнениями на правильное распределение энергии мышц, Договоримся: степень напряжения обозначаем числами от одного до десяти. 1 — сон — полное расслабление; 5 — норма; 10 — предельное напряжение — человек под пистолетом. Ясно? Все в затылок, идем по кругу. Без магического «если бы» не обойтись.
Иду по улице. На вокзал. Еду за город — готовиться к экзамену. Времени до электрички ни много, ни мало: норма — 5! В правой руке — портфель, довольно увесистый, — начинает тянуть: рука — 6, 7! Перекладываю портфель в другую руку — опять все мышцы норма! Оказывается, часы отстали — прибавляю шагу — 6! 7! 8! Не успеваю — ничего, поеду со следующей — 4! Трет задник левого ботинка: все тело — 4, левая пятка — 6! 7! Поправляю ботинок. Опять не рассчитал, немного прибавляю ходу — 5...6! Очередь в кассу. Электричка последняя, а следующая — только утром — 8! 9! Без билета, но успел 3! Я уже в вагоне, усаживаюсь. Начинаю читать — 5! Трудно сосредо-точиться, сказывается бессонная ночь перед этим — 4! Под стук колес постепенно засыпаю: шея — 3, 2... Плечи — 3, 2... Шея — 1... Руки — 2... Корпус — 3, 2 — сплю, только что не сваливаюсь со скамейки... У Дениса не спит шея! Таня — руки! Боба, корпус — лишь бы усидеть. Толчок вагона* просыпаюсь — обретаю норму — 5! В дверях — человек, похожий на контролера, — 7! 8! Нет, это просто железнодорожник— 5. Опять засыпаю — 4, 3, 2... Кто-то толкает в плечо. Это не контролер, а вор в темных очках с наставленным на меня пистолетом — 10! Бандит снимает очки — оказывается, это розыгрыш — приятель. Можно ли так шутить — 3!
Потом перешли к индивидуальным упражнениям: встретились двое знакомых; у одного на спине рюкзак, у другого в руках — два арбуза. У одного — в гипсе нога, у другого — на поводке собачка. .
Затем Ирина Валентиновна попросила Гелю сыграть вальс, и ребята воображаемыми сачками ловили бабочек, распределяя энергию по всему телу и добиваясь точности каждого движения. Постепенно упражнение превратилось в импровизированный танец.
В начале воскресного занятия Игорь признался, что, как он ни старается, ему не удается освободиться от зажимов.
Очень хорошо... — сказала Кольцова.
Что ж хорошего?..
Будем упражняться. Но сперва давайте обратим внимание вот на что. Кроме чисто внешнего — физического — зажима есть еще внутренний, психологический. В нашем поведении это нечто противоположное тому, что мы называем свободой поступка. Может быть, кто-то вспомнит пример, когда из-за внутренней несвободы он поступил не так, как бы ему хотелось?
Один раз я ехал в автобусе, — вспомнил Костя, — сидел, а рядом со мной стояла женщина с ребенком. Я понимал, что надо уступить ей место, но почему-то зажался и не знал, как к ней обратиться. Чем дальше, тем больше мне было не по себе, но я продолжал сидеть. А потом все как накинутся на меня — я и выскочил на первой же остановке.
А я, — припомнила Ольга, — в пятом классе написала на доске вместо «стихи Лермонтова» — «Лермонтого». Учительница так стыдила меня перед классом, что я до сих пор не могу избавиться от зажима.
И пишешь «Лермонтого»? — переспросил Денис.
Во всяком случае, всегда теряюсь, прежде чем написать.
А мне тетя рассказывала, как она погубила мечту своей жизни, — продолжала Таня. — Ее старший брат говорил, что будет геологом; боясь, что ее обвинят в подражательстве, она не решалась признаться даже себе, что мечтает о том же. Через несколько лет выяснилось, что это было ее призванием, но было уж поздно.
Да, это все примеры того, как из-за отсутствия внутренней свободы человек перестает быть самим собой, — подытожила Ирина Валентиновна. — Так что этот вопрос шире нашего интереса к сцене. Вы сейчас в той поре, когда вам необходимо познать радость быть самим собой. Это не исключает уважения к мнению старших и послушания. Но послушание послушанию рознь. Можно послушаться старшего, осознавая свое право на свободный выбор, а можно — из страха перед авторитетом, теряя себя. Неуверенность в себе порождает постоянный зажим. И наоборот: ско-ванность в поведении, поступках сказывается на нашем характере. Критичность к себе — большое достоинство человека и в жизни и в искусстве. И в то же время чрезмерное к себе недоверие, особенно в вашем возрасте, может обратиться в тот же хронический зажим. Сын моей подруги не стал художником только потому, что в тринадцать-пятнадцать лет не допускал мысли, что то, что он делает, может быть действительно хорошо, и стыдился показывать кому-либо свои рисунки. Понимать себя, верить себе — вот чему вам обязательно надо научиться в ближайшие годы.
Ирина Валентиновна, — сказала Лера, — по-моему, свободен ли ты в жизни — здесь многое зависит от того, как ты одет.
Точно! — поддержала Инга. — Вот когда я одета нормально, модно, я прекрасно себя чувствую.
Да, ощущение себя в обществе прямо связано с сознанием, как ты выглядишь. Но в наше время есть другая беда, в которой — для вас не секрет — бывают повинны и родители. Желая не ударить лицом в грязь, они слишком стараются, чтобы их ребенок был одет лучше других. И возникает как бы следующий виток несвободы — соревнование в материальном благополучии, унижающее самого человека и, я бы сказала, посягающее на свободу других: «У меня — есть, а у тебя — нет». Чтобы этого не случалось, существует одно средство: понять, что мода без скромности есть варварство.
Но вернемся к нашим проблемам. Итак, скажите, какие существуют способы освободиться от физического перенапряжения?
Сбросить его, — сказал Дима.
А если не сбрасывается? Если зажим переходит из мускула в мускул — то в одном замкнется, то в другом? — допытывался Костя.
Давайте проверим себя еще раз.
Ирина Валентиновна попросила нескольких ребят по одному выходить на сцену, где стояли столы и стулья, и внимательно смотреть на них. Каждый ощущал себя неловко, что было хорошо видно из зала.
Кому удалось избавиться от перенапряжения?
Никому.
А кто угадает — почему?
Потому что они не смотрели, а пялились на столы, — сказал Боба.
Мы договорились о присутствующих в третьем лице говорить не «они», а «ребята», не «он», «она», а Иитя или Таня. «Пялились» — несколько грубо сказано, но по существу верно. Да. Дело в том, что я нарочно дала задание быть внимательным формально. У кого есть часы? Попробуйте-ка сосредоточиться на них на столько минут, на сколько это вам удастся. Когда я остановлю упражнение, скажите, о чем вы думали в этот момент.
Когда через три минуты Ирина Валентиновна прервала упражнение, Таня сказала, что она думала о пионерском лагере, Костя — об орангутангах, Слава — о часах.
Давайте проследим, как Костя дошел до орангутангов, а Славе удалось «остаться при часах». Костя!
Сначала я следил за секундной стрелкой. Подумал, что так же движется стрелка на экране телевизора перед программой «Время». Вспомнил, что сегодня моя любимая передача «В мире животных», — не забыть бы! Потом стал думать о прошлой передаче — про уссурийских тигров. Тигры среди снега — экзотика! И перескочил на обезьян на снегу — видел фильм об экспериментальном обезьяньем питомнике. Но забыл, каких именно обезьян там разводят: макак, шимпанзе, орангутангов?..
Слава?
А я думал, что будет, когда пройдут три минуты, — буду ли я думать о часах? Потом — что будет через три часа? Потом — как я покупал эти часы и долго ли они еще прослужат? Они у меня убегают на две минуты в сутки. Подумал, что лучше пусть убегают, чем отстают, и что в принципе они меня устраивают...
Достаточно. А я наблюдала в это время за вами. И Костя и Слава были сосредоточенны и свободны. Почему?
Потому что у них работало воображение! — уверенно сказала Ольга.
Да! — подхватила Кольцова. — Причем Костя не связывал его ничем. Это у нас называется уходящая ассоциация. А Славе удалось все время думать о часах или, во всяком случае, постоянно возвращаться к ним. Мы называем это привязанной ассоциацией.
А какая на сцене ценнее?
Нужно владеть и тем и другим. В каждой роли есть моменты, когда главное — раскрепостить свое воображение и пустить его по свободному руслу. В других же случаях необходимо приковать его к опре? деленному кругу мыслей по ходу действия. Сейчас всех, у кого есть часы, прошу их снять. Смотрим на руку, как если бы — вы уже знаете это волшебное слово — у вас на руке были часы. Ваня, сколько на твоих?
Без десяти двенадцать.
Маша, верно идут Ванины часы?
На моих без пяти.
Я по телефону проверял! — заспорил Ваня.
А я по радио!
Давай проверим!
Давай!
Вот вам телефон! — включилась в упражнение Кольцова, протягивая Ване свою сумку.
Он серьезно взял сумку, как если бы это был телефон, набрал номер, несколько секунд слушал и потом сказал:
Ты права, Маша, без четырех. Значит, я не так поставил.
Неплохо выполнено упражнение, — оценила Кольцова. — Что надо, чтобы превратить его в этюд?
На сцену выйти? — предположил Игорь.
Совершенно верно. Но как мы убедились, на сцену нельзя выходить «пустыми», без того же магического «если бы». Если бы это была не школьная сцена, а музей! Решите для себя — какой. Вы пришли подготовиться к уроку. Лере и Тане необходимо осмотреть все экспонаты за час и кое-что записать. Запаситесь блокнотами. Между собой вы не знакомы. Прошу!
Девочки вышли на сцену и довольно свободно стали осматривать «экспонаты» — столы и стулья — и записывали что-то в блокноты. Через несколько минут Кольцова предупредила:
Час на исходе.
Девочки вспомнили о времени и стали работать с большей активностью.
Обсудим! — предложила Ирина Валентиновна по окончании этюда. — Договоримся: всякое критическое высказывание будем начинать, отмечая, что было хорошо.
Обе были свободны, не зажаты. И осматривали «музей» по-настоящему, не притворяясь, — оценил Слава. — Сначала было интересно за ними наблюдать. Потом все скучнее. А когда вы сказали, что час кончается, опять стало интересно.
По-моему, Таня слишком долго записывала!
Зато по-настоящему! А Лера — понарошку!
Кольцова попросила у девочек блокноты. К удивлению ребят, у обеих было одно и то же — отдельные « лова вперемешку с каракулями.
Скажите, а почему в середине этюда стало скучно?
Затянули!
Но ведь Ирина Валентиновна сказала — час.
Так это — значит, и на сцене час? Мы бы все уснули!
А почему вам показалось, что Таня записывает по-настоящему, а Лера — нет?
Никто не нашел точного ответа, и руководительница подытожила:
Вот вам еще один урок, что на сцене все надо воссоздавать заново. Да, вы правы: сценическое время почти никогда не равняется жизненному. Нам нужна не буквальная, а образная — художественная правда. Спектакль идет, предположим, два часа, а за это время по сюжету может пройти всего тридцать минут, а то и целая жизнь. Вы спросите, как надо писать или читать на сцене? Актер раскрепощенный, действующий правдиво, как правило, видит строки, прочитывает слова, может осознать их смысл, что бы у него перед глазами ни оказалось. Но умеет отнестись к прочитанному так, как того требуют обстоятельства по пьесе. И если ему однажды дадут не текст, а чистый лист бумаги, он столь же подлинно воспроизведет процесс чтения и искренне оценит как бы прочитанное. То же касается и письма. Конечно, если время позволяет, лучше писать по-настоящему что-то соответствующее смыслу сцены. Но как мы убедились, чаще сценическое время бывает сжато. Иногда надо успеть написать записку за несколько секунд, например, в водевиле, на строке куплета. И в этом случае один грубо, приблизительно изобразит, другой успеет достоверно воспроизвести процесс письма независимо от того, пишет он на бумаге слова или имитирует это.
Но попробуем усложнить условия этюда. Надя и Люба в тех же обстоятельствах, но Люба — в новом красивом платье, Надя — в стареньком, которого она стыдится.
Бродя по залу воображаемого музея и делая записи в блокноте, Люба выглядела свободной, уверенной в себе, Надя же — предельно скованной.
Игорь и Геля, вам — другое условие. Одеты вы оба обыкновенно — ни хорошо, ни плохо. Но Игорь забыл в троллейбусе «дипломат», где учебники, документы, деньги. А Геля утром получила неизвестно от кого подарок, например, целую корзину роз. Пошли!
Игорь, осматривая музей, был подавлен, расстроен. Геля же, изучая музейные экспонаты, глядела с затаенной радостью.
Теперь соединим оба обстоятельства, — предложила Кольцова. И продолжала:
Игорь, у которого произошла потеря, одет прекрасно, а Геля, получившая неожиданный дар — очень плохо.
Задание было нелегкое. Ощущение на себе нового костюма давало Игорю некоторую уверенность, но случившееся время от времени его беспокоило, мешая сосредоточиться на экспонатах. Геля же, напротив, несколько смущалась от своего вида, но все равно смотрела вокруг благодарно и спокойно.
По окончании этюда Кольцова спросила:
Скажите, поверили вы исполнителям?
Да,— раздались голоса.
Значит, Игорь и Геля убедительно, правдиво передали нам фрагмент воображаемой жизни. Скажите, если бы Игорь и Геля были писателями, каким бы языком они рассказали нам о том же?
Словами.
А если бы музыкантами?
Музыкой,
Точнее?
Звуками.
А если бы художниками?
Линиями, цветом.
Ну а сейчас — каким языком пользовались ребята?
Языком сцены! — опередила всех Лера.
Давайте расшифруем, что такое язык сцены,— предложила Кольцова.
Декорация относится к языку сцены? — спросил Дима.
Конечно!
А костюм? Грим? Музыка? Свет? — спрашивали ребята.
Театр — коллективный художник, и все это составляет его язык. Геля же и Игорь пользовались одним из компонентов этого языка...
Актерским,— подсказала Люба.
Да... но точнее сказать — языком действия. То, что живописец передал бы посредством линий и красок, композитор — музыкальных звуков, актер доносит до зрителя не иначе, как через выполняемые па сцене действия. Учение Станиславского о действии составляет основу современной театральной школы. Выходя на сцену, мы должны не притворяться, не «представлять», не играть, а действовать от имени образа. Правда, пока что вы действовали от своего собственного имени. Но заметили ли вы, как менялся каждый на сцене, как только добавлялось маленькое
если бы», или предлагаемое обстоятельство,— внешнее: хорошая или плохая одежда, или внутреннее: неприятное или приятное событие перед этим.
Вопрос к тем, кто уже начал изучать «Работу актера над собой» Станиславского: какие элементы школы актера мы сегодня затронули?
Один из них вы только что назвали — магическое «если бы». «Если бы я была плохо одета... Если бы я получила от неизвестного подарок...»— начала Ольга
Внимание,— продолжил Слава.— Действуя — осматривая музей,— ребята не пытались воображать себе что-то несуществующее, а были внимательны к столам, стульям, стенам, относясь к ним как к экспонатам музея.
Заметил кто-нибудь, что Слава сейчас назвал еще один элемент школы? — спросила Кольцова.
Отношение? — догадалась Маша.
Совершенно верно. Еще одним из элементов мы занимались все прошлое занятие.
Свобода мышц,— вспомнили ребята.
Да. Скажите, девочки были свободны или скованны в этюде?
Та, которая в хорошем платье, была свободна, А другая — немного скованна,— отметила Инга.
Так это же по этюду! — уверенно возразил Костя.
Все равно! — заспорила Инга.— Она же была несвободна.
Так ведь так и должно было быть по этюду! — поддержала Костю Ольга.
Победила точка зрения Кости и Ольги. Кольцова разъяснила:
Если с прошлого занятия вы внимательно наблюдали за собой и другими людьми, то заметили, что в жизни мы тоже бываем и свободны и зажаты И конечно, надо уметь передавать это на сцене. Если на сцене скованны не вы лично, а действующее лицо, за этим стоит ваша свобода, умение пользоваться зажимом как сценической краской, то есть владеть своими мышцами. Но скажите, участники этюда в музее действовали на сцене в одиночку?
Да. Каждый осматривал музей сам по себе,— сказала Нина.
А по-моему, один все время чувствовал другого! — не согласился Костя.
Поддержу последнее мнение. Да. Знакомы мы или не знакомы, разговариваем или молчим, и даже если активно не хотим замечать друг друга, находясь в одном помещении или на небольшом пространстве, мы непременно общаемся, или, иначе, взаимодействуем.
Итак, в сравнительно простом этюде мы воспользовались сразу множеством элементов школы. Так бывает всегда: когда на сцене исполнитель действует правдиво, включается не один-два, а целая группа элементов. Один цепляет другой, как в механизме тех же часов, где все колеса связаны в определенную систему. Она целиком приходит в действие, и только при этом условии часы идут. Вот почему Станиславский называл свое учение системой.
Наша задача, повторяю, не обязательно стать актерами, но почувствовать, что это такое подлинное сценическое бытие. Без этого невозможно понять театрального искусства, решите ли вы готовить себя к одной из профессий театра или просто воспитать из себя театральных людей — хороших зрителей.
В этот день Ольга в своем дневнике записала:
«3 октября, воскресенье.
Сегодня И. В. затронула очень волнующую меня Рему — внутренний зажим (на современном языке по чаще называют комплексами). Это то, что мне очень мешает в жизни.
Иногда понимаешь, что ты права, хочешь постоять за справедливость, заступиться за кого-то на улице, в транспорте, в магазине, но... стесняешься возразить взрослым, боишься, что не найдешь достаточно аргументов и начинаешь трусливо думать: «А может быть, они и правы? Ведь они старше!» Или на собрании не встанешь и не скажешь все, что ты думаешь, только потому, что на тебя будут смотреть десятки глаз и ты побоишься зажаться, выглядеть нелепо, неуклюже.
Внутренняя свобода — от чего она идет? От уверенности в себе, в том, что ты прав, что ты верно мыслишь, правильно понимаешь многие вещи, что истина — за тобой».
В дневнике Игоря появились такие записи:
Воскресенье, 3/Х.
Моя беда — постоянное мышечное перенапряжение. Иуду сбрасывать его всегда, когда на меня смотрит много глаз, чтобы чувствовать себя свободным и спортивным.
Понедельник, 4/Х.
Сегодня на уроках наблюдал ребят — как они выходят к доске. Почти каждый зажимается, когда его вызывают. Хоть на секунду, а после этого уже полной свободы нет. Некоторые держатся у доски расхлябанно, а, как сказала И. В., это обратная сторона медали, тот же зажим наизнанку. Самый деревянный у нас — Блоха. Кстати, он не пошел в нашу сту-дию, даже не поинтересовался. А я думал, он первый прибежит. Совсем затюкали парня...»
Павел Блохин был одноклассником Игоря. Он возник в шестом классе — его перевели из другой школы Дошли слухи, что там его били. Паша был неряха: ботинки никогда не чистил, брюки не гладил. Учился посредственно. Других нехороших черт Игорь в нем не замечал.
Иногда на Пашу нападал стих шутовства, и он смешил весь класс. Но всегда во вред себе: Блоха обязательно «горел» за нарушение дисциплины, и уважение класса падало еще больше.
Паша тоже интересовался театром. Это стало известно, когда однажды он вызвался вести школьный концерт. Блохин пришел чистенький, выглаженный и даже прицепил галстук-бабочку, как шутили ребята, из дедушкиного сундука. Концерт вел бойко, сам без запинки читал басни и фельетоны.
После концерта одноклассники несколько дней поглядывали на Пашу с удивлением, а он заявлялся в школу таким же грязнулей и, когда его вызывали к доске, по-прежнему весь напрягался, с трудом мог поднять руку с мелом и лопотал что-то невнятное! Кто-то из учителей, выставляя Блохину очередной трояк с минусом, вовсе не желая его ранить, проехался насчет бабочки. После этого Паша без спросу пересел на последнюю парту в общество лоботрясов, которым до его театральных интересов дела не было. За ним закрепилась кличка «артист с бабочкой». Паша не обижался, но ни с кем не дружил и в концертах больше не участвовал.
Как-то целое лето Игорь наблюдал за выводком цыплят. Сначала они были все одинаковые, но скоро начали делиться на сильных и тех, что послабее. Все же это была компания ничего себе, за исключением одного черного цыпленка. Он явно был самый слабый и сперва силился догонять товарищей, но постепенно качал терять ко всему интерес, даже к пище. Сильные стали клевать его, конец был печальный.
Но ведь люди — не куры, школьники — не цыплята!
Игорь был уверен, что те, кто считает Блохина «слабаком» или «придурочным», не правы. И когда оказывался рядом с Пашей, не пропускал случая скапать ему доброе слово, поинтересоваться его мнением по какому-нибудь поводу. И всегда чувствовал на себе его благодарный взгляд.
В конце концов Игорю удалось затащить Пашу на занятие. Здесь Паша по привычке заявил было право на последнее место, но скоро понял, что у Кольцовой нет ни первых, ни последних.
По совету Ирины Валентиновны ребята нашли деликатную форму объяснить Паше, что ботинки лучше чистить, брюки — гладить, да пора уже и начинать бриться. Правда, беспокоила всех его успеваемость, но Кольцова сказала: «Не дергайте парня. Плохие ученики превращаются в хороших, но не в один день».
Здесь Паша понял, что и юмор бывает разный. Ребята и руководительница тоже шутили по его адресу, но шутки эти никогда не задевали за больное.


 

Глава третья

ОЛЬГИНЫ ПРОБЛЕМЫ

Паша Блохин влюбился в Ольгу. Он не только про вожал, но и встречал ее у дома, когда она шла в студию, подробно рассказывал ей о накануне увиденном: фильме, иногда пел песенки Новеллы Матвеевой, которые Ольге нравились, но не в Пашином исполнении! Все чувства Паши отражались на его лице. Если он, например, нес Ольгину синюю спортивную сумку, физиономия его сияла невообразимой радостью.
Когда Ольга являлась на занятия одна, неугомонный Денис с ложнотеатральным жестом восклицал:
Ольга и синяя сумка! А где же Паша?!
Ольга не принадлежала к числу девушек, для кого наличие поклонников было принципиально важно: «Пусть какой угодно, чем никакого!» Пашино общество было для нее, скорее, обременительно, но, видя его искренность, она не хотела «убивать человека». К тому же наступил один из самых сложных периодов ее жизни, и ей часто бывало трудно оставаться одной. Если бы была жива бабушка!..
Ольге нелегко было решиться на разговор с Ириной Валентиновной, но она понимала, что другого выхода все равно нет. После занятия она замешкалась в музыкальной комнате. Кольцова тоже задержалась, нарочно или случайно — понять было нельзя. Не глядя на Ольгу, как бы между прочим, Ирина Валентиновна спросила:
У тебя дома неприятности?
Да.
Что-нибудь серьезное?
Ольга не отвечала.
Может, проводишь меня до остановки?
Сегодня не моя очередь.
Ничего, ребята уступят.
На улице, после некоторого колебания, Ольга произнесла:
Наверно, я больше не буду ходить в студию.
Что ж... Тебе решать.
Тут не я — мама.
А ты сама как настроена?
Я — твердо. Вот закончу школу, тогда буду сама себе хозяйка. А сейчас у меня нет сил воевать. И еще... Понимаете, мама и папа постоянно ссорятся, а мне жалко и его и ее. И брат женился, живут у нас...
Знаешь, давай разделим эти два вопроса. Если ты сама уже убедилась, что театр для тебя...
Я же сказала, все равно буду поступать.
А предположим, если бы мама была «за»...
Она не будет «за».
Ну а если бы. Сложности в семье, скажи, препятствие для твоих занятий?
Конечно. Школа, уроки и все это дома... Я устаю очень.
Но у тебя хватает сил на плаванье ходить?
Хватало. А сейчас... Не знаю...
А может быть, пусть взрослые сами разберутся н своих делах? Чем ты им можешь помочь? Не лучше ли тебе сосредоточиться на своем главном? Сегодня ты полностью завалила этюд.
Знаю.
Ты не права, Оля. Если тебе выпадает счастье выходить на сцену, неси туда запас всего, что переживаешь в жизни. Тогда все станет на свои места.
Ольга взглянула на Кольцову с сомнением.
В искусство нельзя приходить ни с чем. Художнику необходим груз переживаний. А с мамой я поговорю. Попроси ее зайти послезавтра к концу занятия,
Только я не говорила, что у нас дома плохо
Хорошо. Я скажу, что сама что-то заподозрила, как и было на самом деле. Идет?
Идет.
Ольга никогда не распространялась о своих домашних трудностях. Ни в классе, ни в студии никто ни ( чем не догадывался. А с тех пор, как мать однажды без спросу прочла ее дневник, она перестала вполне доверять и дневнику, хоть и продолжала вести его пряча очень далеко.
На следующий день после уроков ее провожал Паша и тоже спросил, что с ней происходит. Ольга не выдержала и сообщила о предстоящем разговоре Ирины Валентиновны с мамой.
Как ты думаешь, завтра мне идти на занятия?
Паша проявил мужскую твердость:
Конечно! Иначе бой заранее проигран.
Кольцова листала свой блокнот, когда в музыкальную комнату вошла женщина, в которой мать Оли узнать было нетрудно. Кольцова встала навстречу.
Здравствуйте, Ирина Валентиновна.
Садитесь, пожалуйста. Как ваше имя-отчество?
Ирина Петровна.
Тезки! — улыбнулась Кольцова.
Боюсь, что разговор у нас с вами будет не очень приятный. Я не уверена, что Оле надо продолжать у вас заниматься.
Что ж, решать вам с Олей. Я только хотела бы узнать, почему вы так считаете.
Я думаю, с нее довольно плаванья.
Еще?
Этого достаточно.
В таком случае, если вам интересно, я расскажу свои впечатления о вашей дочери.
Пожалуйста.
Она человек с богатым внутренним миром, и очень целеустремленна.
Я не уверена, правильно ли она выбрала свою цель — стать актрисой.
Я тоже.
Тем более.
Из нас троих в этом убеждена только Оля.
Это пройдет.
А если нет?
Она еще ребенок.
Как знать! Я, например, все для себя решила уже в четвертом классе.
Вы это говорили Оле?
Нет.
Закончит школу, институт, а там пусть делает, что хочет.
Там она будет делать то, что ее заставит жизнь. Л если все-таки театр — ее призвание?
Я не допущу, чтобы моя дочь стала актеркой.
Кольцова немного побледнела. Она помолчала, полностью овладела собой и с прежней доброжелательностью поинтересовалась:
А ваша профессия?
Я химик.
Ирина Валентиновна еще помолчала. Потом спросила:
Вы не рассердитесь — я расскажу вам исторический анекдот?
Если он имеет отношение к делу.
Имеет. Менделеев ехал на извозчике, и тот укатил ему рукавицей: «Смотри, барин, химиков повели!» Ученый оглянулся — городовые вели двух воришек.
В свою очередь побледнела Ирина Петровна. Не найдя лучшего ответа, она произнесла:
Это было давно, до революции.
Кольцова была беспощадна.
Речь наша постоянно обогащается новыми образными выражениями, которые рано или поздно входят в литературу. Знаете ли вы, что в современном обиходе значит слово «химичить»?
Что вы этим хотите сказать?
Что о всякой профессии можно высказаться оскорбительно.
Но почему же о театральном мире говорят столько нелестного?
Скажите, в учреждении, где вы работаете, нет ленивых, завистливых, недисциплинированных людей?
Есть, конечно.
Почему же о них не говорят все вокруг?
Ну, если бы их все знали, показывали по телевизору...
Вот именно! О людях театра, искусства знают гораздо больше, чем есть на самом деле. К сожалению, и среди части интеллигенции существует обывательское представление о профессии актера.
Все равно. Я не хочу, чтобы моя дочь потешала публику, вы извините, конечно...
Конечно. А как вы относитесь, например, к журналистике?
С большим уважением.
А вот на Западе в некоторых слоях общества журналистов считают сплетниками. Зрелищные искусства относят к сфере обслуживания. А в России уже Малый театр называли «вторым московским университетом». И сегодня, куда бы мы ни приехали, стоит только сказать: «Я — актриса», как лица людей добреют и им хочется сделать для тебя что-то хорошее. Подумайте: только за то, что ты артист, что ты, как говорится, призван нести со сцены доброе и вечное?.,
Наступила пауза. Ирина Петровна взвешивала аргументы Кольцовой. Наконец сказала:
Тогда такой вопрос. Я слышала, у вас есть понятие «объективные данные» для сцены. Ведь Оля сложена не очень пропорционально... Есть у нее шанс поступить на актерский факультет?
Прежде чем ответить, я хочу предупредить вас, Ирина Петровна. Одним неделикатным словом мы можем морально убить человека. И не только в ближайшие пять-десять лет, но всю жизнь она не излечится от этой травмы. Данных почти нет.
Тогда о чем разговор? Разве правильно кружить девочке голову?
Кружить голову я не собираюсь. Речь о том, что в театре кроме актерской есть другие специальности Я не случайно упомянула о журналистике. Ольга хорошо выражает свои мысли, может стать театроведом, редактором в газете, на радио, на телевидении, историком театра. И я постепенно готовлю ее сознание к этому. А если к окончанию школы или позже ее жизненные устремления совсем изменят русло — пусть, по крайней мере не обвинит нас в том, что взрослые искалечили ей жизнь. Ошибка, которую мы делаем по своей вине, многому нас учит; ошибку, которую мы совершаем под чьим-то влиянием, мы не прощаем ни другому, ни себе.
Я подумаю, — кратко подвела итог беседы Ирина Петровна.
Кольцова более всего была довольна тем, что никаких семейных сложностей касаться не пришлось. Она была уверена: остальное Ольга с матерью додумают сами.
Ирина Петровна, возвратясь, сделала вид, что никакого серьезного разговора не было. Ольга понимала: только не спрашивать. За вечерним чаем поведение матери было обычным, но все-таки Ольга догадалась, что встреча закончилась для нее, скорее, благополучно. Не было той непримиримости, что накануне...
Через день, когда Ирина Петровна пришла с работы, Ольга собиралась уходить и вопросительно взглянула на мать.
Ты на плаванье?
Нет, в студию.
Хорошо.
У Ольги на сердце полегчало, хотя она знала, что борьба не окончена.
Через неделю Ольга почувствовала, что дальнейшая «игра в молчанку» теряет смысл, и решилась на прямой разговор. И выбрав момент, когда они были дома вдвоем, села против матери.
Мама, я хотела тебя спросить... Ты по-прежнему против, чтобы я шла на сцену?
Как показалось Ольге, ответ был давно готов.
Ты в восьмом классе, почти взрослый человек. Думай два года. Ирина Валентиновна убедила меня, что ты сама сделаешь выбор. И разумно. Посмотрим.
Я тоже хотела поговорить с Ириной Валентиновной, посоветоваться серьезно.
Посоветуйся.
Она сказала как-то, что я не случайно пришла в студию...
И мне она это подтвердила.
...Что стану актрисой. Тебе она это говорила?
Нет, так не говорила.
— А ты спрашивала?
Ирина Петровна немного замялась.
Поговори с ней сама.


 

Глава четвёртая

КУДА ЖЕ ИДЕТ ТЕАТР?

Вишневый сад» шел редко.
Студийцы ждали этого спектакля. Они знали: Шарлотта — самая значительная роль Кольцовой.
Спектакль был нешумный и проникновенный. Прежде всего ребят восхитил Фирс — пожилой актер Гузаков. Молодая актриса Августа Инаева в первый раз играла Аню — она очень волновалась, была немножко угловата, но все почувствовали в ней искренность и чистоту. Варю играла Елена Бояркова. Ее ребята хорошо знали по другим спектаклям. Эту работ; все хвалили, только артистка казалась слишком молодой ведь Ане семнадцать, Варе — двадцать четыре, а выглядели они сверстницами. Дружно одобрили студийцы и Дуняшу — горничную, вообразившую себя нежной аристократкой. Это была актриса Екатерина Чижко.
Ребята потом признавались друг другу, что свою руководительницу при первом выходе они не узнали
В белом платье, туго затянутая в корсет и с высокой прической, Шарлотта как будто версту проглотила.
И отличие от Кольцовой, в жизни начисто лишенной манерности, ее героиня была сама манерность: неуклюже кокетничала, то и дело подносила к глазам лорнетку, изображала из себя что-то. А за этим чувствовался одинокий, никому не нужный человек. Но актриса не жалела свою героиню: ее Шарлотта, словно надломленный стебелек, тянулась к солнцу. В сцене с фокусами Шарлотта по-настоящему торжествовала. Она не заискивала ни перед кем: высоко ценя свое искусство, просто хотела доставить людям радость. И этот момент она представала уже не «получеловеком», какой казалась прежде, но почти королевой.
В антрактах студийцы восторженно делились впечатлениями, и только время от времени кто-то напоминал:
Тише! Что вы!
После спектакля Кольцова разрешила дождаться ее у служебного хода. Слава рассказал, что он прочел в одной книжке воспоминаний, как в старину зрители толпой стояли у подъезда: ожидали, когда выйдут артисты, чтобы посмотреть на них вблизи.
Жаль, что теперь не так! — сказала Таня.
Это не потому, что люди меньше любят театр. Просто в наше время всем некогда, — отозвался Ваня.
А у Оперетты и сейчас стоят. Там такие сумасшедшие поклонницы... — заметила Маша.
Один за другим выходили актеры. Все были разгоряченные, как спортсмены после соревнования.
Вот прошел премьер театра Милановский, игравший Гаева, сел в свои «Жигули» и умчался. Вышли, разговаривая, Инаева и Чижко и направились к троллейбусной остановке. Ребята проводили их глазами. Инаева, в джинсиках, казалась совсем девчонкой.
Вполне бы могла учиться в нашем классе, — сказал Боба.
Только об этом она и мечтает! — сыронизировал Виктор.
И вот появилась Кольцова, а вместе с ней — Бояркова, которая показалась ребятам чуть старше, чем со сцены.
О, тут твои! — сказала Бояркова. — Ладно, Ириша, до завтра!
Женщины обменялись улыбками; Бояркова, увидев троллейбус, полетела к остановке, а ребята двинулись навстречу Кольцовой.
Никто из них не нашелся, что сказать.
Пошли, — нарушила тишину Ирина Валентиновна.
Ребята угадали, что Кольцова захочет пройти пешком хотя бы три-четыре остановки — это было в ее правилах.
Уже привыкшие к своей руководительнице, студийцы смотрели на нее новыми глазами, как бы видя вокруг ее головы нимб настоящего мастера.
Наконец заговорил Дима.
Почему «Вишневый сад» идет так редко?
Старый очень спектакль. Но пока состав не меняется, надеюсь, будет жить.
Кольцова помолчала.
Гутя Инаева сегодня ввелась. Неопытная девочка, но, я думаю, вработается.
А сколько ей лет?
Двадцать два. Прямо из института.
А Боярковой?
Тридцать восемь.
Сколько?!
А мы думали — восемнадцать.
Со сцены!
Да и в жизни двадцать пять, больше не дашь, — сказала Маша.
Да, Алена у нас молодец. Но вы знаете, девочки, актриса обязана выглядеть моложе своих лет. Со сцены — лет на десять-пятнадцать обязательно.
Мне показалось, — сказал Паша, — что все актеры в этом спектакле — близкие друзья.
На самом деле это не совсем так. Как во всякой большой семье, люди в театре относятся друг к другу по-разному. Мы слишком тесно и на долгие годы связаны общей работой. И чтобы она шла хорошо, надо стараться — я сделала вывод — обходиться без вражды, так же как и без слишком тесного общения в быту. Для творчества нужны спокойные и равнодоброжелательные отношения. Но внутри отдельных спектаклей иногда создается лазоревая атмосфера взаимной любви, очень благоприятная для искусства. Особенно к этому располагает Чехов.
Воспроизводя его мир на сцене, мы невольно стараемся и за кулисами общаться так, чтобы от картины к картине этот мир не разрушался, а, наоборот, становился все более цельным и настоящим. У нас основных персонажей всего двенадцать. Достаточно, чтобы образовался стройный ансамбль, и не так уж много, чтобы была достижима интимность творческой обстановки.
Наверно, это оптимально, — сказал Костя.
Наверно, таким и должен быть театр! — добавил Игорь.
Многие из лучших драматургов пишут на подобный состав. А вот каким должен быть театр, я скапать затрудняюсь. И мне кажется, лучше так вопрос не ставить. Театр должен быть истинным, а какие формы он для себя выберет, заранее сказать нельзя.
А от чего все-таки зависит — на пять, на десять или на сорок человек пишется пьеса? — не отставал Костя.
Мой отец, — сказала Кольцова, — был архитектор. Я как-то спросила его: для чего в помещении нужны колонны? «Они держат потолок». — «Но ведь бывают залы и без колонн!» — «Значит, рассчитали без колонн», — ответил отец. Поняли? Все зависит от выразительных средств, которые выбирает себе художник. (Я имею в виду не живописца, а художника любой профессии.) Композитор может написать квартет, йотом симфонию, затем произведение только для одной руки.
К очередной остановке как раз подходил троллейбус, и Кольцова остановилась.
Кстати, в субботу мы можем посмотреть спектакль, в котором участвуют всего два актера.
Так уж повелось с незапамятных времен, что школьники дают своим наставникам прозвища. Кое- кто считает такой обычай возмутительным, другие относятся к этому с юмором, третьи даже гордятся, если прозвище подразумевает не насмешку, а добрые чувства учеников. Например, замечательного режиссера и педагога Леопольда Антоновича Сулержицкого в Художественном театре и студии ласково именовали Сулер, как пишет С. В. Гиацинтова, «выражая этим именем не фамильярность — одну любовь».
Авторов искать тщетно. Прозвища рождаются сами гобой, как всякий фольклор. Если прозвища для учителя не находится, за глаза его чаще всего зовут просто по имени.
По этому шаблону некоторые в первые дни пробовали было за глаза звать Кольцову «Ирина». Игорю это почему-то резало слух, и он заметил, что так именовали руководительницу, в основном, ребята, которые потом отсеялись.
Но заочно всегда говорить «Ирина Валентиновна» было неудобно — длинно. Какое-то время студийцы между собой звали Ирину Валентиновну «И-ВЭ», из чего родилось прозвище «Ив».
В этот вечер, возвращаясь из театра по осеннему городу, Игорь и Маша пытались вспомнить, кто же был первый?
Что-то оно мне напоминает? — заметил Игорь.
Имя французское есть, — подхватила Маша, — Ивет — Иветта, а ласкательное от него — Ив.
В фильме каком-то было, что ли?
Во всяком случае, звучит хорошо, — сказала Маша, — и очень, по-моему, идет Ирине Валентиновне.
Обещанный на субботу спектакль был «Милый лжец».
Пьеса состояла из писем английского драматурга Бернарда Шоу и актрисы Патрик Кемпбэл. На сцене, кроме двух героев, никто не появлялся.
Казалось бы, письма, и больше ничего. Однако между действующими лицами все время происходило что-то, писатель и актриса раскрывались в каждой сцене по-новому, в спектакле было много юмора и драматического напряжения.
Пьесы на двух человек, — сказала Кольцова на следующем занятии, — появились сравнительно недавно, всего несколько десятилетий назад. Их нелегко играть актерам, еще труднее режиссерам ставить и уж совсем непросто драматургам писать. Тем не менее на наших сценах все время сейчас идут спектакли на двух исполнителей.
А бывают пьесы на одного человека? — шутя спросил Виктор.
А как вы думаете?
Вряд ли, — решил Костя.
Почему?
Ну как... Два человека — это мало, но все-таки они разговаривают между собой. А с кем общаться одному?
А как же монологи?
Ну, монологи — это короткие кусочки спектакля. И потом, во время монологов часто присутствуют и другие лица. Вон у Чацкого — сколько монологов, а всего один маленький, где никого с ним нет.
Ты правильно рассуждаешь, Костя. Однако в искусстве, как сказано в стихах Блока, и невозможное возможно. За последние несколько десятилетий в мировом театре появилось новое понятие — монопьеса.
И это можно смотреть? — недоверчиво спросил Ваня.
Умрешь со скуки, — отрезала Лера.
Правда, — сказал Игорь, — Ирина Валентиновна, какие тут выразительные средства? Только слово.
Ну, во-первых, слово — это не так мало. За ним кроются и мысль, и разнообразные видения (то есть то, что мысленно видит говорящий), и чувства; у слова есть и разная громкость, и мелодия — интонация, и ритм, и паузы. Вы не видели моноспектаклей, но монологов в спектаклях слушали достаточно.
Возьмем монолог, когда на сцене только один человек. Скажите, какие художественные средства театра, кроме слова, воздействуют на нас, когда мы слушаем по сцены монолог?
Движение, — сказал Игорь, — человек ходит, останавливается в определенных местах...
Мизансцена! — уточнила Ирина Валентиновна. — Еще?
Я могу, говоря, например, протирать очки, чистить картошку.
Это называется у нас физическое действие. Дальше?
Я могу размахивать руками. Жест — правильно? — добавил Денис.
Верно. Еще?
Ребята задумались. Кольцова решила немного подсказать:
А декорация, в которой идет спектакль?..
Музыка, свет! — догадался Ваня.
Точно! — обрадовалась Кольцова. — И даже общение.
С кем же?
На этот вопрос вы мне ответите сами ровно через неделю. В следующую субботу вы сможете посмотреть! моноспектакль.
Где?!
У нас в театре на малой сцене. Мы с Катей Чижко показываем новую работу.
И вы тоже будете участвовать?!
Раз моноспектакль, то второй на сцене лишний! Это мой режиссерский опыт.
Дневник Ольги:
«24 октября, воскресенье.
Вчера смотрели моноспектакль «Разлад» — постановка нашей Ив. Это была то ли генеральная репетиция, то ли закрытая премьера. Кажется, я становлюсь уже опытным зрителем, потому что еще до начала спектакля поняла, что будет интересно.
Пока спектакль свеж в памяти, опишу его.
Занавес открылся. Декорация — комната. За столом сидит мальчик и пишет.
«Ага, — подумала я, — значит, все-таки не моноспектакль, а еще участвует мальчик». Эта мысль мелькнула и пропала.
Мальчик вдруг хлопнул об пол тетрадкой, кинул в угол ручку и горько расплакался. Зазвучала музыка. Мальчик начал поспешно набирать номер телефона. Понятно было, что занято. Опять занято. Наконец дозвонился. Музыка стихла.
«Наташу позовите! Это Артем», — произнес он. Потом — «Извините». Положил трубку и вдруг устре-1 милея к зрителям.
«Они думают, что я ничего не понимаю. «У нас семья», «наша семья». А какая это семья?! Вокзал, где каждый ждет своего поезда. И Наташки нет... Наташка говорит: веди дневник. И точно, когда все рассказываешь дневнику, легче... Зря я его закинул».
Мальчик отыскал свой дневник и стал снова писать. Голос его зазвучал в фонограмме:
«Когда мама уходит из дома, отец говорит: «Ушла, наконец отдохну». Когда уходит папа, мама говорит то же самое...»
Снова зазвучала музыка. Артем сложил в портфель учебники, прибрал на столе, стал кормить рыбок, не переставая разговаривать сам с собой, иногда со зрителями. Мы постепенно узнавали о том, как распадается семья, о не по годам трудных переживаниях мальчика. Вот какая-то мысль прервала его на полуслове, он перебежал к дневнику и быстро стал писать. Потом медленнее, спокойнее. Под тихую музыку Артем положил голову на стол и заснул. Музыка стала волшебной, декорация — призрачной, свет — фантастическим. Мальчик встал из-за стола, и началась пантомима-сон, из которой мы поняли, как ему недостает — как бы это сказать? — гармонии в семье, чтобы все было по-человечески...
Я не могу вспомнить, в какой момент я поняла, что никого больше на сцене не будет, что я не узнала актрису Чижко, которую мы видели в роли Дуняши, — так искусно она перевоплотилась в подростка: перед нами был настоящий мальчик с его угловатостью, с непростым, беспокойным внутренним миром.
Спектакль шел без антракта. Картины отбивались затемнениями. Каждая отбивка означала новый день или вечер, когда герой оставался дома один, мог беседовать со своим дневником и девочкой Наташей, которая болела, поэтому могла говорить с ним только по телефону. Ее ответов мы не слышали, но по паузам в разговоре видели, что девочка эта все понимает.
У пьесы был счастливый конец. Но по тому, как примирение в семье отозвалось в душе Артема, мы, зрители, могли понять, что то, что для взрослых обычные передряги, для мальчишки двенадцати лет — драма; то, что для них просто примирение, а для него — исцеление от кошмара, который едва не изломал его детство.
Зрители долго не отпускали актрису. После одного из поклонов она вывела на сцену и автора пьесы, и художника, и режиссера — нашу Ив. Громче всех, конечно, аплодировали мы. Все, кто вышел на сцену, с достоинством поклонились и ушли за кулисы, предоставив последний поклон исполнительнице.
Мы, не договариваясь, вместе с другими приглашенными ринулись за кулисы. Так я в первый раз в жизни переступила заветную черту между залом и сценой.
Было не так страшно, потому что это малая сцена. Но все-таки после нашей школьной она выглядела серьезно и таинственно...
За кулисами было уже множество людей. Одни окружили Чижко, другие — художника, третьи — автора, четвертые — Ирину Валентиновну. Отовсюду слышалось: «С премьерой! С премьерой! Поздравляем!»
Мы стояли в отдалении, ожидая, пока Ив закончит разговор. Она казалась далекой, недоступной.
После того как наконец от нее отошли несколькими группами знакомые, она улыбнулась и нам: «А вот и мои!» Стало легко и просто, как всегда. Мы приблизились, и каждый поздравил ее. Она, наверно, не хотела принимать успех на себя, шутливо раскланивалась:
Спасибо, спасибо, польщена! Надеюсь, вы удостоите поздравления главное действующее лицо?
А удобно?
Попробуйте только уйти без этого! Будете порядочные поросята! — Такой бездумно-веселой мы не видели Ив ни разу.
А как ее по отчеству?
Екатерина Васильевна! К тебе тут депутация от нашего будущего!
Мы не заразились легкомысленностью тона Ив, слишком торжественно это все было для нас. Начал Виктор:
Екатерина Васильевна, мы вас поздравляем.
С чем? — весело удивилась актриса.
С премьерой.
С отличной работой! — уточнил Игорь.
Вот это уже звучит!
Мы оделись и вышли на улицу. Маша сказала: «Ив ждать не надо, ей сейчас не до нас».
Ну, — спросила Кольцова на следующем занятии, — какие же были выразительные средства?
Все были! Настоящий театр! — выразила общее мнение Ольга.
А общение? Помните, вы сомневались?
Было!
С кем же Артем общался?
С девочкой Наташей по телефону.
Еще?
Со своим дневником, с рыбками, котенком, которого мы не видели.
С мамой, с папой — заочно.
Верно! Еще?
С публикой.
А какое отношение имеет мальчик к публике?
А это такая форма условности! — уверенно сформулировал Игорь.
Слушайте! Мне скоро нечему будет вас учить! — Кольцова опять впала в беспечно-веселый тон, но завершила серьезно: — Напомню, общение мы называем еще взаимодействием. Как и в жизни, человек на сцене не может только отдавать. Ежеминутно он и получает информацию, определенным образом относится к ней, и это служит действенным импульсом.
Куда же идет театр? От пьес многолюдных к камерным на восемь, пять, потом на два человека и, наконец, к монопьесе? А дальше? Эти вопросы занимали Костю и Игоря. Они долго и увлеченно говорили, бродя по улицам по первому снегу. И забрели в дебри — и в пространстве и в мыслях.
После следующего занятия, выслушав каскад вопросов, Кольцова сказала:
Не думаю, чтобы это движение было роковым — необратимым. Искусство всегда качается на качелях. Устали от многолюдных спектаклей — потянулись к камерным; когда интимный театр на время исчерпает себя, опять и у художников и у зрителей проснется вкус к зрелищности. Сегодня театр сосредоточен прежде всего на внутреннем мире человека.
Ирина Валентиновна, а вы могли бы назвать спектакль — из идущих сейчас — на большой состав исполнителей с хорошими массовыми сценами?
Кольцова подумала и ответила:
Уж очень такие спектакли быстро разваливаются. Народные сцены, к сожалению, недолговечны. Впрочем, посмотрите в нашем Тюзе «Гибель эскадры».
Спектакль шел на следующий день. Занятый своими делами, Костя не пошел. Игорю пришлось пригласить Машу...
Пришлось?
Хорошевшая с каждым днем Маша в высказываниях своих часто была поверхностна, и те, кто не видел ее на занятиях и в школьных выступлениях, возможно, считали пустышкой. Но эта же, казалось бы, глупенькая Маша многое умела чувствовать сердцем и, выходя на этюд, забывала себя, загораясь верой в простейший сценический вымысел. Это с радостью отмечал Игорь, однако...
Они с Машей подружились еще до школы — жили в одном доме. Вместе бегали на утренники, играли во дворе, потом пошли в первый класс. К их дружбе давно привыкли, так что даже никто не дразнил женихом и невестой.
С середины восьмого класса с Машей стало твориться что-то непонятное. У нее то и дело менялось настроение, она капризничала, надувалась, устраивала ничем не объяснимые выходки. Игорь смутно догадывался, что Маша неосознанно требовала к себе уже другого, особого внимания... Но для Игоря она оставалась давнишним школьным товарищем, почти сестрой, и только.
В ответ на приглашение Маша, как водится, поломалась немного:
«Гибель эскадры»? Скучища, наверно?
Не хочешь — не ходи.
Почему, пошли.
Первый акт Маша раскритиковала. Она бойко болтала в антракте, и кое с чем Игорь должен был согласиться:
Да, эффектно. Шикарно. А зритель-то волнуется мало. А когда зрителю скучновато...
Не торопись! Говорила же тебе Ив, пока не досмотришь...
Что мне Ив? У меня тетя музыкант...
Стоп! Стоп! Насчет Ив не выступай! А то полетит j твоя тетя-музыкант с ее авторитетом...
Не будем ссориться.
Не будем.
Игорь решил не спорить и смотрел спектакль, как если бы был один. И чем дальше разворачивалось действие, тем больше он восхищался режиссурой. И прежде всего массовыми сценами.
Великолепные военные построения — сколько вариантов! Настоящая морская и в то же время яркая театральная пластика. Встречное движение одного и многих, — Игорь уже знал из книг, что это называется, контрапункт.
Построения были строги и причудливы. На сцене действовало человек двадцать, а казалось — сто: так умело режиссер использовал актерские силы.
Заключительные сцены были прочувствованы и переданы режиссером и актерами особенно сильно. Верность присяге, торжественность военного ритуала в печальную минуту прощания с кораблем... Композиции сменяли одна другую. И становилось ясно: корабль и матрос — неразрывное целое, словно два брата, словно артист и сцена...
Человеческая воля, которая выстроила все это, слила воедино — гипнотизировала Игоря: «Все-таки ото великая сила — режиссер. Особенно когда в его распоряжении много артистов и массовка». Потом Игорь вспомнил моноспектакль и подумал: «Даже если у тебя есть пьеса и только один артист, и то можно создать чудо».
Будто вода подо льдом, в нем зрела неосознанная еще мечта. Но лед уже давал трещины...
Решено было недели две в театр не ходить.
Кое-кому надо было подогнать учебу; накопилось много студийных задач. К тому же, как сказала Ирина Валентиновна, необходимо переварить впечатления, чтобы они не путались, не смывали друг друга, а нрочно стали на свои места.
Наедине с собой и в разговорах ребята то и дело вспоминали пронзительные трагикомические трио, квартеты, квинтеты «Вишневого сада», тонкие, разнообразные дуэты «Милого лжеца» и самые сильные моменты полуторачасового спектакля-монолога.
Спорили о воздействии на зрителя одного, двух, трех актеров. У Игоря и Маши в этих спорах был еще дополнительный аргумент — «Гибель эскадры».
Рояль и скрипка — это, конечно, хорошо, но целый оркестр, честное слово, не хуже! — со знанием дела утверждал Игорь.
Шум, грохот, пестрота! Я — за тихий театр, — возражала Ольга.
Но дело здесь было в другом. Ольга не хотела признаться и сама себе и своему дневнику, что в ней говорила обыкновенная ревность...
Прошло дней двадцать. Как-то в конце занятия Кольцова невзначай бросила:
Да, одна актриса приглашает вас в воскресенье посмотреть ее новую работу.
Кто?!
Какую работу?!
Екатерина Васильевна Чижко показывает еще один моноспектакль — «Руслан и Людмила».
В вашей постановке?
Нет, это она самостоятельно сделала. Начала задолго до того, как мы нашли «Разлад». Пойдете?


 

Глава пятая

«УЖЕ КОЛДУН ПОД ОБЛАКАМИ...»

В том же малом зале театра при открытом занавесе была сымпровизирована декорация: полотнища, расписанные в древнерусском стиле, в центре — рояль. На нем и на банкетках — предметы реквизита: шлем, гусли, копье, фата, курительная трубка.
После полного затемнения осветились ноты и руки пианиста, которые взяли первый аккорд.
Стравинского музыка! — шепнула Игорю Маша.
Между тем луч света выхватил из темноты артистку, одетую в расшитый сарафан, русскую рубашку и красные сапожки. В руках ее были гусли, и она под рояль имитировала игру на них.
Постепенно сцена осветилась, на узорчатые кулисы живописно легли цветные блики. К концу музыкального вступления в руках актрисы оказался кубок. С ним она начала повествовать о том, как «Владимир-солнце пировал».
На словах:
«И мед из тяжкого стакана
За их здоровье выпивал», — исполнительница подняла кубок.
Сделав из него глоток, под возобновившуюся мелодию актриса взяла с рояля большую чашу и начала с поклонами обносить воображаемых гостей. При этом продолжала:

«Их важно чашники носили
И низко кланялись гостям».

Когда чтица дошла до слов: «Но тень объемлет всю природу...» — свет сконцентрировался на ней, и точно так же на тексте: «Гром грянул, свет блеснул в тумане» — последовали световые эффекты.
Весь кусок о том, как трое рыцарей скачут на поиски исчезнувшей Людмилы, был положен на музыку и условный шаг, в котором исполнительница обозначила три характера коней и их седоков.
Завершая рассказ об угрюмом Рогдае на словах:

«И часто взор его ужасный
На князя мрачно устремлен»,

артистка сдвинула брови и сурово посмотрела на пианиста.

«Но вдруг пред витязем пещера;
в пещере свет...» —

Снизу из правой кулисы ударил луч. И Руслан встретился со стариком.

«Наш витязь пал к его ногам
И в радости лобзает руку».

Исполнительница опустилась на одно колено, что сделала весьма изящно. Больше она не добавила к этому ничего. Затем поднялась и с приветливым жестом договорила слова старика о том, что Людмиле не надо слишком бояться Черномора.
Когда актриса дошла до приключений Людмилы в чертогах Черномора, она облачилась в кокошник и стала повествовать как бы от имени своей героини. Это, впрочем, с трудом удавалось ей: рассказ шел от третьего лица, и как ни старалась она убедить публику, что она — Людмила, ей не очень верилось. Правда, эта сцена давала больше возможностей для движения, и артистка, перебегая с места на место, при помощи пантомимы изображала действия Людмилы с зеркалом и нарядами и хлопоты вокруг нее рабынь.
Когда от визга Людмилы чародей бежал и запутался в бороде, в зале послышался одобрительный
смех.
Как только начался антракт, Ваня и Виктор, сидящие рядом, решительно заявили Кольцовой:
Мы пошли домой.
Только попробуйте!
Юноши переглянулись и дали понять, что остаются, но лишь в качестве пленников, вроде того, когда в школе запирают раздевалку, чтобы никто не убежал.
По окончании второй части Маша воскликнула:
Здорово!
Кольцова ничего не ответила. Подождав, пока все соберутся вместе, скомандовала:
Пошли за кулисы.
Ирина Валентиновна, мы не пойдем, — отчеканил Ваня.
Кто это — мы?
Мы с Витей.
И я не пойду, — присоединился Игорь.
Так. А кто пойдет?
Маша неуверенно оглянулась на остальных:
Ну я... могу пойти.
Спасибо за одолжение. — Кольцова спокойно оглядела ребят. — За кулисы пойдут все.
Зачем? — спросил Виктор.
Поздравить исполнительницу и всех остальных.
Вы учите нас лицемерить?
Что мы ей скажем?
«С премьерой». И чтобы она не догадалась, что кто-то недоволен.
Готов был вспыхнуть новый взрыв протеста, но Игорь, услыхавший в тоне Кольцовой что-то особенное, взял на себя роль предводителя:
Ирина Валентиновна, вы настаиваете?
Да. — И, никого не дожидаясь, она вышла в фойе.
Пошли, братцы, без разговоров! Здесь не место.
Этому волевому импульсу вдруг подчинились все,
даже Ваня и Виктор, свернувшие было к лестнице.
Входя за кулисы, ребята подобрались, как перед неприятным экзаменом.
Чижко казалась очень усталой. Она заканчивала разговор с Инаевой:
Значит, ты думаешь, раскатается?
Конечно! Это же еще первый раз, можно считать генералка. Так сыграть завтра за тебя утренник?
Да, Гутя, если можешь! Я хотя бы отосплюсь.
Выше нос! — весело сказала Инаева и удалилась.
Подошла Кольцова. Чижко устремила на нее моляще-вопросительный взгляд. Кольцова крепко обняла коллегу:
Большая работа! Умница!
Спасибо, Ирина Валентиновна, дорогая! Значит, не провал?
Ни в коем случае!
Настал черед ребят.
Игорь почувствовал, что должен продолжать свою роль и дальше. Он подошел первый и сказал приветливо, без улыбок:
Поздравляю вас, Екатерина Васильевна!
С премьерой!
С премьерой!
Поздравляю!
Только Маша добавила:
Мне очень понравилось!
Чижко взглянула на девочку недоверчиво, даже болезненно.
Правда? Спасибо!
С такими же поздравлениями ребята подходили к концертмейстеру, осветителю, реквизитору, костюмеру.
Когда они огляделись, Кольцовой уже не было.
Ирина Валентиновна, мы искали вас вчера, — сказал Игорь.
Да, извините, я ушла домой. Очень устала.
Вы не хотите говорить с нами об этом спектакле?
Наоборот! Жду ваших впечатлений.
Ребята говорили сидя, не поднимая рук, но не перебивая друг друга, как ни трудно им было в такие моменты соблюдать это железное правило.
Одна Маша настаивала, что «все очень мило». Остальные были беспощадны. Утверждали, что зрелище получилось бледное, даже жалкое. Самые сильные выражения, как следовало ожидать, употребили Виктор и Ваня. Один сказал — «черт-те чего», другой — «бездарно».
А ваше мнение неужели другое? — спросил Кольцову Костя.
Нет.
И больше, казалось, она ничего не собиралась говорить.
А можно дерзкую просьбу? — начал Дима.
В рамках приличия.
Вот вы иногда нам говорите — «объяснитесь». Можем мы на этот раз попросить вас объясниться?
Конечно. Но сначала я хочу знать, нет ли у вас ко мне еще вопросов?
Есть! — поддался на провокацию Виктор. — К чему эта вся комедия была нужна? Разве не вы нам говорили о цене лжи? Зачем это надо было и вам и Кате?
Она вам не Катя.
Извините... Екатерина Васильевна. Этот маскарад? Вы думаете, она не поняла, что мы не в восторге?
Думаю, поняла. — Кольцова помолчала. — Я объяснюсь. С полной откровенностью. Но не будем отступать от наших принципов. Вы уже знаете, что настоящая критика основывается на том, чтобы не пропускать хорошего. Тут вы его увидели мало. Тем более важно это отметить. Кто?
После паузы заговорила Ольга:
Мне кажется, был хороший кусок, когда Черномор запутался в бороде.
Чем?
Как сказать... Точно угадано: слово и пантомима. И это был театр.
Еще?
Начало с кубком...
Не согласен! — возразил Костя.
Сцена Руслана со стариком — момент, когда Руслан на коленях, — вспомнил Паша.
Что ты в нем увидел?
Было просто и без затей. Я увидел и Руслана и старика.
Маша?
Я не хочу говорить... Я в одиночестве.
Тем интереснее.
Ну... по-моему, все это было довольно симпатично.
Что именно?
Ну все, вообще...
Маша замолчала.
Ладно, — сказала Кольцова. — Слушайте. Меньше всех я понимаю Машу. «Мило» и «симпатично» для нас не категории. Это лексика околотеатральных дам...
Значит, я такая дама!
Кольцова сделала паузу.
Разве я так сказала? Я говорю, что ты употребляешь несерьезные для оценки актерской работы слова. И «вообще» ничего не бывает. В искусстве все — в частности. Об этом, надеюсь, вы уже прочли в «Работе актера над собой» Станиславского. Дальше, возражаю против двух оценок: одна из них — «бездарно». Господь бог пусть произносит это слово.
Кто?
Видите ли... Обвинить артиста в бездарности — значит приговорить его к высшей мере, поставить к стенке. Таланты распределяет великая природа, и не нам с вами отнимать их у людей. Иногда дарование раскрывается поздно, под конец жизни. Это не значит, что его не было, — значит мы, слепцы, не заметили его. По этой причине, когда захотите кого-то одобрить, никогда не говорите «не ожидал». Нет ничего оскорбительнее такой похвалы.
Второе выражение, которое нуждается в критике, —; «черт-те чего». Вы оцениваете что-то, значит, на худой конец, может быть «черт-те что» — именительный падеж. Во-вторых, оно несколько развязно.
Теперь по существу.
Я, очевидно, имею к спектаклю больше претензий, чем вы все вместе. И их не скрою. Но вам не терпится узнать, почему я настояла, чтобы вы зашли за кулисы поздравить актрису с премьерой. Так?
Так!
Когда говорят плохо о вашей семье, вашем доме, вы чаще всего спорите. Даже если в этом доме не все благополучно. Не хочется, как говорили в старину, чтобы кто-то мазал дегтем ваши ворота.
Когда говорят плохо о театральном мире, я тоже обычно возражаю — по той же причине. На самом деле в нем действительно есть дурные стороны, но я была бы не права, если бы начала раскрывать вам театр с них. Сейчас же вам пора об этом знать: мир искусства беспощаден. И человеку часто бывает в нем трудно и одиноко.
Поэтому существует театральная этика, этика Станиславского, которую никто из вас, как я понимаю, еще не успел изучить.
Есть и в жизни неписаные законы. Если вам делают подарок, довольны вы или нет, вы благодарите. Когда тяжело болен ваш одноклассник, вы идете в больницу независимо от того, друг ли он вам.
Вы еще не знаете цену слова «премьера». Сколько души, здоровья, всего себя отдает человек, прежде чем доживет до этого дня!
Когда у товарища вашего премьера, нравится вам или нет, удача это или неудача, — вы поздравляете. Совсем не обязательно рассыпаться в похвалах, достаточно оказать человеку моральную поддержку. Тогда, если и вы поскользнетесь, вас не толкнут, а подадут руку. Тогда вы не скажете, что в театральном мире жить невыносимо. Всегда можно найти слова без лжи...
Ваня воспользовался паузой и сказал довольно мягко:
Ирина Валентиновна, я не ловлю вас на слове... я только хочу понять... ведь вы говорили Екатерине Васильевне комплименты.
Я всегда стараюсь помнить почти дословно, что кому говорю. Ценю свое слово дорого. Я сказала, что это большая работа. Это действительно так. Я лучше других знаю, как трудилась Катюша над «Русланом» около трех лет. Кроме того, я сказала, что это не провал. Не видели вы, значит, настоящих провалов, когда публика среди действия встает и уходит целыми рядами.
Трехлетний труд актрисы и связанные с ним надежды пропали зря. Ее работу уже ничем не спасешь. Думаю, что это понимает и неопытная наша Гутя Инаева. Вот она, возможно, солгала, сказав, что «раскатается». Это и есть случай так называемой святой лжи.
А раз не спасешь, тем более нельзя топтать ногами. Вы заметили взгляд Кати, когда Маша сказала, что ей понравилось?
Я очень благодарна, что вы послушались и зашли поздравить. Как же никто не подумал, что вы пришли по ее пригласительным билетам, то есть к ней лично! И всех она со сцены видела.
И наконец, ни один не уловил такого нюанса: ведь никто не заставлял вас заходить за кулисы после
Разлада», нашей совместной постановки. А это была ее работа без меня. Так что, если бы вы ушли, поставили бы меня перед коллегой в глупейшее положение.
Отсутствие дальнейших вопросов показывало, что ребята все поняли и прочувствовали.
Слава предложил тут же обсудить спектакль подробнее, но Ирина Валентиновна сказала:
Все познается в сравнении. Кажется, нам повезло. В четверг нас ждет еще одна версия «Руслана и Людмилы». Тогда и обсудим.
Вскоре выяснилось, что ожидаемый «Руслан» — вечер художественного слова.
Опять! — разочарованно сказал Ваня.
А ты считаешь, что в последний раз было художественное слово?
А какая разница?
Большая. В принципе. Надеюсь, и в качестве.
А кого мы пойдем слушать? — спросил Паша.
Иволгина.
У-у! — огорчился Денис. — Я несколько раз видел его по телевизору. Ничего особенного. Можно, я не пойду?
Конечно. Только я хочу предупредить вас: тем, кто собирается поступать на актерский факультет, нужно иметь понятие об искусстве художественного слова. Это не актерская, а совсем другая техника.
Разве другая? — удивилась Маша. — А я думала, очень близкая. Даже, говорят, факультета специального нет. Те же актеры, только не играют, а читают.
Они же снимаются. Тоже по окончании театрального института. На первый взгляд, в работе актера в театре и кино мало отличия. Но только на первый взгляд.
Вы знаете разницу между словами актер и артист?
Никто толком объяснить не смог.
Мы уже, кажется, подходили к этой теме, — увлеченно говорила Кольцова. — Я призываю вас не к зубрежке незнакомых слов и их объяснений. Я хочу, чтобы мы предельно развили в себе вкус к языку — родному и иностранным.
Например, приходит вам в голову вопрос: слова грядка и грядущее, или верстка и верстак, столь далекие по смыслу, не одного ли происхождения? Вы смотрите в непревзойденный словарь Даля и узнаете, что в основе слов грядка, гряда (облаков), грянуть, грядущее лежит общий корень гряд, указывающий на связь с последующим или будущим, точно так же, как корень верст означает намерение измерить, сопоставить, — и вам сразу становится очевидной единая природа слов верста, верстак, верстать, верстка, сверстник.
Таким же образом в вас пробуждается любопытство: актер и артист — синонимы или нет? Вы заглядываете в словарь иностранных слов и выясняете, что и да и нет. Эти два слова могут употребляться в одном значении — выступающий на сцене, но истинный смысл понятий не одинаков, что тоже определяется их корнями: акт — действие, арт — умение. Таким образом, в переводе с греческого артист — «мастер», актер — «действующий». Значит, не только акробата, фокусника, режиссера, педагога, но и любого мастера своего дела мы можем назвать артистом. Но актером — лишь действующего в роли. (Но поскольку он в то же время — мастер, его по праву называют также и артистом.)
Чтец же — не действующий, а рассказывающий — есть артист, но не актер.
Искусство художественного слова, к сожалению, сейчас у нас не очень популярно. Я не могу предсказать, как скоро ждет его новое возрождение, но я верю, что оно наступит.
А я не хожу на чтецов, — сказала Инга. — Зачем это? К чему мне слушать «Войну и мир», если я могу взять книгу и прочесть?
Музыканты читают ноты не хуже, чем мы с вами книги. Однако они идут слушать музыку, потому что музыка, которую они слышат в сознании, и звучащая — разные вещи.
Разве не бывает, что кто-то читает по книжке так, что мы заслушиваемся и лучше понимаем автора?
Не буду пока нагружать ваше сознание сложными законами художественного слова, скажу только, что искусство Василия Николаевича Иволгина дало мне очень много в профессии и просто принесло минуты наслаждения прекрасным. Это, как говорят, уходящая культура. Потому что не все, что достигается художниками, передается будущим поколениям. Кое-что теряется, уходит безвозвратно. Вот почему я считаю своим долгом попытаться приобщить вас к миру звучащего слова.
Вот как описал этот концерт в дневнике Игорь.
«Понедельник, 1/XI.
Зал заполнился, но не совсем. Это всегда расхолаживает.
Вышла объявляющая — будто пропахшая нафталином тетенька. «Начинаем литературный концерт, — объявила она в нос. — Пушкин, «Руслан и Людмила».
Быстрым шагом вышел Иволгин — пожилой коренастый человек. Не успел он еще сказать ни слова, как со всех сторон понесли цветы. Это само по себе поразило меня и ребят, по-моему. Несут цветы не за то, что артист хорошо спел или прочел, а за то, что он — Иволгин.
Артист брал цветы благодарно, без небрежности, как некоторые. Потом всю охапку сложил на рояль, облокотился — ив глазах его блеснула искра, будто он что-то вспомнил. Зал затих.
И чтец тихонько начал: «У лукоморья дуб зеленый...»
Казалось, человек пустился в дальнее странствие. Иволгин не читал — рассказывал. И по ходу его повествования мы видели все: и огромного ученого кота, и русалку с перламутровым хвостом, и неведомые дорожки. И дальше — пир у князя Владимира, и широкоплечего Руслана в легкой кольчуге, и хрупкую Людмилу в подвенечном платье. И ее таинственное исчезновение...
Так меня все это забрало, что я не успевал ничего осознавать, сам был как околдован.
Когда чтец говорил: «Через леса, через моря колдун несет богатыря», он ничего не изображал, только немного ускорял ритм стиха... Когда произносил: «Нескоро ели предки наши», говорил медленно и широко! Но всякий может говорить медленно и широко. Он все видел и заражал этим нас. На зал накатывала мощная полна любви и силы.
Когда я услышал: «И тень объемлет всю природу...» — я понял пошлость световых эффектов в спектакле Чижко. Все картины артист доносил до нас лишь силой воображения.
Особенно интересно было слушать места, которые у Чижко удались. Например, разговор Руслана со стариком финном. Мне открылась горькая юность Руслана и мудрая, всевидящая доброта старика.
У Иволгина мало жестов. Впрочем, они есть, но он не обрисовывает предмет, о котором рассказывает. Жест доносит, делает видимой интонацию его голоса.
Мизансцен у него нет. Если он делает шаг, то просто так, чтобы удобнее было рассказывать. Он только намеревается от имени Руслана пасть к ногам старика, он лишь свидетель всей захватывающей картины.
Самое сильное у Иволгина — моменты схваток, особенно битва в воздухе. «Уже колдун под облаками...» — колдун-артист и нас уносит куда-то за облака, далеко и высоко.
И бой с Головой тоже — сила. Раньше этот кусок был для меня просто детской сказкой, а тут я понял, что эта сцена трагическая. Представить себе: ты — не ты, а одна голова. Лежишь так на земле, порастаешь мхом и ничего не можешь, только говорить и думать. И за обиду отомстить нельзя... Странно! Пока не послушал Иволгина, в мою голову (которая пока что на плечах) это не приходило...
Когда кончилось первое отделение, поклонники опять понесли цветы сплошным потоком и еще приберегли на финал. И где они их берут зимой? Ив тоже принесла цветы, а мы, дураки, не догадались. Откуда же было знать, что это так здорово?!..»
Ольга записала в своем дневнике кратко:
«Надо чаще слушать Иволгина. Художественное слово — великое искусство. Кажется, Игорь это тоже понял...»
В начале занятия, как обычно, Кольцова отказалась обсуждать концерт. Когда насыщенная программа этюдов и упражнений была выполнена, она сказала:
Что ж, если хотите, поговорим о «Руслане и Людмиле».
Игорь заметил, что Ирина Валентиновна так поворачивала всегда, когда была уверена, что ее предложение вызовет энтузиазм.
Все настаивали, что Иволгин — это великолепно, а Чижко — плохо.
Кольцова слушала и молчала. Наконец произнесла:
Бедная Катя! Юность беспощадна... Впрочем, вы правы. Но вот в чем штука. Помните, я сказала: все! познается в сравнении. Это заметили еще древние. И в то же время я хочу предостеречь вас от сравнительных оценок.
А что это такое?
То, что я сейчас слышала. «Этот учитель плох, оттого что прошлый был хорош». И наоборот: «Этот еще ничего, потому что того мы не любили». Так нельзя научиться давать вещам истинные оценки.
А как же тогда «все познавать в сравнении»? — спросил Костя.
Слушайте внимательно: пользоваться не сравнительными характеристиками (это хуже — это лучше), а делать сравнительный анализ.
А какая разница?
Минутку! Скажите, если бы вы не слышали
Руслана» Чижко, а послушали только Василия Николаевича, вы бы могли сказать, что это хорошо?
Да! — уверенно закричали ребята.
А если бы послушали только Катю?
Сказали бы, что это плохо, — решительно заявила Ольга.
Это уже разговор. Значит, у вас есть понятие о хорошем и плохом чтении с эстрады, иначе говоря, — критерий, независимый от сиюминутных впечатлений.
А когда человек живет с четкими понятиями о вещах, с идеалом, то есть с любовью к истинно прекрасному, тогда сравнения имеют смысл. Кто первый?
Что тут усложнять, — сказал Боба. — Просто Иволгин — великий артист, а у Чижко — кишка тонка!
Что это? — спросила Кольцова.
Сравнительная характеристика,— засмеялись ребята. — И довольно грубая!
К сожалению, новые впечатления часто смывают в нас предыдущие. А это приводит к несправедливости оценок. Разве бы вы сказали так об актрисе после «Разлада»?
Так это было сделано с Ириной Валентиновной,— шепнула Инга Лере, но так, чтобы все слышали.
Кольцова вознегодовала:
Подхалимства не потерплю! Отныне и вовеки!
Какое же это подхалимство? — заступилась за подругу Лера. — Это действительно так.
Все равно. Вы обязаны вести себя деликатно. Понято?
Понято.
Сняли вопрос. И еще одна тонкость.
Я недавно вспоминала, сколько раз я слушала Василия Николаевича. Насчитала больше пятидесяти. Он научил меня столькому... Но знаете, я ни разу не назвала его великим. Надо быть очень осторожными в употреблении эпитетов. Во всем нужна мера. Возможно, со временем история назовет Иволгина великим артистом, может быть, большим. Это не наше дело. Пусть он для вас будет замечательным, любимым, но... «не сотвори себе кумира» — тоже говорили в древности.
Представьте себе, вы встречаете знакомого, который рассказывает вам: он видел что-то, что «прекрасно, изумительно, великолепно, сногсшибательно, потрясно. Что вы поймете из его высказывания? Только то, что он в восторге. И скорее всего, преувеличивает.
Если же этот знакомый в немногих словах опишет вам, что он видел, и объяснит, почему это действительно хорошо, в вашем воображении возникнет живой образ.
Поставим себе задачу: научиться грамотно хвалить. Легко отмечать недостатки, раскритиковывать, низвергать. Еще легче рассыпаться в восторгах. Щедро воздавая за прекрасное, не позволяйте себе слепнуть. Тогда вы научитесь видеть его всегда, во всех проявлениях. Ясно?
Ясно! — серьезно соглашались ребята.
К концерту Василия Николаевича, так же как и к обоим моноспектаклям Екатерины Васильевны, мы еще вернемся. А пока вот вам задание: самостоятельно приготовьте кусок «Бой под облаками».
А как приготовить? Как Иволгин или как Чиж- ко? — задал вопрос в своем духе Денис.
Если сможете — как Иволгин.
А сколько времени Василий Николаевич работал над «Русланом»? — поинтересовался Паша.
Лет тридцать.
Сколько?!
А вы дадите нам тридцать лет? — спросил Игорь.
Дам.
Мы приступаем.
Я очень рада. Не теряйте ни дня, — не сдавалась Кольцова. А потом добавила:
Я в самом деле хотела бы, чтобы у каждого из вас было что-то, над чем вы будете работать всю жизнь. Дмитрий Сергеевич Лихачев называет это «оседлостью» — в своих привязанностях, в любимом деле. Возможно, это будет какой-то научный вопрос, исторический или литературный — Шекспир, например, или Пушкин, может быть, эпоха — Древняя Греция, Древняя Русь, или какая то область театральной технологии — свет, ткани, шумы, а может быть, одна роль из мирового репертуара или чтецкая программа.
Каждый серьезный человек должен иметь, так сказать, свой рудник. Надо только не ошибиться в выборе. Долгое время, правда, придется лишь рыть землю. Зато потом вы сможете дарить людям ценную руду, какой не принесет миру никто другой.
Думайте об этом почаще. А годам к двадцати пяти определитесь и приступите к вашему капитальному труду, каким для Даля стал его знаменитый словарь, для Ираклия Андроникова — Лермонтов, для того же академика Лихачева — «Слово о полку Игореве», для нашего Иволгина — «Руслан и Людмила».
Но это неожиданное отступление.
Пока же у нас скромная задача: взять из «Руслана и Людмилы» только начало пятой песни — бой Руслана с Черномором и приготовить: можно в одиночку, можно группами — по два, три человека.
Через неделю Кольцова предложила тем, кто был готов, показать «Битву под облаками».
Люба и Таня объединились и, ссылаясь на то, что им трудно исполнять мужской материал (что было и вправду так), без затей выучили отрывок, разложив его на две партии. Получилось нечто вроде пионерского монтажа.
Виктор, Боба и Денис изрядно повеселили всех.
Ребята принесли магнитофон, поставили ритмовой танец, и на этом фоне Виктор читал текст, другие двое разыгрывали «мимодраму»: Боба, в бумажном шлеме и с картонным мечом, бегал за Денисом, который на самом деле путался в бороде из веревок. Смотрящие дружно хохотали. А после того как борода Дениса-Черномора отвалилась немного раньше, чем рыцарь Боба должен был ее отсечь, все трое «рухнули» и, не доделав этюда, капитулировали. Ирина Валентиновна не стала настаивать на продолжении, потому что сама умирала со смеху... Дальше настал черед Димы и Славы...
Когда Игорь объявил ребятам свою идею, сначала они были немного озадачены, потом увлеклись и работали по нескольку часов в день в физкультурном зале в спортивных костюмах. Игорь решил, как он сказал ребятам, перевести пластику этого поединка на язык спорта и выбрал именно их, потому что оба некоторое время занимались самбо.
Ребята разложили текст таким образом: все, что произносил Руслан и относилось к нему, говорил Слава, реплики Черномора и все связанное с ним — Дима.
На словах «...он, местью пламенея, достиг обители злодея», враги сходились. Первый удар карла наносил подкравшись, предательски, сбивал противника с ног и отскакивал на дальнюю дистанцию, торжествующе восклицая: «Удар упал подобно грому!»
С момента, когда Руслан хватает карлу за бороду, исполнители сцеплялись руками и уже не разнимали их до развязки. В этом положении, в паузах, соперники прибегали к всевозможным ухищрениям, допускаемым правилами самбо; чередовали приемы, искусно имитируя силовые движения. Речевая ткань иногда прерывалась, и тогда «говорил» ударник, акцентируя ритмический ход схватки.
После слов: «И, бороду схватив другою, отсек ее как горсть травы», партнеры разорвали руки и Дима, расслабив их, опустил, будто парализованные.
На финальных словах сценки:

«А сам, боясь мгновенья траты,
Спешит на верх горы крутой,
Достиг и с радостной душой
Летит в волшебные палаты» —

постановщик номера обратился к языку пантомимы: Дима, с опущенными как плети руками, повторял все движения Славы.
После чего исполнители и ударник встали в концертную позу и поклонились, показывая, что номер окончен.
Ребята зааплодировали (что разрешалось только в редких случаях), и кое-кто тут же скосил взоры на Кольцову: как-то ей понравилась такая вольность? Некоторые приготовились спорить.
Ирина Валентиновна не обнаруживала ни восторга, ни возмущения:
Что ж, поговорим. Кто первый?
Я за самбо! — отчеканила Лера.
Голосования не будет. Повторяю: по возможности профессионально проанализируйте «Битву под облаками» — каждый случай.
Вариант с самбо смотрелся интересно, — сказала Инга,— только я не поняла, при чем тут Пушкин?
Поднялся ропот. Кольцова строго посмотрела на ребят, но они не унимались. Ирина Валентиновна дождалась, пока все утихнут, потом распорядилась:
Продолжай.
Я не буду говорить.
Почему?
Не буду, и все.
Твое дело. Но я этого не понимаю. То, что люди выражают несогласие бурно — не основание для обиды. Не распускай нервы, соберись и говори.
Инга молчала.
Можно, я пока скажу? — воспользовался паузой Костя. — Инга, ты не обижайся, но я не понимаю, что это значит: не при чем — при чем? Если интересно, убедительно, значит уже «при чем». Откровенно говоря, я не верил, что после Иволгина можно хоть как-то этой сценой произвести впечатление. И если бы не такой смелый прием... Я думаю, вы меня поняли.
Мне кажется, — подхватила Ольга, — и у Чижко, и у ребят в пантомиме с мечом и шлемом была одна и та же ошибка. Они раскрашивали слова движениями и бутафорией, а Игорь, Слава и Дима увидели в эпизоде главное.
Что?
Ну, как сказать... Сила — на силу. И рассказали об этом языком самбо. По-моему, здорово.
Я не говорю о Василии Николаевиче Иволги- не, но у всех остальных, — заметил Паша, — эта сцена была не решена. А ребята решили ее.
В ваших замечаниях много ценного. Я согласна: действительно, коллега моя Екатерина Васильевна не нашла для этой сцены, как и для всего спектакля, решения. Оля точно заметила, что она пошла по пути раскрашивания текста, еще точнее — иллюстрации. Наверно, у нас было одно ощущение: когда актриса брала в руки кубок или гусли, это ничего не прибавляло к пушкинскому рассказу...
Скорее, убавляло, — продолжил мысль Паша. — Когда я читал поэму по книге, я видел, как Людмила смотрелась в зеркало и примеряла шапку. Но стоило только артистке взять с рояля эти предметы, как от того, что я воображал, оставались рожки да ножки...
А когда ты слушал Василия Николаевича?
Я видел все еще ярче, чем когда читал глазами.
Согласна, — подхватила Кольцова. — Пусть это все будет для нас наглядным уроком. Иллюстрация на сцене идет от недоверия к зрителю, к его воображению. Она, как точно заметил Паша, убивает зрительскую фантазию.
Извините, Ирина Валентиновна! — вмешался Игорь. — А почему так часто в кино, по телевидению, когда мы слышим стихи о березовой роще, нам показывают фотографию березовой рощи? Или когда поют романс «Однозвучно гремит колокольчик», на экране мы видим и колокольчик и дорогу, которая «пылится слегка»?
Ты привел хорошие примеры той же иллюстративности. Если заметили, сила Иволгина в противоположном — в предельном доверии нашему воображению.
А что вы скажете о самбо? — нетерпеливо спросил Виктор.
Скажу, что в одиноком мнении Инги есть доля справедливости.
Послышались возгласы уныния.
Повторяю: доля. Великая классика требует особенно аккуратного с собой обращения. Вспомните всю поэму и попробуйте ее представить себе в виде такого спортивного спектакля. Потребовались бы высочайшее искусство, культура, вкус, чтобы такая дерзость оправдалась. К сожалению, гораздо чаще на подобном пути нас подстерегают неудачи.
Однако это не значит, что не нужно дерзать. Я согласна, что Игорь, Дима и Слава нашли решение отрывка и по-своему донесли мысль. Это умение мыслить в материале вызывает уважение.
Если мы вынесем этот отрывок в концерты, надо будет в нем еще кое над чем подумать и потрудиться. Но как учебный этюд ваша попытка удалась.
В начале следующего занятия Кольцова спросила у Инги:
У тебя сегодня было шесть уроков?
Да.
Что сообщила мне Инга?
Что у нее было шесть уроков.
Что еще?
Все.
Теперь попрошу всех таким же образом ответить мне — «Да».
Даже тех, у кого было пять?
Даже тех.
Последовали однообразные «да», «да», «да». Зазвенело в ушах.
Так. Теперь предлагаю каждому сказать мне слово «да» со своим затаенным смыслом. А остальных угадывать — что прозвучало в слове.
По ряду пошли самые разнообразные «да», и тут же другие ребята расшифровывали их.
Да-а!
«Дела-а!»
Да?!
«Неужели?!»
Да!
«Тебе назло — нет!»
Да...
«Не все ли равно?..»
Вариантов хватило на всех.
Кольцова объяснила, что проявленный в звучании
смысл слова называется в театре подтекстом.
Расшифруйте мне подтекст двух одинаковых слов в «Горе от ума». Помните, в ответ на рассказ Репетилова о шумном заседании в Аглицком клубе у Чацкого с ним возникает такой диалог:
«Чацкий. Да из чего беснуетесь вы столько?
Репетилов. Шумим, братец, шумим.
Чацкий. Шумите вы, и только?»
Какой подтекст слова «шуметь» у Репетилова и какой у Чацкого?
У Репетилова, — сказал Игорь, — «шумим» — то есть о нас говорят, мы известны, а у Чацкого —
шумите» — то есть только тишину нарушаете.
Верно! Итак, будем сегодня упражняться в подтекстах. Будьте готовы по многу раз произносить только два слова. Кто хочет подвергнуться испытанию?
Желание выразили все.
Оля и Маша! Ты, Ольга, старшая сестра и должна заставить Машу делать уроки. А Маше хочется пойти в кино. На протяжении всего этюда Ольга произносит несколько раз одно слово: «Занимайся!» И каждый раз вместе с этим делает жест, приказывающий Маше сесть за стол. Маша в ответ возражает одним словом «пойду!» и при этом отрицательно качает головой.
Девочки принялись добросовестно выполнять задание. Почему-то они напоминали марионеток. И жесты и слова получались нарочитые, искусственные.
А теперь попробуем без движений и жестов, — сказала Кольцова. — Маша сидит за столом, Ольга — ближе к двери. Обе вы произносите те же слова, но не все время говорите, могут быть и паузы. У кого характер сильнее, тот и победит. Будьте добросовестны. Если ты, Маша, увидишь, что старшая сестра морально сильнее, в конце этюда раскроешь книгу и будешь учить урок. Если ты, Оля, почувствуешь, что младшую сестру не одолеть, дай ей понять, что сдаешься. И тогда Маша может уйти.
Схватка получилась серьезная. Сначала девочки сражались словами и волевыми взглядами. Потом им стало трудно обходиться без движений. Но едва Маша пыталась встать из-за стола, как Ольга своим требовательным «занимайся!» сажала ее на прежнее место. Маша открывала книгу, но тут же откладывала и заявляла сестре: «Пойду!» Наконец Маша встала и решительно пошла к выходу. Ольга, несколько нарушив задание, молча встала в дверях. Силы оказались равны. «Сестры» едва не подрались, но Кольцова остановила этюд.
Ну как? — спросила она.
В первом случае — куклы, во втором — люди, — сказал Дима.
А почему так случилось?
Я знаю, — откликнулся Слава.
Пока молчи, — попросила Кольцова. — Проделаем третий вариант. Слова будут те же, а обстоятельства немного другие. У вас, Оля и Маша, есть еще старший брат, который держит вас обеих «в черном теле». Он смотрит телевизор в соседней комнате. Дверь открыта. Оля сначала на стороне брата, но в ходе спора, если Маше удастся разжалобить сестру, Ольга примет ее сторону. Она поможет ей улизнуть из дома, но, чтобы брат не вошел и не вмешался, голосом будет продолжать настаивать, чтобы Маша занималась.
Двигаться можно?
Да.
Маша начала прилежно зубрить что-то по книжке. Ольга — шить. Постепенно Маша все чаще поглядывала на Ольгу, примериваясь. Ольга, однажды перехватив этот взгляд, почти отвернулась от нее. Наконец Маша не выдержала и тихонько свистнула. Ольга поглядела на нее удивленно-строго. И Маша одними губами заговорщически проговорила: «Я пойду?» Ольга ответила громко, для брата: «Занимайся!» Маша не ждала такого коварства, некоторое время сидела надувшись. Потом взяла книжку, полистала, тихо расплакалась. Ольга примирительно попросила ее: «За-нимайся». Маша ничего не ответила, продолжала плакать. Ольга наблюдала за ней. Наконец Маша посмотрела на Ольгу, и та жестом дала ей понять а «Я бы отпустила тебя, но брат!» Маша обрадовалась и тоже ответила ей жестом: «Я уйду тихо, он не заметит». После чего Ольга, поколебавшись немного, заглянула в дверь к брату, громко сказала: «Занимайся!», а жестом показала — «иди». Маша направилась было к двери, но оглянулась и пантомимически объяснила сестре, что у нее нет денег. Ольга достала два рубля, для виду еще раз сказала: «Занимайся!», протянула сестре деньги, выпроводила ее, тихонько прикрыла дверь. Потом пристроилась в кресле и сделала вид, что спит.
По вашей реакции я поняла,— отметила Ирина Валентиновна, — что третий вариант был еще лучше. Теперь исследуем почему. Ваня!
В первом варианте в жесте не было необходимости. Во втором — была. А в третьем — получилась очень интересная разработка.
Верно. Точнее?
В первом жест дублировал слово, — сказал Дима.
И иллюстрировал, — уточнил Игорь.
Справедливо! В первом случае жест и слово по смыслу повторяли, раскрашивали и тем ослабляли друг друга. Уже во втором появилось то, что мы называем действие словом, то есть слово стало силой, воздействующей на партнера. Жесты не просто повторяли произнесенное «занимайся», их можно было расшифровать так: «Попробуй только уйти», «Все равно уйду», «Я все равно сильнее», «Нет, я сильнее» и т. д. В третьем, вы хорошо отметили, появилась раз-работка. Еще точнее можно было бы сказать — появился сюжет, драматургия. Произнося те же скупые «занимайся» и «уйду», вы говорили друг другу очень много. Тут было: и «войди в мое положение», и «хорошо, я попробую тебе помочь», и «у меня нет денег». Вот вам и ответ, почему у Чижко не удался «Руслан и Людмила» и удался «Разлад». То, что она делала в «Руслане», это приблизительно то же, что вы показали нам в первых двух этюдах по «Руслану»: никакой необходимости в сопровождении пушкинских стихов движениями, костюмами, реквизитом, светом не было. Наоборот, все это во вред сказке, потому что дублирует литературу. Моноспектакль той же актрисы вас убедил, потому что она ничего тут не иллюстрировала, а через действие на основе драматургии раскрывала смысл пьесы.
А как же инсценировки? — спросил Игорь. — Ведь на сцене ставят не только пьесы. Например, в театрах идут «Мертвые души», «Преступление и наказание». Выходит, это тоже иллюстрации?
Плохие инсценировки — это и есть самые настоящие иллюстрации. Вам и самим, наверное, приходилось видеть, насколько спектакль или экранизация оказываются иногда бледнее хорошей книги. Но есть примеры удачных спектаклей и фильмов по повестям, романам, сказкам. Как вы думаете, чем это достигается?
Ну, как сказать? — размышляла Ольга. — Наверно, в некоторых книгах как бы сидят пьесы.
Да, не всякая книга поддается инсценировке и если и поддается, то не всякому под силу превратить ее в пьесу. Сделать хорошую инсценировку — это значит обратить литературу в драматургию. Рассказ преобразовать в действие, в сценарий для игры по ролям, где каждый действует, добивается своей цели.
Извините, — спросил Ваня, — а вот опера, балет? Очень люблю «Собор Парижской богоматери» Гюго. Читал, наверно, раз пять. А посмотрел кусок балета «Эсмеральда» по телевизору и не понял: зачем переложили такой прекрасный роман на танец? Почему вместо того чтобы сказать что-то, Квазимодо все время машет руками, будто у него отнялся язык?
Никогда не судите о театре по телевидению. У телевидения большие возможности, но оно не должно дублировать театр. О телевидении мы поговорим как-нибудь отдельно. Если, однако, у тебя создалось впечатление, что разговаривали с помощью азбуки глухонемых, очевидно, это была не лучшая балетная постановка. Точно так же в хорошем балете все должно быть ясно через язык музыки и танца. Как и в опере…
Вот и об опере, — продолжал Костя. — Мне попалась в руки программка, там изложено либретто «Пиковой дамы», а я перед этим прочел Пушкина. И я ничего не понял: почему в опере Герман страстно влюблен в Лизу, почему она топится, когда по повести выходит замуж?
Так сильнее! — вмешался Денис. — Подумаешь! Замуж. Вот когда топится — публика рыдает.
И получилось по либретто: вместо настоящей драмы — мелодрама, — вставил Игорь.
Я согласна с вами, что лучше, когда сюжет оперы, балета не отходит от первоисточника. Но у музыкального театра свои законы. И уступки, о которых говорили Ваня и Костя, оправдываются одним — созданием настоящего произведения музыкального театра.
Завершая тему, я хочу еще раз призвать вас: любить подтексты. Вот вам высказывание современного английского режиссера Питера Брука: «Для актера слово — это лишь небольшая видимая часть огромного невидимого целого».

Как-то Игорь встретил на улице Ольгу, та возвращалась из бассейна. Им было по пути...
С первых занятий Игорь обратил внимание на эту серьезную девочку из параллельного класса. Чем именно она привлекла его внимание, он дать себе отчета пока не мог. Говорила она просто, без затей, ничего не изображая. И эта простота располагала, разговор шел сам собой. В некоторых ее словах Игорь узнавал свои мысли...
А Ольга в этот вечер записала в своем дневнике:
«17 октября, четверг.
Сегодня меня проводил Игорь. Я поняла, что он у нас серьезнее других... Когда я общаюсь с девчонками в классе, все время как будто приходится переводить себя на другой язык. В студии это ощущение стало меньше, а вот с Игорем его совсем нет. У нас с ним одинаковые представления о главном...»


 

Глава шестая

БЕЗ СКИДОК!

Однажды Маша заявила:
Все-таки больше всего я мечтаю стать киноактрисой! Для этого что — нужно поступать в институт кинематографии? А как туда готовиться?
Точно так же.
Ирина Валентиновна, вы же нам говорили, что в театре и кино техника совсем разная, — напомнил Слава.
Видите ли, если кто-то из вас думает стать кинорежиссером, оператором или сценаристом, тогда, действительно, надо готовиться на эти чисто кинематографические факультеты. Да, я говорила вам, что актерская техника в театре и кино не одна и та же, но вот какая здесь закономерность. Те, кто начинает исключительно в кино, выглядят беспомощными на сцене. Те же, кто прошел хорошую театральную школу, технику съемок осваивают быстро и часто оказываются сильнее актеров кино. И сами они в один голос утверждают, что лучшая школа — театр. Не случайно кинорежиссеры предпочитают приглашать актеров прежде всего из театров. Вот почему прославленные мастера экрана большей частью не расстаются со сценой.
Но ведь в театре вас смотрят пятьсот, ну тысяча человек, а тут — вся страна! — не унималась Маша. — И потом, лента остается...
Хорошо помню время, когда многие предрекали театру — в соревновании с телевидением и кино — естественную гибель. И в самом деле, телевидение, кино могут приглашать звезд первой величины, вкладывать в фильмы огромные средства, для теле- и кинокамеры нет преград — они проникают и на дно океана, и в космос... Театр же вынужден умещаться в ограниченном пространстве сценической коробки; техника идет вперед медленно... Но прошло не одно десятилетие, а театр живет, и в некоторых городах в него попасть невозможно. Чем же он берет?
В театре артисты — живые, — негромко произнесла Нина.
А в кино что — мертвые? — заспорила Лера.
Не мертвые, а — как это сказать? — вмешалась Ольга. — Движущаяся фотография. А тут он сам перед тобой...
Я согласна с тобой, Оля, — с энтузиазмом поддержала Кольцова. — Да, никакие чудеса на экране не заменят нам чуда непосредственного общения артиста и зрителя — я подчеркиваю — в момент творчества. Ия уверена, что живые токи между сценой и залом обеспечивают театру бессмертие. Французский актер Жерар Филип писал, что ради работы в театре он много раз отказывался от прекрасных ролей в фильмах. Он жертвовал театру даже своей мировой известностью. И Жерар Филип не исключение...
А какой главный фокус актерской школы? — спросил вдруг Слава.
Действие! — решительно ответила Ирина Валентиновна. Затем продолжила:
Я хотела бы, чтобы вы все стали «профессорами» в понимании, что такое действие.
А как стать таким профессором? — спросила Инга.
Ты у нас и так уже академик! — съязвил Дима.
Напоминаю: не всякий юмор нам подходит. Личные выпады забудьте!
Извини, Инга. — Дима стал серьезным. — Я тоже хочу как следует разобраться, что такое действие. Путаюсь: где внешнее, где внутреннее, где физическое, где сквозное, где задача, где сверхзадача...
Понимаю. Самое лучшее — какое-то время тренироваться: быть готовым каждую минуту определять действие любого человека в жизни и героя в книге, фильме, спектакле. Давайте для начала возьмем такую историю, подчеркиваю: пока что она никакого отношения к сцене не имеет.
Некто — назовем его Николай, — закончив школу, идет на вступительные экзамены в институт. Первый экзамен — сочинение. Поняв, что ни к одной теме он не готов, он пишет кое-как, тянет время: вдруг сочинение ему все-таки зачтется? Не поступив, решает год готовиться как следует. Через год, в день экзамена, он встает рано, чистит костюм, ботинки и отправляется в институт. Придя на экзамен, Николай выбирает тему, обдумывает сочинение; пишет не спеша, чтобы не наделать ошибок. Поступив в институт, Коля решает посвятить годы учебе. И действительно, за пять лет изучает свою специальность в совершенстве. Окончив институт, Николай видит, что горизонты его профессии широки, и ему хочется внести в науку свой вклад. Но специалистов в этой области много; к тому же кроме передовых взглядов есть и устаревшие, тормозящие науку. Но это еще надо доказать. Чтобы победить, он учится отстаивать свою точку зрения.
Давайте разберем эту историю из жизни по действиям и задачам. Кто первый?
Можно? — откликнулся Виктор. — Все начинается с простого действия — Николай идет на экзамен.
Для чего? — спросила Кольцова.
Чтобы сдать его.
Это что?
Задача, — вступила Ольга.
Верно. Дальше?
Дальше, — продолжала Ольга, — он понимает, что проваливается, но на всякий случай продолжает писать, тянет время.
Как это назвать?
Тоже действие.
Какое же это действие — тянуть время? — возразила Люба.
Но человек же всегда действует,— не уступала
Ольга.
Чтобы не длить спор, скажу, что это лучше всего назвать пассивным действием в отличие от активного. Пассивное действие подчиняется пассивной задаче: Коля тянет время, чтобы использовать ничтожный шанс — а вдруг чудом проскочит! Дальше?
Он не поступает и год готовится, — вступил Костя. — Это тоже действие.
Но ведь не одно, а очень много действий: каждый день он садится за стол, занимается, потом идет в библиотеку и так далее.
Это, наверное, сквозное действие, — предположил Игорь.
Да! — согласилась Ирина Валентиновна. — Сквозное действие, на которое нанизаны все действия года. Чему они подчиняются?
Одной общей задаче.
Или?
Сверхзадаче! — вспомнил Игорь.
Так! Что было дальше?
Через год Николай отправляется на экзамен, — продолжил Костя. — Вы говорили, что в этот день он тщательно чистит костюм, обувь...
Зачем?
Чтобы успокоиться, — предположила Надя.
Допустим. Какое это действие?
Физическое! — догадался Виктор.
Справедливо!
Потом он выбирает тему, обдумывает сочинение... — снова включилась Ольга.
Что это такое?
Тоже действие?
Конечно! Но какое?
Внутреннее! — уверенно сказал Слава. — Потом он пишет сочинение, вы сказали — не спеша, чтобы не наделать ошибок. Тоже физическое действие.
Да, Слава. Что же дальше?
Дальше — поступает в институт, — включился Боба. — И пять лет вкалывает, чтобы стать асом в своем деле. Наверное, это тоже сквозное действие?
Подчиненное чему?
Сверхзадаче!
Становится асом. Потом?
Потом у него начинаются трудности: не может устроиться на работу, борется с теми, кто тормозит науку, — вспоминал Виктор.
Каким оружием?
Словом.
Как это назвать точнее?
Словесное действие! — вспомнил Ваня.
Как же нам назвать то, что ему мешало?
Контрдействие! — догадался Игорь.
И наконец, — напомнила Кольцова, — наш герой решает посвятить себя науке. Как мы определим это решение?
Цель жизни, — сказала Лера.
А на нашем профессиональном языке?
Еще одна сверхзадача? — предположила Маша.
Скажите, а сверхзадача год готовиться, чтобы поступить в институт, и эта равноценны?
Нет. Вторая больше, крупнее, что ли, — оценил Дима.
У Станиславского это называется сверхсверхзадача! — подсказал Игорь.
К этому и веду. Итак, на этом примере мы рассмотрели почти все виды действий и задач. А теперь: что надо для того, чтобы перенести этот эпизод на сцену?
Распределить роли.
Подождите, мы пропускаем одно важное звено. Кто догадается?
Сначала, наверное, надо пьесу написать, — сказал Костя.
Молодец.
Но ведь то, что вы рассказали, уже пьеса, — возразила Геля.
Нет, пока это лишь фактический материал для нее. Видите ли, когда мы рассказываем о себе или своих приятелях, нам известно, что мы за люди, понятно, почему с нами происходит то или иное событие. А что мы можем сказать об этом Коле? Почему он в первый раз не поступил в институт? Что у него за характер? Что за семья? Кто попробует создать гипотезу?
В семье много детей — одни мальчишки. А отца нет, — начал фантазировать Костя. — Матери тяжело с ними. Старшего брата другие боялись, слушались, но он ушел в армию. Без него Коля распустился и в десятом классе бил баклуши...
Хорошо! Что помог воссоздать нам Костя? Давайте определим это нашим профессиональным языком.
Предлагаемые обстоятельства!
Верно, Оля! Но, как правило, в пьесе бывает прописано не все, автор дает только намек на предысторию событий. Актер, режиссер обязаны логически додумать замысел драматурга, чтобы все ожило в их воображении. Обращаю ваше внимание еще вот на что. Как бы вы, если бы вам досталась роль Коли, передали момент, когда он тянет время?
Трудно, — подумав, сказал Костя. — Зритель уснуть может.
Да, — поддержала его Кольцова. — А если уснет, то ничем его уже не разбудишь. Вот почему пассивные задачи на сцене не годятся.
Но ведь в жизни было так! Значит, надо наврать? — пытал Дима.
Все, что происходит в жизни, могло бы случиться и так и немного иначе. От чего это зависит?
От многого — от обстоятельств.
Да! Добавим всего одно: у многодетной матери больное сердце. Каково будет Коле сообщить ей о своем провале? Достаточно этого незначительного «если бы», чтобы поведение действующего на сцене лица стало предельно активным, притягивающим наше внимание. Вспомним теперь, как Коля собирался на экзамен во второй раз. Вы отметили, что он тщательно чистил костюм, ботинки, не только чтобы выглядеть прилично, но и чтобы не волноваться. Что из этого следует?
Что верное физическое действие помогает сосредоточиться, — заметил Игорь.
Вот именно! Когда актеру надо передать на сцене большую мысль, всегда легче это сделать, «заземлив» ее физическим действием. Дальше. Когда Николай встречается с трудностями, которые ждут каждого из вас довольно скоро, он прежде всего учится отстаивать свои взгляды. Если бы в нашей пьесе были диалоги-поединки, актер справился бы с ними, только если бы хорошо владел словесным действием.
А все-таки я не совсем понимаю, что такое — словесное действие? — призналась Люба.
Каждый знает по себе: один на нас кричит, а нам не страшно. Другой скажет спокойно, даже тихо, а у нас — мороз по коже. Словом, если в нем заложен мощный заряд энергии, можно убить, можно и воскресить к жизни. Будем же постепенно учиться действовать словом.
Как вы правильно определили, трудности вкупе составляют контрдействие жизни нашего героя.
Говорят, счастье в борьбе. В момент борьбы это не совсем понятно. Но вообразите себе жизнь без борьбы, и вам наверняка представится нечто уродливое, какой-то трутень, который с начала до конца существует на всем готовеньком. Тем более в пьесе. Не случайно конфликт называют пружиной пьесы. Сквозное действие и контрдействие и составляют ее конфликт.
А вы нам не расскажете подробнее, что это такое — конфликт? — спросил Костя.
Лучше об этом в следующий раз. Перечитайте к воскресенью «Ромео и Джульетту» Шекспира, тогда и поговорим о конфликте. А сейчас закончим с нашим сюжетом. Как мы определили цель жизни Николая?
Стать настоящим ученым. Сверхсверхзадача, — напомнил Ваня.
Да. Или, на языке нашей студии, горный цветок, за которым од пускается в нелегкий путь. Но это не все.
А что еще?
Представим себе, что каждый из вас получил роль этого Николая. Сыграл. А что дальше?
Наверно, дальше будут другие роли, — предположил Слава.
Наверно, будут. И что из того?
Чувствовалось, что ребята догадываются, к чему
клонит Ирина Валентиновна, но не находят подходящих определений. Поэтому она продолжила:
В каждой роли есть своя сверхзадача. Но есть еще сверхсверхзадача художника — высшая цель, стрела, пронизывающая все его роли, все завоевания жизни, каждое из которых состоит из бессчетного числа крупных и мелких действий. Когда будете перечитывать главу «Сверхзадача и сквозное действие из «Работы актера над собой», так же как и «Мою жизнь в искусстве» Станиславского, вы сможете сами ответить на вопрос, почему термин «сверхсверхзадача» Станиславский считал в своей системе самым главным.
Когда в следующий раз Кольцова вошла в музыкальную комнату, там уже шел горячий спор.
Любовь, что же еще! — утверждала Маша. — Какое же еще может быть сквозное действие в «Ромео и Джульетте»! Это самая знаменитая пьеса о любви!
Нет, ненависть! Все же на ненависти заквашено! — не соглашалась Инга.
Монтекки и Капулетти! Это и в пятом классе все знают, — поддерживала ее Лера.
Нет, любовь!
Нет, ненависть!
Как же, стал бы Шекспир писать пьесу ради ненависти!
Ничего ты не понимаешь! Скажите ей, Ирина Валентиновна!
Не ей, а Маше! — поправила Таня.
Кольцова некоторое время слушала и ничего не
говорила. Когда спор сам по себе затих, она спросила:
Что это было?
Спор, — ответила Таня.
Почти конфликт, — уточнил Костя.
Да, до конфликта дело не дошло, но могло бы дойти. И какой бы это был конфликт?
—Идейный! — сказал Боба.
Ну, идейный — это слишком. Для такого конфликта, думаю, у вас пока нет оснований. Для этого должны были бы столкнуться две системы идей, а у вас только две точки зрения. Я не о том. Открытый или скрытый?
Открытый.
А как его превратить в скрытый? Давайте попробуем в порядке упражнения. Пожалуйста!
Я, Ингочка, — начала Маша сладким голосом, — немножко с тобой не согласна...
Нет, Машутка, мне кажется, ты не совсем права, хоть я тебя очень уважаю...
Общий смех помешал продолжить эту великосветскую беседу.
Получилось грубое вранье! — сказал Виктор.
Или издевательство!
Давайте-ка попробуем по правде!
Девочки возобновили спор о том, что считать сквозным действием «Ромео и Джульетты» — ненависть или любовь? Они были предельно вежливы, но не уступали друг другу.
Ну, теперь более или менее. Как вы считаете — кто прав?
Мнения разделились.
Не могу согласиться ни с одной стороной. Еще раз прошу всех запомнить: чувства могут быть обстоятельством, но не действием. Итак, как мы определим сквозное действие пьесы?
Борьба за любовь, — сформулировал Костя.
С этим можно согласиться. Да, с момента встречи Ромео и Джульетты на балу начинается борьба за любовь, которая составляет все дальнейшее действие трагедии. А контр действие?
Вражда Монтекки и Капулетти, — высказала предположение Геля.
Опять же не совсем точно. Препятствия, которые чинят влюбленным враждующие семьи. Кто скажет, где завязка пьесы?
Когда завязывается драка на площади, — сказал Виктор.
Я не согласна, — возразила Ольга. — Драка завязывается, но это еще не завязка.
А что же?
Экспозиция! Ирина Валентиновна, по-моему, и другие события в начале тоже относятся к экспозиции.
Какие именно?
Ну, влюбленность Ромео в Розалину, сватовство Париса к Джульетте, ожидающийся бал...
Что же считать тогда завязкой?
Встречу Ромео и Джульетты на балу! — включилась Люба.
Нет, раньше, — засомневался Игорь. — По- моему, момент, когда Ромео с друзьями решил пойти на бал к врагам, к Капулетти.
А что же тогда — встреча Ромео и Джульетты? Вторая завязка? — спросил Ваня.
Двух завязок в одном сюжете быть не может, — пояснила Кольцова. — Если согласиться с Игорем, то встреча Ромео и Джульетты — это первое событие. Давайте вглядимся дальше.
Дальше, — сказала Инга, — Тибальт, брат Джульетты, на балу разгадал под маской монаха — Ромео и хочет вызвать его на дуэль. Отец, сеньор Капулетти, запрещает ему это.
Как мы определим этот момент?
Новое событие!
Скрытый конфликт отца с сыном!
Согласна. Пошли дальше!
Ромео ночью пробирается в сад, — перехватил инициативу Слава. — Происходит объяснение в любви. Ромео идет к монаху Лоренцо с просьбой обвенчать его с Джульеттой. Кормилица приносит Джульетте известие о предстоящем тайном венчании. Потом оно совершается. Тибальт все-таки вызывает Ромео на дуэль. Ромео не хочет драться. За его честь вступается Меркуцио и гибнет от руки Тибальта. Ромео вынужден ответить за смерть друга. За убийство Тибальта Ромео приговорен к изгнанию...
Как мы назовем эту цепь событий?
Развитие конфликта? — спросил Дима.
Да. Можно сказать так. Верно будет, если мы назовем это и развитием сюжета. Есть еще очень ценное для драматургии слово — перипетии, то есть внезапные перемены, осложнения, изменяющие баланс сторон.
Джульетта узнает, что Ромео изгнан, — продолжила Надя. — По-моему, это кульминация.
Подождите! Джульетта в склепе. Так? Ромео тайно возвращается, входит в склеп...
Ты забыл: он у склепа еще встречается с
Парисом и убивает его! — напомнил Ваня.
Верно. Но вот когда Ромео проник в склеп — вот тут кульминация!
А почему не позже, когда Джульетта просыпается? — спросил Паша.
Или когда закалывается? — добавил Боба.
А вот почему! — не уступал Костя. — Там уже пахнет развязкой. Я точно чувствую, что в тот самый момент, когда Ромео оказался перед отравившейся Джульеттой и ни он, ни зрители не знают, что будет дальше, — вот тут и кульминация. Так ведь, Ирина Валентиновна? Точка кипения!
Согласна, — кратко сказала Кольцова. — Кульминация не обязательно одно мгновение, это может быть серия набегающих одно на другое событий. Как тут: Ромео перед бездыханной Джульеттой. Будем считать это первой ступенью кульминации. Дальше что происходит?
Ромео выпивает яд, — тихо сказала Нина.
Потом?
Он погибает, — подхватила Ольга. — Напряжение еще усиливается. Просыпается Джульетта. Видит, что Ромео мертв. Хочет выпить с губ Ромео яд и говорит: «Ни капли не оставить мне — жестоко!» И ей ничего не остается, как заколоться.
Затем?
А вот затем, — продолжил Костя, — и следует развязка. Приходят люди, видят, что Ромео и Джульетта бездыханны...
Все верно. Обратите внимание, что в развязке чаще всего проявляются основные мысли произведения. Чем завершается трагедия?
Ромео и Джульетте поставили золотые памятники, — ответил Дима.
Кто?
Монтекки и Капулетти.
Точнее?
Отец Ромео поставил памятник Джульетте, отец Джульетты — Ромео.
Вот! Как говорит в прологе Хор:

«По совершеньи их судьбы ужасной
Вражда отцов с их смертью умерла».

Значит, дело не в золотых статуях, а в том, что Ромео и Джульетта остались верны себе, своей любви и смерть их разрушила стену давно потерявшей смысл вражды.
Таким образом, если вы хотите научиться разбираться в драматургии, советую вам, читая пьесу, смотря фильм или спектакль (хороший, конечно), при? учить себя отмечать, где завязка произведения, каким образом строится конфликт и сюжет, как развивается он в событиях и перипетиях, где достигает кульминации и как определяется, я бы сказала, пафос авторской мысли (то, ради чего писатель взялся за перо) — как он проявляется в развязке.
Ради чего писатель взялся за перо? — повторила Кольцова. — Во имя чего театр берется за постановку? Я не знаю, догадался ли кто из вас, почему я обратила ваше внимание на эту трагедию молодого Шекспира. Челищев, главный режиссер нашего театра, решил все-таки в этом сезоне ставить «Ромео и Джульетту», хоть до отпуска осталось всего три месяца.
Я уговорила Сергея Алексеевича, чтобы он разрешил вам иногда бывать на репетициях. Не спешите с восторгами. Это затея весьма рискованная. Не знаю, слышали ли вы, что театр — производство? Не знающие театра оскорбляются и бурно протестуют. Мы же все это слово произносим с уважением и даже трепетом. Потому что, как только в театре прекращается производственный процесс, в нем начинается развал, он перестает быть профессиональным. Но производство чего? Духовной продукции. По законам искусства и по законам фабрики. Поэтому все в театре подчинено четким ритмам и каждый из нас живет э нем, строго распределяя себя во времени и пространстве. Я в спек-такле занята, но у меня маленькая роль матери Ромео. Я буду далеко не на каждой репетиции, поэтому придется вам сорганизовываться самим и так, чтобы ни один человек не только не пожаловался мне, но и не посмотрел на вас косо. На репетиции, особенно пока они идут в репетиционном зале, ходить не скопом, а по три-четыре человека, и то не на все, а только когда разрешат. Надеюсь, вы сами установите порядок, и не формальный: разберетесь, когда кому нужнее.

Дневник Игоря.
Воскресенье, 3/V.
Сегодня Ирина Валентиновна привела нас на первую репетицию «Ромео и Джульетты». В расписании, к которому она подвела нас, значилось: 11.00. «Ромео и Джульетта». Читка по ролям. Все занятые».
Мы прошли в репетиционный зал, посередине которого стоял огромный длинный стол. И еще стулья по углам. Мы сели в дальний угол, чтобы никому не лезть на глаза и в то же время лучше видеть режиссера и актеров (так посоветовала Ирина Валентиновна). Артисты, когда входили, здоровались с нами тоже. Сначала это смутило, а потом, наоборот, как-то подбодрило — нас приняли как своих.
Помощник режиссера раздала актерам машинописные экземпляры ролей. Челищев поздравил всех (нам показалось, что и нас тоже) с еще одной встречей с Шекспиром.
Я вдруг подумал, что не зря сижу здесь, что это судьба. Незаметно достал тетрадь и ручку и старался записывать и запоминать все, что касается самого начала работы режиссера над пьесой.
Челищев попросил актеров читать свои реплики спокойно, не «играть премьеру», чтобы не привязались случайные интонации. И еще — внимательно следить за сюжетом, чтобы потом его сформулировать. Они читали очень просто, скупо, буднично. Режиссер не останавливал, только придирчиво следил за произнесением слов и ударениями.
После перерыва актеры начали излагать сюжет, но очень своеобразно, все разом, как бы перестреливаясь репликами. А Челищев своими короткими быстрыми вопросами только кое-что уточнял и вел рассказ по нужному ему руслу.
Затем режиссер попросил каждого из присутствующих, как он выразился — «начиная с младших», — определить, для чего сегодня стоит ставить «Ромео и Джульетту». Я внутренне сжался, как на уроке, когда боишься, что тебя вызовут. Глянул на ребят — они тоже потупили глаза. Но оказывается, Челищев имел в виду не нас, а главных исполнителей — Сланцева и Инаеву, в этом году поступивших в труппу. Они говорили волнуясь, немного сбиваясь, но увлеченно, искренне. И главное — своими словами излагали собственные, живые мысли о любви, смерти, женской стойкости и верности. Я поймал себя на том, что волновался за них и сопереживал им, как своим товарищам по студии. Очень мне хотелось, чтобы они были на высоте! И потом, все это так не походило на наши уроки литературы — как небо и земля. Режиссер зажег мысль, разбудил эмоции артистов, и их уже трудно было остановить. По существу, это был тот же разбор классического произведения. Только у нас на литературе от такого разбора хочется лечь на парту и заснуть.
Мне очень понравилась мысль Челищева, что нельзя ставить спектакль «о чем-то», как он сказал, «сводить великое произведение к одной узкой, утилитарной идее». Меня и раньше в критических статьях очень резала фраза «спектакль поставлен о том-то». Вот слова Челищева: «Настоящий спектакль ставится не «о чем-то», а во имя чего-то, и не чего-то одного, а очень многого.
Ни режиссерского решения спектакля, ни его сверхзадачи в целом Челищев не коснулся. Только под конец кто-то вдруг задал вопрос: каким видит режиссер этот спектакль — традиционным или современным? На что Челищев ответил словами Георгия Александровича Товстоногова из его книги «Зеркало сцены»: «Традиция — отличная вещь, если ее понимать как исторически сложившуюся мудрость. Традиция — вреднейшая штука, если понимать ее как свод правил, примеров, решений. Традиция легко переходит в штамп, а уважение к прошлому в пренебрежение к насто-ящему».
На этом репетиция была окончена, и мы собрались было уходить, но Ив велела нам задержаться. Еще во время читки я обратил внимание на двух немолодых людей — мужчину и женщину, сидевших, как и мы, в стороне, — в противоположном от нас углу. Я догадывался, что они имеют отношение к будущему спектаклю, но какое именно, понять не мог. Но как только они начали развязывать свои огромные папки, Геля шепнула нам: «Это — художники!» Да, это был художник-постановщик спектакля Леонид Георгиевич Новиков и художница по костюмам Инна Алексан-дровна Андреева.
От вороха эскизов у нас запестрело в глазах. Вариантов декорации было предложено множество: и огромная лестница на вращающемся кругу, и, как они назвали, движущаяся архитектура: конструкция из отдельных элементов, видоизменяемая на каждую картину; и декорация с обилием южной растительности, и наоборот — из одних голых кубиков, с условными маленькими домиками, и натуральная средневековая провинциальная Италия. Димка так и впился во все это. Даже мешал Новикову находить нужный эскиз. Ведь он у нас тоже «художник», по крайней мере мечтает им стать. А режиссер и сценограф (Геля сказала, так в театре называют художника-постановщика) вместе искали вариант оформления, максимально подходящий для будущего спектакля. И, кажется, нашли.
Меня поразило еще, с какой легкостью Андреева приспосабливала уже придуманные костюмы на только что виденных ею артистов, искала, как сказала потом Геля, одновременно старинный и современный силуэт, уточняла прически, оттенки ткани, детали одежды, обуви. А ведь на репетиции ничего не делала, даже не записывала, просто сидела, слушала, смотрела.
Впечатления первой репетиции буквально переполнили нас. Мы чуть-чуть прикоснулись к загадке, которая прячется по другую сторону занавеса. Только бы ничего не случилось и нам разрешили проследить все с начала до конца!
Воскресенье, 10/V.
Сегодня я опять пришел на репетицию первый. Зашел в репетиционный зал, сел в сторонке. Большой стол, за которым проходил весь застольный период, разобрали и куда-то унесли. На его месте монтировщики из деталей старых декораций и случайной мебели выгораживали примерную модель будущей декорации. Это так и называется — выгородка. Сегодня они ставили выгородку сцены у балкона. Реквизитор раскладывал в условленных местах по списку разные предметы. Звукорежиссер перематывал пленку с фонограммой...
И мне вдруг показалось, что я уже очень давно бываю здесь — на репетициях. И даже не из дому прихожу, а здесь — мой дом. И что лучше этого места нигде на земле нет. И так будет всегда. И еще. Я вдруг осознал, что меня уже не так тянет на площадку, как было совсем недавно. Хочется отсюда, со стороны, из зрительного зала, фантазировать, двигать фигуры на сцене: то удалять их, то приближать, соединять, разъединять. Хочется работать с актером, помогать ему... Что-то со. мною происходит... Надо поговорить с Ириной Валентиновной!»
Дневник Ольги.
«23 мая, суббота.
Сегодня репетировали сцену, где Джульетта ждет няню с известием от Ромео. Возвратившаяся кормилица не сразу сообщает Джульетте, с чем она пришла, и тем ее мучит.
Актрисе Инаевой крепко досталось от Сергея Алексеевича. Он сказал, что она плохо владеет простым физическим действием, чему обучают еще на первом курсе. Я заметила: Инаева даже побледнела. Но взяла себя в руки и стала репетировать лучше — точнее. Сегодня я поняла, что актеру необходимо обладать огромной волей и уметь прятать свое самолюбие как можно дальше, вернее — обращать его себе на пользу. Ведь если бы мне сделали такое замечание при посторонних, я бы, мне кажется, бросилась из зала, забилась куда-нибудь в темный угол и долго рыдала. Теперь я понимаю, что имела в виду Ирина Валентиновна, говоря: «Театр — это прежде всего самодисциплина!..»
После одной из репетиций, провожая Ирину Валентиновну, Игорь заговорил с ней о своем сокровенном.
Еще месяца три назад я твердо знал, что хочу быть актером. А сейчас все сложнее...
Что ж, значит ищешь себя по-настоящему.
А что прежде всего нужно, чтобы стать режиссером?
Стать актером, — без запинки ответила Кольцова. — Даже не мысли, что будешь настоящим режиссером, не став профессиональным актером. На всю жизнь для артистов ты будешь чужак, «теоретик», офицер, не нюхавший пороху.
Игорь почувствовал, что Ирина Валентиновна права. Сразу два стремления слились воедино.
Несколько дней он напряженно размышлял.
Появились новые сомнения, которыми опять пришлось поделиться с руководительницей.
Что же это получается? Окончу школу в семнадцать. Предположим, поступлю в первые год-два. Актерский факультет — четыре года. Мне будет двадцать один — двадцать два. Армия, работа по распределению. Режиссерский факультет. Значит, придется начинать, когда мне будет уже за тридцать? Не поздновато ли?
Теперь задумалась Ирина Валентиновна.
Игорю нравилось, что, сомневаясь в чем-то, она никогда не скрывала этого, не старалась показать, что все знает. Подумала и сказала:
Да, в наше время надо приходить в профессию раньше. Однако то, что тебе необходимо не просто поскакать по сцене, а стать актером-профессионалом, остается в силе. Тут трудноразрешимое противоречие.
И все-таки разрешать его придется.
Придется, ты прав. Тебе сейчас пятнадцать. Считай, что твое профессиональное образование уже началось. Работай над собой каждую свободную минуту прежде всего как будущий актер. Есть разные дороги вхождения в режиссуру. Можно окончить актерский факультет и, будучи актером, начать с ассистентской работы, затем поступить на заочный режиссерский. А можно в театре и самому поставить с группой энтузиастов внеплановый спектакль. Добиться, чтобы его включили в репертуар, сделать другой, третий. И поступать на Высшие театральные курсы. Оба эти пути дадут тебе и актерскую, и режиссерскую практику и второе образование без отрыва от театра.
Потом, подумав еще, добавила:
Правда, сейчас появилась новая форма обучения — актерско-режиссерские факультеты.
А что это такое?
По-моему, очень разумное нововведение. Принимают примерно двадцать человек как актеров и пять как режиссеров. И воспитываются они вместе с разницей лишь в несколько дисциплин. Курс становится как бы моделью театра со своим внутренним уставом. А по окончании еще возможен выбор: хочешь — становись актером, а хочешь — формируй из себя режиссера. У тебя есть время подумать, но возможно, это будет лучший вариант. А как запасные останутся первые два пути. Но так или иначе театральное образование для серьезной работы обязательно.
Так к чему же мне готовиться?
К тому и другому. К актерской деятельности, не допуская никаких послаблений, и к режиссерской — читай, смотри спектакли, помогай мне.
А какие экзамены на актерско-режиссерский факультет?
В разные годы по-разному. Но обычно, для будущих режиссеров, сначала заочный отбор по письменной экспликации спектакля, то есть замыслу с разработкой, сделанной дома, потом подробное собеседование, актерский экзамен — чтение (басня, проза, стихи); актерские и режиссерские этюды, письменный экзамен — режиссерское сочинение на одну из заданных тем: разбор спектакля, фильма. И общеобразовательные. Ты можешь сейчас уже написать в ГИТИС, попросить программу для поступающих.
Так я же еще восьмиклассник!
Так что же? Запроси программу заранее и готовься два года.
А как подготовиться к письменной работе?
Записывать все, что придет в голову. Даже ерунду.
А ерунду зачем?
Чтобы раскрепоститься. В искусстве пустяковая мысль может потом натолкнуть на серьезную. И еще: выбери пьесу, какая тебе ближе, и размышляй о ней на бумаге.
Мне сейчас ближе всего «Ромео».
Вот и пиши о «Ромео».
Но Сергей Алексеевич такие интересные вещи говорит, что я себе дураком кажусь.
Ничего, в пятнадцать лет, может быть, он был не умнее. Ты попробуй опережать его.
Как это?
А вот так. Репетиции еще в начальной стадии. Имей перед глазами пьесу.
Я имею.
Обложись книгами о Шекспире, об этой эпохе.
У меня их пока нет.
Набери в библиотеке. Читай, фантазируй, записывай. Все подвергай сомнению.
Но вы недавно говорили о великом благе послушания. И в то же время — «все подвергай сомнению». Как это увязать?
Есть такое старинное слово «разумение». Когда с тобой делятся опытом и ты еще не знаешь, нужен ли он тебе, послушание, доверие к учителю может быть твоим штурманом. Но как только возникает истинное недоумение, так что пропадает связь вещей, надо подвергнуть сомнению, спросить или дойти своим умом. Если у тебя обо всем будет собственное мнение, пусть незрелое, ты не будешь рабски принимать чужие суждения или впадать в нигилизм.
А что такое — нигилизм?
Слово «нигилизм» — от латинского nihil — «ничего» и означает огульное отрицание. Это свойственно молодежи, как и противоположная крайность — слепое поклонение авторитетам.
Так закончился этот важный для Игоря разговор. Потом он еще долго бродил по улицам, пытался увязать все в один узел. Желание стать актером и проснувшуюся тягу к режиссуре. Необходимость верить старшим и в то же время все подвергать сомнению. До конца, конечно, навести порядок в своих мыслях не удалось. Но Игорь понял, что жизнь всегда, наверно, будет задавать трудноразрешимые задачи. Главное — не погрязать в них, а находить, как ни тяжко, ответы и идти вперед.
Дневник Ольги.
«24 мая, воскресенье.
Сегодня Нина затащила меня в макетную. Она, Димон и Денис почти с первой репетиции откололись от нас и торчат тут.
Показали мне макет. Он уже почти готов. Оказывается, они не просто наблюдают, но и сами вовсю режут, клеят, красят. У Леонида Георгиевича заболел макетчик, и ему одному приходится туго — время поджимает. Я хотела посмотреть и. уйти, но сама не заметила, как осталась.
Леонид Георгиевич — очень интересный человек, фанатик своего дела, просто расцветает от каждой удачно найденной мелочи. А когда Дима, говоря о декорации, назвал ее оформлением, Новиков, сразу помрачнел и выдал ему: «Оформление! Когда-то годилось такое название. А потом появилось другое — куда емче: решение. Ты не оформляй, не раскрашивай сцену, будто ларец, — ты реши спектакль образно! Теперь употребляют еще более обязывающее понятие: дизайн. Наше дело не только увидеть и придумать. Мы обязаны все додумать до конца, в стройную систему увязать — сконструировать и художественно и технически!»
Я часто теперь слышу слово «дизайн». Но в применении к театральной декорации?.. Интересно. Надо об этом обязательно где-нибудь почитать».
На следующий день Ольга спросила Новикова:
— Леонид Георгиевич, а все-таки, что это такое — дизайн?
Художественное конструирование, — тут же расшифровал Дима. — Я в словаре посмотрел. От английского design — замысел, проект, чертеж, рисунок.
Ия смотрела. Я не об этом. Почему оно так широко стало употребляться? И даже в театре...
Когда в обиходе появляется новое словечко, друзья, — включился художник, — всегда задумайтесь: с чего это оно вдруг возникло? Что-то за ним, значит, стоит. Явление какое-то новое. Вот так же и «дизайн». Человек обживал планету нашу много тысячелетий и — освоился. Научился создавать уют, и не только в своем доме. Вкус общественный появился.
А безвкусицы разве не было? И сейчас хватает! — вставил Дима.
Ой, хватает, Дмитрий, сколько хочешь. Но общественный вкус все равно есть и всему рано или поздно свой приговор выносит. И предметный мир вокруг нас постепенно меняется. — Художник взял с полки альбом. — Вот, гляньте, к примеру. Что это такое?
Старинная карета.
Скажете, не красиво?
Очень красиво...
Но что такое карета? Прежде всего средство передвижения. И раньше человек думал не только о красоте, но и о назначении вещи. Но не было такой взаимосвязи эстетики и техники, таких задач, связанных со скоростями, ритмами жизни, экономией пространства, материала... Потому тебе и золото, и завитушки, вычурность линий... — Художник перевернул несколько страниц. — А это — первый автомобиль...
Тоже почти карета!
А вот тридцатые годы — уже строже...
У меня коллекция — моделей пятьдесят, — похвастался Денис.
Вот и проследи, как с каждым десятилетием от пышного оформления облик машины идет к современной эстетике, где нет ничего необязательного. И так во всем... В создании всей предметной среды... Дизайнеры во всем мире стремятся вперед, сплавляя инженерную мысль и эстетическое начало.
А что же в театре?
Если мы по-прежнему будем оформлять сцену — будто раскрашивать шкатулку? Нет, друзья, не получится! Время и с нас, сценографов, спрашивает! Как художнику-сценографу не отстать от века, если он оформитель, а не современный дизайнер? Зачем мне твой ларец?
Ведь декорация — это тоже среда обитания, только — героев пьесы. Вот и сконструируй ее как современно мыслящий инженер и реши как архитектор и художник. Эх, ребятки, заговорили вы меня! На землю, друзья мои, на землю!..
Дневник Ольги.
«15 июня, понедельник.
Происходит что-то невероятное! Мы полмесяца не ходили на репетиции — сдавали экзамены. А сегодня вечером собрались на заключительное занятие студии — и!.. Ирина Валентиновна объявила: «Кто хочет поработать в театре в технических цехах — поднимите руки». Рук оказалось более чем достаточно. Тогда она попросила подумать несколько дней и согласовать с родителями. Работать будут те, у кого родители не против. За деньги. Оказывается, большая часть работников всех цехов уезжает на гастроли, а «Ромео и Джульетту» будут выпускать в конце июля на своей сцене. Потому и образовался дефицит рабочей силы.
Мы не долго думая устроили собрание и решили работать все, а деньги потом сложить и поделить поровну. Затем распределились по цехам: самые крепкие и рослые пошли в монтировочный (Боба, Слава, Костя, Игорь); Дима, конечно, — в декорационный, Ваня захотел в электроцех, Лера подумала — и тоже туда; Геля — в пошивочный, Нина — в бутафорский, Денис —; в поделочный, Инга и Таня — в костюмерный, Паша — в мебельный, Люба — в гримерный, нам с Машей досталось в реквизиторский. Виктор пока не решил в какой. Его больше всего интересует административная часть театра (он ведь у нас великий организатор), но, увы, там рабочие не требуются. Сказали, если только курьером...».
В цехах ребят встретили приветливо. Костя, Игорь, Боба, Слава учились у монтировщиков устанавливать декорации. Денис орудовал молотком и другими инструментами, делая со столярами заготовки; Нина помогала бутафорам превращать эти заготовки в самые фантастические предметы; Геля сидела за швейной машинкой; Ваня и Лера включились в работу по ремонту световой аппаратуры; Ольга и Маша раскладывали по установленным местам реквизит для артистов; Инга и Таня разносили костюмы.
В одиннадцать начиналась сценическая репетиция. Ребята, свободные от работы в своем цехе, уже сидели в зрительном зале, чтобы посмотреть, как Сергей Алексеевич будет переносить на сцену то, что уже было вчерне сделано в репетиционном зале.
В этот день репетировался известный ребятам эпизод прихода кормилицы с известием от Ромео. Пришла и не занятая в этой сцене Кольцова.
Прямо с выхода кормилицы! — скомандовал Челищев.
«Но вот она. Кормилица, родная!» — произнесла Инаева.
Стоп, стоп! Вера Николаевна, — обратился режиссер к исполнительнице роли кормилицы Хлебодаровой. — Что-то выход какой-то куцый. Вы разве сами несете зонт? Где слуга?!
Сергей Алексеевич, вы же отпустили Капитонова на один день на съемку.
Как же это я! Такой-сякой! Слиберальничал! Без слуги совсем не то, другая картина выхода получается. — Режиссер оглядел зал. — Кто-нибудь из студийцев!
У ребят сильно забились сердца. Как все мгновенно догадались, Кольцова дала знак Славе. Тот быстро вышел в фойе и, переходя на бег, направился на сцену. Миновав пожарный пост, Слава сказал себе: «Бежать на цыпочках», — и, едва достиг кулис, услышал из зала властный голос:
Пошли!
Слава взял из рук Хлебодаровой большой солнечный зонт и несколько декоративно согнулся перед ней. У него не было времени подготовиться, зато и испугаться тоже. Он схватился за первую попавшуюся сценическую задачу — угождать кормилице. «Ведь расфуфыренная кормилица только изображает знатную даму. Буду подыгрывать ей», — подумал Слава и пошел около нее, словно гарцующий конь, иноходью. Вместе с кормилицей он столь же декоративно остановился. И чем явственнее Джульетта жестом пыталась выпроводить его, тем ниже он склонялся к кормилице. Из зала послышался одобрительный смешок.
Наконец Джульетта вынуждена была сказать:
Спровадь Петра!»
И этого осмелевший Слава предпочел не услышать. Тогда кормилица начала делать жесты, которые заигравшийся слуга тоже попробовал не понимать, пока она, словно дурачку, не вдолбила: «Ступай-ка, брат, к воротам!» И топнула ногой, после чего Слава как пробка улетел со сцены.
Для тех, кто глядел из зала, все происходящее сразу приобрело трагикомическую окраску. Кормилица и дальше продолжала разводить этот домашний театр и не то что прямо дурачила Джульетту (это не входило в задание Челищева), а так искренне вошла в роль уставшей, измученной, несчастной, что каждой фразой вызывала смех у немногих зрителей включая даже и режиссера; и это неожиданно оттеняло всю драматичность происходящего для Джульетты.
Слава же стоял в кулисе со странным чувством: «Кажется, попал не целясь». В перерыве он вышел в фойе. Ребята дружно бросились к нему:
Молодец!
Славе хотелось скорее увидеть Ирину Валентиновну. Она, стоя в проходе партера, беседовала о чем-то с помрежем. Продолжая разговор, Кольцова взглянула на Славу не столько с одобрением, сколько предостерегающе. Это его озадачило: «Может быть, что-то не, так? »
Прогремел звонок. Студийцы вернулись в зал.
Еще раз с выхода кормилицы! — раздалась режиссерская команда.
Слава вскочил с места и по той же траектории пустился на сцену. «Влетит вечером от Ив, — мелькнуло в его голове. — В театре надо быть догадливее!»
Слава попытался было повторить, что ему удалось сымпровизировать, но чувствовал, что все выходит фальшиво. Это подтверждалось молчанием в зале.
Минутку, — остановил Челищев. — Я что-то ничего не пойму. Как вы, слуга Петр, относитесь к этому визиту? К Ромео?
У Славы был миллион оправданий. С ним не только не репетировали, но и не назначали его на эту роль... Он знал: здесь не у доски. На сцене не скажешь: «Это мы не проходили, это нам не задавали».
И Слава уверенно заявил:
Я недолюбливаю Монтекки, — враги. Но сегодня мне Ромео и его друзья понравились — веселые ребята. Но вообще я в дела господ не лезу. Под дурачка работать лучше. А то и с кормилицей не поладишь. I Ей нужен не слуга, а шут.
Хм... Возможно, и так... — сказал Челищев уважительно. — Но докажите это своим выходом. Маска дурачка, а за ней — умный, наблюдательный глаз. Сначала!
Слава добавил к каждому своему движению, взгляду немного презрительности и почувствовал, что опять обретает под ногами почву.
Лучше, — сказал Челищев ему вслед.
Слава стоял в кулисе. Больше к его выходу не возвращались. Но это «лучше» было ему дороже, чем мели бы он услышал «хорошо» или «замечательно». Значит, его одобрили без скидок.
Поздним вечером Ольга писала:
«8 июля, среда.
В общем, я очень рада за Славу. Похоже, он себя уже нашел, хотя впереди еще два года школы. И не зря он пантомимой стал заниматься — со сцены это особенно видно.
А что же со мной? Ив упорно не говорит мне, есть ли у меня то самое гармоническое сочетание внешних и внутренних данных, которое она считает первейшим условием для того, чтобы человек в актерской профессии состоялся. На мои вопросы она отвечает только: «Поживем — увидим».
Ведь все остальное при мне: характер, мне кажется, есть, над здоровьем — работаю, желание — огромное, есть, что сказать людям, голос красивый — это еще наша литераторша мне говорила...»
Дневник Игоря.
«Вторник, 21/VII.
Сегодня весь день и полночи «светили» — так говорят в театре, когда идут световые репетиции. Поздно вечером даже пришлось звонить домой, чтобы не волновались.
Раньше я и не догадывался, что это такое — свет на сцене. Как много от него зависит и как это трудно достигается!
Кажется, в книге Горчакова «Режиссерские уроки Станиславского» есть высказывание о том, что зритель не умеет отличить успех актера от успеха режиссера, успех режиссера от успеха художника и так далее. Так вот — я был такой зритель по части сценического света. Темнело, светлело, иногда были эффекты, которым, вместе с публикой, я хлопал, и все.
Оказывается, свет на сцене — не менее важный компонент, чем та же декорация. Ваня где-то раздобыл экземпляр световой партитуры, и мы ее внимательно изучили. Там задано «световое состояние» каждого эпизода.
Сначала шла светомонтировка: устанавливали дополнительную аппаратуру, «фильтрили» и направляли прожектора. Командовали художник по свету и Новиков. Торопились к приходу Челищева.
Он появился в двенадцать, сел сиротливо в последнем ряду и смотрел на сцену как-то испуганно. А в половине первого вдруг энергично подошел к своему столику и строго спросил в микрофон: «Можно?» «Две
минутки», — попросил завэлектроцехом. «Жду две с половиной», — сказал Сергей Алексеевич. А уже через минуту послышалось в ответ: «Мы готовы. Тишина на сцене!» И Челищев начал давать распоряжения.
Светили с самых трудных, темных сцен, прежде всего — «бал». Сергей Алексеевич следил, чтобы за световыми красотами не пропадал ни один шаг актера по сцене и всегда было видно его лицо и глаза (все мизансцены за актеров проходил ассистент Ян Янович). Я спросил монтировщика Володю, почему нет актеров. Он объяснил мне, что светят всегда без актеров, чтобы не мучить их перед генеральной.
Среда, 22/VII.
Сегодня тоже был очень насыщенный день. С восьми утра готовили все для прогона в гримах и костюмах. Мы ставили декорацию. Девочки — Оля и Маша — проверяли по своей партитуре, верно ли «заряжен» реквизит: ведь если актер на выходе не найдет хотя бы одной вещи, сорвется эпизод или целая сцена! Лера и Ваня работали в электроложах.
В десять на сцене Сергей Алексеевич с художниками принимали гримы и костюмы актеров. Геля деловито подгоняла вместе с заведующей пошивочным цехом шлейфы дамам. Но больше всех досталось Любе. Она оказалась единственной помощницей гримера. Люба разносила наклейки (усы, бороды), помогала артистам надевать парики, подкалывать шиньоны.
Потом начался прогон. Актеры нервничали, и, казалось, им никогда не справиться с таким количеством мелких трудностей, связанных с освоением декорации, света, костюма, грима.
Спокоен был только один человек — Сергей Алексеевич. И не только спокоен, а полон юмора. Его шутки подбадривали актеров, поднимали в них боевой дух.
Впрочем, догадываюсь, что спокойствие это ему нелегко достается. Я улучил момент и спросил об этом Ив. Она говорит: «Как же еще вести себя полководцу перед сражением?»
Пятница, 24/VII.
Сегодня была первая генеральная.
Как только вошел в театр, почувствовал — день сегодня особенный, непохожий на предыдущие. Хотя до сдачи еще несколько генеральных, но в театре особая, приподнятая обстановка...
...Прозвенел третий звонок. С тихой музыкой свет в зале стал медленно меркнуть. И началось волшебство. Я с изумлением наблюдал, как вчерашние отдельные кирпичи — декорация, свет, мизансцены, костюмы, музыка, реквизит — собираются воедино в нечто цельное, гармоническое, величественное. Но Челищев все время диктовал на ухо Яну Яновичу замечания, а тот их беспрерывно строчил на разных листках. Иногда Сергей Алексеевич жестом подзывал кого-нибудь из сидящих в зале и давал им тихие распоряжения. Изредка, также не останавливая актеров, говорил им что-нибудь в микрофон.
Главная цель первой генеральной, как сказал перед началом Сергей Алексеевич, была: «Дать возможность будущему спектаклю задышать!»
Дневник Ольги.
27 июля, понедельник.
Сегодня комиссия приняла спектакль единодушно, без поправок. Мы так ликовали, как будто сами его сделали.
Но ведь и правда — наши ребята молодцы. Сначала мы только сидели на репетициях, потом начали, чем могли, помогать. И сами не заметили, как стали с театром одним целым. Мы на деле убеждались, что относятся к нам серьезно, как к равным — как бы это выразиться... уважая в нас — уважение к театру!
После сдачи мы пошли по летнему городу усталые, но возбужденные и радостные. И молчали. Но каждый, мне кажется, думал вот о чем.
Нам очень повезло в жизни — у нас есть студия. И наша Ив. Она сделала нам подарок, для многих, может быть, самый дорогой в жизни: дала нам возможность прикоснуться к чуду — театру, вдохнуть его воздух, почувствовать театр изнутри. И это навсегда превратит нас в его пленников. Я понимаю, что не все будут в театре работать. Но все мы, я уверена, станем с этого времени его рыцарями — будем любить, болеть за него, за его чистоту, подлинность. За праздник в нем».


 

Глава седьмая

А ГАЗЕТЫ ЛЕТЯТ, КАК ПТИЦЫ...

Осенью и зимой театры выезжают на гастроли гораздо реже. Но такие гастроли артисты особенно ценят. Потому что в это время и зрители не в разъезде, и настроение в городе более театральное.
В конце октября Театр музыкальной комедии должен был выехать на две недели в соседний областной центр, а оттуда — в обмен — ждали оперную и балетную труппы.
И вот появились афиши, где ребята, к огорчению своему, не нашли оперы «Руслан и Людмила», зато гастроли открывались... балетом «Ромео и Джульетта»! Остальные названия тоже заинтриговывали. Особенно опера «Демон»...
На балеты стремились не все. Были и скептики. Ваня упорно отказывался понимать это искусство и очень смешно рассказывал, как он смотрел балет по какой- то сказке и все там объяснялись между собой, как будто потеряли дар речи: один показывал руками, куда надо пойти и сколько чего принести, другой крутил пальцем у виска — мол, ты с ума сошел.
Что же делать! Балетному искусству не повезло: ты попал в первый раз на плохой спектакль. А если из этого сделаешь ложные выводы — не повезет тебе. В хорошем балете ни у кого не создается впечатления, что люди разучились говорить.
Я все-таки не понимаю, как можно играть Шекспира без единого слова? — не сдавался Ваня.
Англичанам, наверное, трудно понять, как можно играть Шекспира по-русски.
Так это — перевод!
И это тоже. Только на язык не другого народа, а другого искусства.
Только вот зачем?
Чтобы по-своему рассказать о том же.
А если, предположим, я совсем не знаю «Ромео и Джульетту». Как мне понять, что происходит? Вызубрить наизусть программку?
Спектакль идет два часа, а либретто — две странички. Так что зубри не зубри — не поможет, если не научишься понимать язык музыкального театра. Сюжет в программке — это лишь «правила игрЫ», с которыми достаточно просто ознакомиться. А иной раз можно и не читать.
Помните, когда мы занимались «Русланом», мы вывели для себя понятие «драматургия». Кто напомнит, определит еще раз, что такое проза и что такое драматургия?
Проза — это изложение сюжета в рассказе, — сказал Костя, — а драматургия — в столкновениях между действующими лицами.
Очень хорошо! Помните, вы хвалили «Бой в облаках» — работу Игоря, Славы и Димы? К какому языку они обратились?
К языку самбо!
Вот видите! Вы же горячо отстаивали точку зрения, что даже спорт может стать драматургическим языком! Почему же им не может быть танец, или, точнее говоря, хореография?
Вы не приняли «Руслана и Людмилу» Чижко, потому что драматургию она подменила литературной описательностью. Точно так же Ваня сейчас справедливо высмеял литературную жестикуляцию в балете.
Каждое из искусств должно «заниматься своим делом». Архитектуре не очень свойственно шутить, миниатюре — эстрадной или живописной — трудно рассказывать об эпических событиях.
Пластический театр не должен вдаваться в объяснения типа: кому, куда, когда и зачем следует пойти! В отличие от путеводителя его дело повествовать нам в логике музыкальной драмы о людях, их характерах, чувствах, столкновениях, великой радости и великом горе...
В этот вечер шестерка ребят состояла из Маши, Славы, Игоря, Паши, Ольги и Вани. Хлебодарова и Кольцова по платным билетам расположились сами по себе — в седьмом ряду. Славе е Машей повезло: с третьим звонком они наугад заняли места в центре второго ряда, и их не согнали (видно, не явились какие-то важные приглашенные). Они восседали как короли, и Игоря это нисколько не задевало: наоборот, он искренне радовался, что им удастся увидеть спектакль с самой выгодной точки обозрения. Ваня стоял в боковой ложе, за спиной какой-то очень красивой дамы в черном бархатном платье с белым веером, и напоминал кавалера из прошлого века. Сам же Игорь присоединился к Ольге с Пашей на прекрасные, проверенные места — ступеньки амфитеатра, где всегда при аншлагах рассаживалась театральная молодежь.
Спектакль околдовал сразу. Игорь успевал воспринимать все, что происходило на сцене, и одновременно наблюдал за ребятами. Скептик Ваня сначала глядел на сцену исподлобья, затем удивленно и, наконец, во все глаза, как ребенок, так что даже Игорь с трудом его узнавал. Через голову Ольги Игорю отлично был виден профиль Паши. Сперва тот старался проявлять внимание к Ольге, она шикнула на него, Паша было обиделся, но его тут же целиком захватил спектакль. И за последнее время Паша очень изменился: он как-то успокоился, стал более уверенным в себе. Игорю это было радостно, ведь и в классе и в студии он считал Павла в каком-то смысле своим «крестником».
Ольга смотрела балет «с прилежанием отличницы». Но вскоре Игорь понял, что она не только восторгалась, но и непрерывно мыслила, отмечая все нюансы в музыке и хореографии. Игорь заметил, что Ольга не глядя тоже следит за его реакциями. В какой-то момент они оба перестали наблюдать друг за другом, поглощенные зрелищем.
В первом антракте какая-то магнетическая сила
столкнула всех восьмерых в фойе. Бросившись друг к другу с горящими глазами, шестеро студийцев и две актрисы не знали, что сказать.
Да!.. — наконец проговорил Ваня.
Вот ведь труд, вот ведь счастье! — откликнулась старуха Хлебодарова. — Не то что мы, драматические — стопудовые.
Что вы, Вера Николаевна! — энергично запротестовал было Паша, но Хлебодарова обрезала его, так хлопнув по плечу, что он едва не зашатался. И как бы под действием противоположной силы все так же неожиданно разбежались.
Игорь и Ольга, однако, не потеряли друг друга в толпе; мелькали люди, а рядом маячил Паша и все что-то радостно говорил...
Во втором антракте, когда выходили из зала, Паша немного отстал, и они тут же забыли о нем.
Пошли поищем стенд «Ромео и Джульетты», — сказал Игорь, — и они против течения толпы побежали в фойе сначала бельэтажа, потом верхнего яруса. Стенда не нашли, и почему-то это казалось им обоим очень смешно.
Вернувшись в зал, они принесли с собой часть этого веселья, но с первыми звуками музыки перестроились и снова сопереживали трагической развязке, столько раз уже пережитой ими на репетициях и спектаклях своего театра.
Некоторые зрительницы смотрели финал со слезами, Ольга же, наоборот, казалась воодушевленной.
С начала поклонов из зала не ушел ни один человек. Все долго аплодировали стоя, потом не спеша пошли к выходу. В гардеробе в очереди Игорь что-то сказал Паше, но тот не ответил. И вдруг Игорь понял, что он чем-то очень обидел Пашу. Чем? Игорем овладела скованность, он не знал, как себя вести. А Ольга была спокойна и, очевидно, думала о спектакле...
Придя домой, Ольга сразу включила настольную лампу и раскрыла дневник.
«16 декабря, пятница.
Как хорошо, что «Ромео» в балете мы увидели как раз сейчас, когда помним трагедию почти наизусть и нет для нас ничего ближе и живее! Я раньше слышала эту музыку Сергея Прокофьева лйшь в отрывках. Это не помешало, а помогло, и в то же время я осознала, что и понятия не имела об этом, я уверена, достойном великого Шекспира произведении. Да, теперь я понимаю, что такое «музыкальная драматургия»! Когда музыка звучала в темноте, я чувствовала, что композитор видит и Верону, и всю толпу, и всякого человека в ней.
А когда началось действие, я поразилась, как музыка, словно чародей, движет людьми. Но людьми, а не куклами: они не просто, как механические игрушки, приходят в движение, они все время остаются живыми, чувствующими. Иногда звуки оркестра точно выражаются в их пластике, другой раз — только передают их переживания, порой музыка оказывается силой со стороны, с которой они пытаются спорить, бороться: кто кого!..
Тут было все, как в нашем спектакле. Так — и не так... Но сходства я вижу больше, чем различий, потому что и наш Сергей Алексеевич и этот балетмейстер-постановщик, мне кажется, глубоко прочувствовали трагедию о Ромео и Джульетте.
Попробую записать хотя бы отдельные сцены, пока в памяти все живо (Ив говорит, что все надо фиксировать по свежему следу, не откладывая ни на час).
Сначала я увидела голубое утро. Через площадь идут веронцы — каждый в своем характере. Первые несколько минут мне немного мешало, что они все танцуют. Но как только я привыкла к мысли, что это не танец, а язык балетного театра, что так выражается все в их жизни, я забыла, что они «танцуют», и стала следить за тем, что это за люди и что между ними происходит.
Скоро я начала различать в толпе три группы: сторонников Монтекки, приверженцев Капулетти и равнодушных. Очень хорошо, мне кажется, что постановщик ввел этих равнодушных. (Ив, я помню, говорила, что это называется контрапункт — то, что идет против или отдельно от основного действия.) Кто-то сделал грубое движение, другой нё обратил внимания. Потом подошел к приятелю, и они вместе отплатили тому своей грубостью. Завязалась драка — врукопашную, потом дубинами. Затем явились господа с оружием — и вот уже общая ссора, а равнодушные — наблюдают.
На глухих ударах в оркестре появился Герцог. Все замерло, затем стало подчиняться его властным движениям. Дравшихся заставили подать друг другу руки, но руки эти так и остались скрещенными, с растопыренными пальцами. Едва Герцог удалился, как ссорящиеся разошлись с новой угрозой — в музыке и скупых движениях танцовщиков.
И вот мы уже в спальне Джульетты.
У Шекспира эта сцена начинается так: леди Капулетти спрашивает: «Кормилица, скорее, где Джульетта?»
Прибегает Джульетта, кормилица рассказывает байки о ее детстве, после чего мать задает вопрос: «Как ты к замужеству бы отнеслась?»
Сердце Джульетты свободно.
Мне было очень интересно, как в балете передать все это? Оказывается, можно совсем по-другому, при помощи танцевальной (точнее, хореографической) разработки сюжета.
Звучит прозрачная тема — «Джульетта-девочка». Джульетта спит. Кормилица будит ее. Вот она заставила подняться свою маленькую госпожу, той уже хочется играть, но она никак не может до конца отогнать сон. Танцует, полупроснувшись. Потом просыпается окончательно и разыгрывается так, что кормилица никак не может ее унять, пока не разражается слезами, и чуткая воспитанница начинает утешать няню. Входит мать. Она выводит дочку на середину комнаты, любуясь ею. Дочь смущена, потом начинает красоваться, и в оркестре, на той же теме «Джульетта-девочка», звучат уже другие, «женские» оттенки. Из детской игры эта вариация превращается в мечту, в ней появляется задумчивость, ожидание чего-то. Мать же, глядя на Джульетту, молодеет и тоже включается в танец, вспоминая, какой она сама была в юности. И вот их движения все более становятся схожими, сейчас это уже две подруги.
Одевание девочки к балу. Кормилица залюбовалась и тоже пустилась в пляс, немного смешно, но обаятельно. Джульетта недовольна: не насмешка ли это над ней? Она уже одета и хочет казаться взрослой. К тому же ее тревожит какое-то предчувствие...
Если бы я не знала пьесы и даже не читала программки, я, может быть, не разобрала бы кое-каких подробностей, но это все было бы для меня также понятно.
Бал. Ромео, как полагается, в костюме монаха, пробирается между танцующими масками. В звуках музыки — ив толпе — акценты тревоги. Вот они встретились — Ромео и Джульетта... Никакого танца, только полудвижения — неопределенные намерения двух людей под гипнозом. Едва Ромео скрылся в толпе, как Джульетту охватывает порыв радости. И это уже не веселье ребенка, это восторг влюбленной девушки.
Но очень скоро в музыке слышится тема Монтекки и Капулетти. Она доносится чуть-чуть — это гости заволновались: среди них чужой. Кормилица, посланная Джульеттой узнать — кто он, приносит дурную весть:
«Его зовут Ромео. Он Монтекки».
Но радость встречи с Ромео сильнее. Джульетта не видит, как бальный зал по диагонали пересек Тибальт. Пляска Тибальта с друзьями — это клятва мести. Джульетту уводят с бала, и она даже не осознает, что с ней происходит.
В сцене у балкона тоже мало движения. Это сначала тайные мысли каждого, потом объяснение-дуэт, который превращается в гимн. И влюбленные открывают в себе (а мы — в музыке!) все новые и новые глубины и оттенки. Ромео уходит и возвращается, Джульетта — тоже. И счастье их, мне кажется, достигает предела...
А утренняя Верона живет своей жизнью, и ничто в ней не предвещает больших бед. Вот няня явилась к Ромео и его друзьям с поручением от Джульетты. Веселая сцена розыгрыша, шуток в танце.
Венчание. Это не дуэт — трио. Третий голос — монах Лоренцо. Когда, переполненные торжественностью, богатые высшим богатством, он и она замерли, взявшись за руки, по его благословляющим движениям можно было понять, что старик столько же сочувствует их счастью, сколько тревожится за них, предвидя трагическую развязку.
Опишу еще несколько сцен.
Тибальт ищет того, кому хочет мстить. Снова, уже более зловещий, танец — повторенная клятва Тибальта и его друзей. А вот только что обвенчанный, пьяный от счастья Ромео. На музыкальной теме Джульетты он хочет разнять вступившегося за его честь Меркуцио и нового своего брата — Тибальта. Ромео лезет под удары шпаг без оружия. И вот тема вражды в оркестре начинает как бы рваться на части. Это мутятся мысли смертельно раненного Меркуцио. От одного неосторожного движения человеческая жизнь мгновенно обращается в прах.
«Чума возьми семейства ваши оба!»
Все в музыке и в движениях Меркуцио становится призрачным, как страшная сказка в воображении засыпающего малыша.
Гибель Меркуцио отзывается в Ромео коротким осознанием, что великая радость его любви начинает оборачиваться горем. Однако он, вынужденный ответить за друга, вступает с Тибальтом в бой, словно в братскую спортивную игру. И лишь после падения сраженного Тибальта в его объятия до Ромео доходит, что свершилось непоправимое...
Когда Джульетта приходит к Лоренцо, прежде чем дать ей зелье, он — это звучит в музыке, читается в пластике — долго приглядывается к ней, прислушивается к ее сердцу. И убедившись в ее спокойной решительности, дает склянку. Джульетта несет это снадобье словно спасительный нектар.
Челищев сказал: иногда человек идет на смертельную опасность не из храбрости, а по слепому безрассудству — он просто не способен представить себе, что его ожидает. Джульетта же — настоящая шекспировская героиня. У нее есть воображение, она знает, что ее ждет.
Но только услышав эту сцену в музыке Прокофьева, я до конца поняла, каких сил ей стоил этот шаг.
По Шекспиру, Ромео возвращается, когда Джульетту уже положили в семейный склеп. В балете иначе: он приходит в Верону в час похорон любимой: печальная процессия движется ему навстречу, так что он вынужден спрятаться и переждать. Паше это не понравилось, говорит: мелодрама. А по-моему, это вполне возможно. Ромео ведь мог вернуться немного раньше! И для балета очень выразительно».
На следующий день на перемене Игорь разыскал Ольгу и объявил ей весело:
Оля, я тебе хочу кое-что сообщить.
Сообщи.
В мире появились еще одна Джульетта и один Ромео!
Ольга восприняла это как развязную шутку, и у нее сжалось сердце:
Что это значит?
А это значит, что откуда ни возьмись — еще один балет. Приехал ансамбль «Классика» и танцуют «Ромео и Джульетту» на музыку Чайковского!
Когда?!
Сегодня в филармонии!
Вот это да! Ой, Игорь, как бы попасть?!
Хоп! — Игорь достал два билета.
Ни Ольга, ни Игорь не знали, что «Ромео и Джульетта» Чайковского — небольшая концертная фантазия, а во втором отделении давали «Анюту» Валерия Гаврилина.
Возможности ансамбля были скромные. Спектакль шел почти без декорации, с упрощенным светом, да и силы исполнительские были не те. После пышной постановки оперного театра при обывательском подходе можно было бы сказать, что и смотреть тут нечего. Но студия уже научила ребят многому. Игорь и Ольга знали, что не может быть у такого ансамбля сложных декораций, монтировщиков, художников по свету, да и аппаратуру в концертном зале разве сравнить с театральной?
Благодаря Ирине Валентиновне они понимали, что все в произведении искусства надо оценивать не по тому, чего в нем нет, а по тому, что есть. Они сразу отметили богатую фантазию хореографа, который при таких скупых возможностях сумел решить спектакль интересно, смело: своеобразная, сильная Джульетта, остроумные мизансцены — разве мало?
Спектакль закончился рано. Они шли пешком и говорили. О чем? О многом. О том, как неодинаково рассказывают об одном и том же различные художники и разные искусства. О языке прозы и драмы, балета и пантомимы. Потом перешли на более простые, жизненные темы — о студии, о школьных проблемах. Это был разговор людей, понимающих друг друга быстрее чем с полуслова, будто это были брат и сестра — близнецы, которые с малых лет не разлучались.
Одной только темы упорно избегала Ольга — своей мечты стать актрисой. В это время в ней шла напряженная внутренняя работа.
Придя домой, Ольга раскрыла дневник.
«17 декабря, суббота.
Я убедилась в справедливости мысли Ив насчет сравнительных оценок. Мы красим вещи черной или белой краской, выделяя одно на фоне другого.
Что я увидела сегодня? Совсем другое произведение, которое живет самостоятельной жизнью и связано только с Шекспиром, и то не впрямую, и — с Чайковским. Зачем размышлять, что лучше? Это все равно что выбирать между «Медным всадником» Пушкина и Медным всадником — памятником Петру в Ленинграде!
Переведу на бумагу, хотя бы фрагментами, пока жив в памяти, и этот спектакль.
...Печальная процессия. Что это — похороны Джульетты? Нет, это традиционное шествие веронцев к монументу в первые годы после несчастья. В центре — памятник, Ромео и Джульетта на золотом постаменте. Горожане дают дорогу двум одряхлевшим старцам — Монтекки и Капулетти. Старики обнялись и, не замечая никого, усаживаются по краям постамента. Земляки оставляют бывших врагов наедине с их воспоминаниями...
...И конечно, памятник оживает. Вот помолодевшие родители уже выхватили мечи, а юноша и девушка впервые увидели друг друга. Но едва они сделали несколько шагов навстречу, музыка любви перебивается темой вражды. Их разделило множество вооруженных людей, которые застыли перед схваткой...
...В затемнении все исчезло. Только Ромео и Джульетта — их на планете двое. Но едва они протянули друг другу руки — за ними снова варварская пляска врагов. Они не замечают этого. И когда толпа замирает, между влюбленными возобновляется диалог. Вот Ромео, сидя на полу, слушает любимую, а теперь Джульетта, прислонясь к стене, внимает своему Ромео. Ему ничто не страшно, он готов пойти в бой за любовь. И, будто прямой отклик на его вызов, на пло-щади возобновилась драка. Веронцы обступают молодых со всех сторон, и им двоим уже нигде нет места, кроме как на небольшом постаменте — их будущей гробнице-памятнике, откуда Ромео задорно прыгает в гущу боя. Он не жаждет крови, но его злобно провоцируют на драку, он с озорством вступает в поединок и так же неожиданно выходит из него, а бой продолжается — беспощадный. Ромео хочет разнять дерущихся...
...А Джульетта ничего этого не видит, не подозревает о грядущих бедах...
...Вот уже пал Меркуцио, и Ромео пришлось вступиться всерьез. И все же его драка остается веселой. Она словно песня юности, значит — любви.
...Смерть Тибальта. Ромео не может прийти в себя: он теряет Джульетту, он теряет все. Их разлучают — разрывают. А разлука означает гибель.
...И вот уже потрясенные отцы замерли, не в силах осмыслить случившееся...
Финал не традиционный: он не «срифмован» с началом. Постамент пуст. Как отцам жить дальше, если Ромео и Джульетты — не позолоченных болванчиков, а их детей, живых, теплых, — уже нет на свете?»
Конечно, это была только дневниковая запись, каких у Ольги накопилось немало.
Но на этот раз ей захотелось показать кому-то, посоветоваться, что это — детский лепет или у нее действительно есть проблески?..
И Ирине Валентиновне и Игорю она доверяла вполне, но хотелось услышать мнение специалиста-театро- веда, каким была Кира Иннокентьевна, заведующая литературной частью театра.
Кира Иннокентьевна прочитала обе записи молча. Ольга внимательно следила за выражением ее лица, которое не менялось. Прочтя, Кира Иннокентьевна спросила:
Они, кажется, еще гастролируют?
Да.
Попробуй сделать статью е комсомольскую газету. Впрочем, сначала позвони. — Завлит придвинула Ольге телефон.
Но я ведь еще школьница!
Право печататься определяется не возрастом. Звони!
Кому? Как?
Очень просто: позвони в справочное. Узнай телефон газеты. Там тебе скажут, кто заведующий отделом культуры и кто занимается театром. Действуй!
А как сказать — кто я?
Скажи — начинающая журналистка. Подробности — при встрече.
Ольга послушалась. Узнала, что театральными делами ведает некто Андрей Бодров. И преодолев робость, набрала номер.
Андрей? Извините... вас беспокоит... Ольга Грачева... начинающий журналист...
Здравствуйте, журналист Ольга! — бодро откликнулся Бодров.
Вам случайно не нужна рецензия на «Ромео и Джульетту»?
В нашем драмтеатре? Об этом мы уже писали.
Нет, о балете! Сейчас в городе две труппы на гастролях, у одних балет Прокофьева, у других — на музыку Чайковского.
Это любопытно. А наш спектакль вы видели?
Да, я его знаю хорошо.
Вот и танцуйте от него.
Попробую протанцевать, — сказала осмелевшая Ольга.
Только заказ пробный, поскольку мы еще не знакомы. Вы могли бы забросить материальчик, ну, предположим, завтра к трем? Страничек пять, не больше.
Хорошо...
Ну вот, первый заказ! — подбадривающе сказала Кира Иннокентьевна, листая газетную подшивку. — Теперь я тебе объясню, чем рецензия должна отличаться от твоей записи в дневнике... О! Видишь, — как раз этот человек о нашем спектакле и писал: А. Бодров.
Какой ужас!
Почему ужас? Тебе не надо ни повторять его, ни спорить с ним. Только напомни читателю о том, что тогда-то состоялась премьера...
А могу я сказать, что спектакль идет с возрастающим успехом?
Как факт отметить можешь. Дальше сообщи читателю, что теперь он имеет возможность видеть два балетных спектакля на тот же сюжет. И расскажи об обоих балетах, но вообрази себе читателя, который их не видел, а может быть, и не увидит. Имей в виду: чтобы критика была серьезной, она должна содержать не только похвалы, но и убедительный анализ достоинств и недостатков. Прежде чем оценивать что-то, создай объективную картину. Критика должна быть принципиальной и доброжелательной. Назови основные фамилии — не обижай невниманием ни артистов, ни хореографов — у тебя есть программки?
Оперы есть, а у ансамбля программок не было.
Зайди по дороге в филармонию, там все узнаешь. Но советую не откладывать работу до вечера — писать надо на свежую голову. Дома у тебя тихо?
Не очень.
Значит, найди комнату — в театре, в школе. Машинка есть?
Найду.
А пока никому ни слова.
Почему?
Не принято — тайна печати. Этика.
А как подписываться?
Может, просто «О. Грачева», а может быть, «ученица такой-то школы» — Бодров подскажет.
Ольга побежала в школу. По дороге из афиши узнала, что и сегодня в филармонии «Ромео». Значит, можно и вечером узнать фамилии, а сейчас лучше не отвлекаться — писать. Конечно, если бы посмотреть оба балета еще по разу!.. Но Кира Иннокентьевна предупредила, что в журналистике оперативность — первое дело, и если она не принесет готовую статью завтра к трем, для газеты она несерьезный человек.
Ольга сидела в пустом классе и перечитывала сама себя. На какой-то момент ее охватил страх, она перестала видеть строчки. Но сказала себе: «Спокойно! Как при выходе на сцену». Стала читать свой дневник, как будто это писал кто-то другой, и поняла: поработать еще надо основательно, но главное — образ спектаклей уже есть.
Ольга стала переписывать, добавляя необходимые детали, мотивируя свои мысли, чтобы не было огульных оценок, как говорила Кира Иннокентьевна, — оценочности. Закончив работу, она отправилась по школе в поисках какой-либо машинописной страницы. Нашла, посчитала печатные знаки вдоль и поперек и поняла, что статью надо сократить вдвое. И стала редактировать, вычеркивая каждую необязательную мысль, фразу, снимая повторы выражений, слов.
Затем позвонила Геле, спросила разрешения зайти переписать «кое-что» на машинке. Она знала, что Геля не разболтает. По дороге забежала в филармонию — как раз начался спектакль — и без труда узнала у администратора все, что требовалось.
Зачем тебе?
Для школьного сочинения.
Смотри пожалуйста, какие школьницы пошли!
В глубине души Ольга мало верила, что эта затея
чем-то кончится, и предприняла ее просто так, как опыт самостоятельности.
Через два дня, идя в школу, она привычно проверила, нет ли газет. Газет еще не было. Часто она просматривала молодежную газету на стенде, по дороге.
Как обычно, пробежала столбцы. На последней странице бросилась в глаза фраза, которую она где-то уже встречала... Крупно был набран заголовок: «Ромео и Джульетта, удивительные и современные».
И только в следующее мгновение Ольга поняла, что это ее заголовок, осознала, что это ее статья. Еще не веря глазам, она взглянула на подпись:
«О.Грачева, ученица 9-го класса 57 средней школы».
На всю жизнь Ольга сохранила это ни с чем не сравнимое чувство — первой публикации. Она читала и перечитывала. И буквы ей представлялись особенными, и казалось, что все на нее смотрят, а те, кто не смотрит, ничего другого не делают, как читают ее статью.
Впрочем, в отношении одноклассников Ольга была недалека от истины. Она чуть не опоздала на урок и хотела проскользнуть незаметно. Но это не удалось. Все взоры были устремлены на нее. Учитель поздравил ее, и из всех углов класса с рук на руки, словно птицы, полетели к ней газеты.
Береги все свои публикации в нескольких экземплярах, — сказала Кира Иннокентьевна, сама позвонившая ей по такому случаю, — это будет твой журналистский паспорт.


 

Глава восьмая

МОЖНО ЛИ ПРОЙТИ СКВОЗЬ СТЕНУ?

Жизнь полна противоречий: не объять необъятного, нельзя суетиться, хвататься за многое, и вместе с тем в наше время надо успевать все. Как это увязать? Подобные вопросы ребята нередко ставили перед Кольцовой.
Да, любить театр — значит знать его и постоянно бывать в нем. И в то же время есть люди, которые не ходят, а мотаются по театрам. Имеется в этом необходимость или нет, они поглощают все подряд.
Мы уже как-то говорили об избирательности — здесь и скрыт секрет умения все успевать и не разбрасываться.
Какая из пяти книг на одну и ту же тему ценнее, можно распознать достаточно быстро...
Но в спектакль же нельзя заглянуть как в книжку, прежде чем на него идти! — заметила Таня.
Представьте себе, можно. Нужно лишь упражнять в себе эту способность — составлять правильный прогноз о том, чему вы собираетесь посвятить время.
Один человек говорит о фильме хорошо, другой — плохо. Кому верить? Чтобы реже ошибаться в таких случаях, надо верно избирать для себя авторитеты (но не кумиры!).
И студийцы стали воспитывать в себе эту избирательность. У Тани всегда был сводный репертуар спектаклей и концертов, у Нади — фильмов. Ребята советовались со старшими и между собой, чтобы по возможности у них не было напрасно потерянных вечеров.
Мощный заряд музыкальных впечатлений сказался и на студийных занятиях. Ребята делали музыкальные этюды, учились существовать на сцене в стихии музыки, выражать ее через себя не только в танце, но и в простом переходе, повороте, жесте, паузе без движения. Музыку брали самую разнообразную — классику, эстраду, рок-музыку.
Делали опыты «зримой песни» — разыгрывали сюжетные пантомимы на основе известных песен . Игорь откопал очень ценную запись миниатюры Шостаковича «Осел и Соловей» для хора и симфонического оркестра. В Соловьи он пригласил Гелю, учитывая, что она пять лет занималась балетом, партию Осла отдал Славе. И еще взял несколько ребят — в свидетели конфликта между Ослом и Соловьем. Для хоровых переливов, передающих соловьиные трели, Геля нашла напевные движения. Слава, хорошо вработавшийся в образ Осла, упоенно слушал пение Соловья, потом, не поверив сам себе, на акцентах ударных в оркестре начинал начальственно разгуливать по поляне, поучая бедную птаху. Пантомиму эту с успехом показывали и на школьных вечерах.
Вообще этой зимой скопился уже кое-какой репертуар из отрывков и этюдов, так что студия могла давать своими силами и целые концерты. Кольцова всегда на них присутствовала, записывала замечания, и потом производился подробный анализ, поэтому никто не забывал, что главная цель выступлений — учебная.
А что, махнуть бы летом куда-нибудь всем вместе! — однажды мечтательно сказал Денис.
Отдыхать?
Можно отдыхать, а еще лучше на гастроли!
Вот бы здорово! Ведь последнее лето мы вместе! — поддержал Паша. — И практика какая была бы!..
А что, Ирина Валентиновна, — как обычно громогласно, прогудел Боба, — давайте устроим гастроль! Была не была! Живем один раз!
В том-то и дело, что один, — с грустью отозвалась Ирина Валентиновна. — В театре отпуск как раз в июне, но, к сожалению, у меня путевка в санаторий, в Сочи. Надо немного подлечиться.
Энтузиазм сразу сник. Вопрос сняли.
Однако в апреле ребята прослышали, что Ирине Валентиновне врачи запретили ехать на юг. И рекомендовали горы.
Вот и поехали с концертами! — опять загудел бесцеремонный Боба.
Поздно, друзья мои! Этого надо добиваться, а мне некогда — в театре много работы.
А если мы сами? Витя у нас, если надо, пройдет сквозь стену. Ведь пройдешь?
Сквозь эту?
Ну хотя бы.
Не знаю, этот вопрос надо сначала проработать.
Виктор как организатор, и вправду, рос не по дням, а по часам. Оставалась в нем только его прежняя наивность. Когда надо чего-то добиться для себя, тут он обязательно попадал впросак. Зато для других всегда мог сделать больше, чем кто-либо. Ребята решительно не понимали такого противоречия: или уж ты хитер, или нет. Но, видно, каждый талантлив по-своему. Как только взыгрывал его общественный темперамент, простодушный Виктор превращался в непобедимого дипломата.
Ребята не раз приставали к Виктору с просьбой раскрыть секрет, но он только отшучивался:
Секрет один — импровизация!
Но однажды он немного приоткрыл тайну своей науки:
Все очень просто. Сначала не знаешь, как подойти к делу, — чувствуешь себя полным остолопом. Потом начинаешь изучать проблему: советуешься со знающими людьми, листаешь справочники, записываешь адреса, телефоны организаций. Дальше делаешь первый заход. И, как правило, тебя постигает неудача.
Потом вторая, третья. И в том-то и фокус, чтобы после этого не вешать нос, а, наоборот, воспитывать в себе борцовские качества. Только не надо сразу ходить с козырного туза, выдавать самое главное, на что ты рассчитываешь. Тогда каждая мелкая осечка закаляет тебя. И наконец наступает момент, когда ты уже не проситель, а серьезный противник в честном бою.
Но в данном случае растерялся даже Виктор. Однако под общее настроение он все-таки добился от Кольцовой обещания, что она будет помогать ему, чем может.
Сначала Виктор двинул по комсомольской линии.
Действительно, оказалось, что везде уже поздно. Под напором Виктора им предложили, правда, один вариант — по типу стройотряда. И очень удивились его отказу:
Чего тебе еще надо? Поработаете на свежем воздухе, наедитесь фруктов. А там и концертик рванете на прощание.
Виктор подался в филармонию.
Там он нашел некоего Прашека, уполномоченного по Сибири и Дальнему Востоку. Разговор было завязался, но когда Прашек понял, что перед ним не студент музыкального училища, а школьник, отрезал:
Это несерьезно! — и уткнулся в бумаги.
Видите ли, мы не просто школьники. У нас студия с профессиональным уклоном...
Но уполномоченный уже не слышал. «Без бумаги тут не обойдешься», — сообразил Виктор и смело отправился к заместителю директора театра Отару Владимировичу.
Отара Владимировича, как обычно, рвали на части. Пока Виктор ждал, он переписал несколько раз с поправками заготовку предполагаемого письма театра на имя директора филармонии. Несмотря на свои шестнадцать, Виктор уже знал силу грамотно составленного документа: на одну бумажку и смотреть не будут, а от другой — попробуй, отмахнись! «Надо, чтобы все было по делу, не нахально и строго».
Наконец прорвался в кабинет. Отар Владимирович слушал его нетерпеливо. Виктор тут же сориентировался и положил перед ним заготовку. Лицо зама стало спокойнее, он проглядел бумагу и начал править в ней некоторые фразы. «Значит, подпишет», — соображал Виктор.
Машинистки нет! — строго предупредил Отар Владимирович, — протягивая бланк театра. — Через пятнадцать минут исчезаю.
Виктор знал, что, если он упустит шанс, завтра может сложиться все по-иному. Нельзя было ни перерасходовать время, ни поспешить и испортить бланк. Он вооружился» железным спокойствием и на четырнадцатой минуте положил перед заместителем директора письмо без единой помарки. Тот просмотрел, бросил на Виктора слегка удивленный взгляд и поставил замысловатый росчерк. И вдобавок наградил Виктора ценнейшим советом:
Нашего письма мало. Нужна инициатива с места.
В тот же день ребята вместе с Кольцовой долго выбирали по карте направление гастролей и составили телеграмму в обком комсомола далекого горного края. «Случае вашего согласия принять гастроли горным районам области юношескую студию Театра Садовских телеграфируйте директору филармонии. Член худсовета театра Кольцова. Студийцы».
Если они нас не услышат, — сказала Ирина Валентиновна, — то и делать там нечего.
Но в далекой области услышали. Через сутки пришел ответ: «Ждем. Филармонию телеграфировали».
Теперь нельзя было терять ни часу, чтобы скептик уполномоченный не успел расхолодить своего директора.
После уроков Виктор надел парадный костюм с галстуком, взял в руки «дипломат», в котором лежало лишь письмо театра. Это, впрочем, нужно было не только для солидности: Виктор уже знал, что такого рода официальные письма нельзя складывать даже вдвое.
А вы, молодой человек, собственно откуда?
Из Театра Садовских, с письмом.
Секретарша протянула руку — Виктор не шелохнулся.
Я должен передать лично.
Директор по селектору вызвал Прашека. Тот уже знал о телеграмме и сверкнул на Виктора глазом.
А кто просматривал программу? — спросил директор.
Виктор понимал, что можно все что угодно, только не врать. Один несолидный поступок — и вся затея зачеркнута. Но ответить надо было так, чтобы не осложнилось дело:
Член художественного совета. Еще будет смотреть худсовет в целом. Но можем и вам показать.
Нет уж, пусть театр занимается! — сказал директор. — Кто руководитель?
Актриса Кольцова.
Ну что ж, остальное без меня, — директор указал на Прашека.
Последний сменил гнев на милость. Велел к среде принести текст афиши с печатью театра.
Концертных ставок у вас нет? Будете получать по четыре с полтиной за концерт. И суточные по рубль тридцать.
Виктор вышел на улицу. Не хотелось верить счастью!
Только бы не сорвалось!
Теперь вас может спасти одно: железная организованность, — сказала Кольцова.
Квартира Виктора превратилась в штаб. Все знали, когда нельзя беспокоить родителей, когда Виктор учит уроки (правило — только не в ущерб учебе — оставалось первостепенным); в остальное время бесконечно раздавались звонки — в дверь и по телефону.
Думали над текстом афиши. Наконец нашли:

Юношеская студия при Театре имени Садовских Альбом № 1 драматические, музыкальные и пластические миниатюры.

Что-то музыкальных маловато, — заметила Ирина Валентиновна.
На следующий день Виктор уже был в учебной части музыкального училища.
Желающих ехать оказалось много. Кольцова была занята, и комиссию по отбору составили Маша с Гелей как разбирающиеся в музыке, Игорь и Виктор.
Сначала поговорили с ребятами, стараясь получить о них впечатление — что за люди?
Остановились на дуэте баянистов — двух Володях.
Поскольку они были очень разными по росту, за ними сразу закрепились клички: «Володя-болыпой» и «Володя-маленький», прямо как у Чехова. Оба были не без гонорка, но играли здорово и имели разнообразный репертуар.
Ничего! С нами нос очень-то не задерешь! — сказал Виктор.
Репетировали почти каждый день. Ирина Валентиновна, у которой был опыт поездок, говорила, что успех зависит прежде всего от того, как угадаешь интересы зрителя. Номеров было все-таки маловато. Кое-что годилось только для городов, что-то надо было найти и из сельской жизни. Недоставало юмора. К тому же нужна была и полноценная детская программа. Ольга не вылезала из библиотеки и почти всегда приносила что-нибудь новенькое.
Костя написал связующий текст — приветливый и шутливый. Его можно было не только докладывать со сцены, но и разыгрывать по ролям. Выяснилось, что баянисты хорошо умеют аккомпанировать, ловят на лету, особенно Володя-маленький. Подписывая афишу, директор театра и вправду потребовал полного просмотра программы: «Едете как студия при театре — шутка ли!»
Просмотр прошел спокойно, без излишней нервозности. Гузаков, Хлебодарова и Бояркова высказали несколько пожеланий, которые ребята с благодарностью приняли.
И вот, 29 мая в девять вечера все собрались на вокзале. Бригаду составила вся студия (кроме Инги, которая не смогла поехать по домашним обстоятельствам) плюс баянисты, с Кольцовой — ровно двадцать человек. Заняли пять купе.
Это же надо же! — сказал Володя-маленький. — Шесть суток трястись!
Со скуки помрем, — вторил ему Володя-большой.
Но все оказалось наоборот. Шесть дней ребятам не только некогда было скучать, но они не могли даже позволить себе поспать лишний час.
Вставали в восемь. В девять начинался рабочий день.
В двух купе шли репетиции: в одном работала Кольцова, в другом — Игорь. Он внимательно смотрел, как Кольцова разрабатывает номер, потом шел с ребятами в свое купе и закреплял намеченное. Иногда наоборот, он намечал, а Ирина Валентиновна доводила сценку до кондиции. Оказалось, что в тесном купе вагона вполне можно полноценно репетировать, если, конечно, как призывала Кольцова, от трудностей не расслабляться.
В других купе открылись «производственные цеха» — доделывалось то, чего не успели, и что, несмотря на железнодорожную тряску, возможно было мастерить в дороге.
В купе, где ехала Геля, была пошивочная. Заново, конечно, ничего не шили, но свободные от репетиций шли туда на примерку и помогать — подшивать, подгонять.
Нина в другом купе умудрялась что-то вырезать, клеить, красить с помощью Димы и всех желающих.
В середине дня устраивали двухчасовой перерыв на обед: за час с вагоном-рестораном уложиться было невозможно. В четыре репетиции возобновлялись — до десяти вечера.
И как оказалось, все это было гораздо интереснее, чем праздно коротать время.
Всему свой час! — говорила Кольцова. — Успеем еще и повеселиться. Сначала надо не провалить открытие.
Ребята невольно создали во всем вагоне особую атмосферу. Кое-кто из пассажиров начал помогать им. Попалась настоящая портниха. Сначала она давала Геле советы, потом, сама того не заметив, включилась в работу. Один старичок оказался мастером на все руки и стал вместе с ребятами доводить до совершенства нехитрую бутафорию. Таков уж дух студийности — дух созидания!
При напряженном дне полуночничать никому не разрешалось. Царил девиз: «Отвернись, представь себе зеленую поляну, скажи «раз-два-три» и спи». Помогал стук колес...
В восемь звучало радио, и все выстраивались в очередь умываться.
На шестой день к вечеру они были уже в пункте назначения, откуда до центра автономной области предстояло еще ехать четыре часа машинами.
Против ожидания, их никто не встретил. Ребята расселись на чемоданах и приуныли. Виктор бросился дозваниваться в областной центр.
Ну вот и приехали! Вот вам и встреча с оркестром! — ворчал Володя-маленький.
А может, тебе еще и ковровую дорожку и почетный караул? — язвил в ответ Боба.
Оказалось, произошла ошибка: бригаду ждали почему-то днем позже.
Только через несколько часов пришли газик и фургон с надписью «Молочные продукты».
Это нам за вредность! — не унимался Володя- маленький.
В газик посадили Ирину Валентиновну и девочек, поставили им на колени баяны; остальные залезли в фургон.
Была поздняя ночь. В маленькое окошечко ребята по очереди пытались разглядеть хоть что-то. Все казалось таинственным, неприветливым.
Так часто бывает в жизни: дело, которое обещало быть интересным, начинается как-то кисло, буднично, вяло, и кажется, что все это ни к чему и лучше было бы ничего не затевать.
После долгой тряски фургон наконец остановился. Но их не выпускали.
Может, тут и заночуем? — предложил Денис.
Шутка его оказалась почти пророческой. В гостинице ребят ждали новые неожиданности: на двадцать человек был заказан один семиместный номер. Кольцова проявила настойчивость, но это ни к чему не привело: «Мест нет, и взять негде».
Это не самое страшное! — сказала Люба.
Люба права, — поддержала Кольцова. — В клубах придется и не так ночевать: голый пол, на всех два одеяла. Помню, как мы на целину ездили!
Но здесь бы могли принять по-человечески — город все-таки! — роптали баянисты.
Наверное, могли бы.
Матрасы стащили на пол. И стали укладываться как были — в спортивных костюмах: слева, у дверей, расположились мальчики, справа, ближе к окну, — девочки и руководительница.
Если дальше так пойдет, плюнем и уедем, — мрачно пробурчал Володя-большой.
Хоть сейчас! Только плюйте не здесь, а за порогом, — отрезал Дима.
Давайте деньги!
Как заработаем — наймем оркестр и проводим вас. А сами потом будем выступать под тра-ля-ля, — сказал Игорь.
Баянисты притихли.
Но на этом сюрпризы не кончились. Послышался шум подъезжающей машины, и появился белобрысый молодой человек, за ним — пожилой в телогрейке. Первый, шепелявя, распорядился:
Ты, Ощипыч, иди щпи в автобуще! Тут и так переаншлаг! — Пожилой послушно удалился. Белобрысый отрекомендовался администратором областной филармонии Николаем Кутаковым. Он пожелал ребятам, будто в насмешку, «щпокойных щнов», после чего занял заранее забронированный отдельный номер.
Кращиво, — заметила Геля.
Кого-то он мне напоминает, — сказал Боба. — А! Тебя, Славик...
Вот спасибо-то!
...Да нет! В роли Осла!
Все засмеялись.
Друзья! — строго сказала Кольцова. — Себя не ронять! Критика на старших только в рамках приличия!
Какой он старший! — усмехнулся Володя-маленький. — Парень, лет двадцать пять, не больше.
А тебе сколько? — поинтересовалась Маша.
У нас с Ириной Валентиновной не пререкаются, — отчеканил Ваня.
Баянисты хотели что-то возразить, но в это время в комнату без стука снова вошел Кутаков.
Жьнащит, так, герои! Утром выежд в щемь. У нащ три контщерта.
Все в недоумении переглянулись.
Билеты проданы? — поинтересовалась Кольцова. — Нас же ждали на день позже...
Пока не проданы. Но это вще не ваша жабота.
Наступила напряженная пауза. Все посмотрели на
Кольцову. Казалось, она вовсе не возмущена. Шагнув к Кутакову, она сказала:
Нам надо поговорить.
Жьавтра в автобуще наговоримщя.
Не завтра. И не в автобусе. Идемте в ваш люкс!
Администратор подчинился и только проворчал, выходя:
Да уж люкщы тут, нещего щкажьать...
Через десять минут Кольцова вернулась и объявила:
Всем укладываться. Завтра никаких концертов — репетируем. Послезавтра торжественно открываемся в городе, как запланировано.
А три концерта псу под хвост? Заработаем так, как же! — негодовали баянисты.
Кольцова оглядела своих: кто ответит?
«Псу под хвост!» — кель выражанс? — с издевкой проговорила Маша. — И при дамах!
Сказал бы я тебе... дама! — огрызнулся Володя- большой.
Нет, ты бы промолчал! — вступился Слава. — Даже если бы очень захотел сказать, все равно пришлось бы проглотить! Вот так!
Спать! — распорядилась Кольцова. — Вопрос исчерпан.
А почему? — не унимался Володя-маленький. — Мы для чего приехали?
Только не халтурить, — отрезал Игорь.
Утром неприятности продолжались.
Оказалось, что ночью Кутаков позвонил на квартиру кому-то из филармонии и наутро начальственно вручил ребятам телеграмму за подписью своего директора: «Случае срыва трех концертов сообщаю театр тчк издержки отношу ваш счет».
Кольцова отреагировала на это спокойно. Она попросила Виктора и Игоря быстро привести себя в порядок и пойти с ней.
Остальные завтракайте!
По дороге ребята возмущались:
Что это за администратор! Как он себя ведет!
Мы ему что, цирковые лошади?
И эти баянисты! Они нам всю поездку отравят!
Знаете что, ребята, оставим все это пока. Сосредоточимся на главном.
Они побывали в обкоме комсомола и управлении культуры. Там объяснили последовательно, почему не хотят сразу брать такой темп: это продиктовано уважением к зрителю. Тем более что эти три концерта — импровизация администратора. Их поняли. Начальник управления подвел всех к карте и показал маршрут по тракту между гор с перевалами, отдаленными аулами и даже высокогорной пустыней.
Все трое возвращались в совсем другом настроении.
А теперь я вам отвечу. Видите ли, меня последнее время не на шутку беспокоило, как бы в очищенной атмосфере, которую нам удалось создать в студии, вы не выросли тепличными растениями.
Уже через год вы вступаете во взрослую жизнь. Ни большой мир, ни малый — коллектив взрослых, в котором вы будете работать, не может состоять только из воспитанных, бескорыстных, доброжелательных людей. И если я, как педагог, не подготовлю вас к этому, вы потом мне спасибо не скажете. Очень прошу вас: никаких стычек! Старших ставить на место труднее, этому я вас еще не учила. Но иногда нет другого выхода. Остается убеждать личным примером, логикой, юмором, проявляя терпимость к их недостаткам. Сейчас это не так трудно: ведь вас большинство.
Талант организатора все более проявлялся еще в одном человеке — тихой Наде. У Нади был дар объединять людей. В поездке на нее возложили работу, которую в театре выполняет заведующий труппой. Этот человек составляет расписание репетиций, отвечает за рабочий день каждого, должен уметь потребовать, спросить, проверить.
Еще в поезде Игорь с Надей составили расписание полутора драгоценных дней перед открытием гастролей. В соответствии с этим распорядком с десяти утра в двух больших комнатах предоставленного им Дворца культуры Ирина Валентиновна и Игорь вели репетиции, а на сцене кипела работа под руководством Вани и Димы.
Ребята вымыли сцену, опрыскали водой и заправили задник, кулисы, расправили падуги. Добились от коменданта, чтобы он дал им половик, который они отпылесосили, растянули, прибили.
На складе Дворца культуры Дима отобрал наиболее подходящую мебель и сымпровизировал оформление.
Сцена стала уютной, хотя на ней все-таки было пустовато. Поэтому основную нагрузку Ваня и Дима решили возложить на свет. Ваня знал, что, если все по свету он не возьмет на себя, накладок на концерте не оберешься.
Осветитель встретил его сурово:
В регулятор? А допуск у тебя есть?
Я побуду рядом с вами. Свет у нас будет сложный.
Уж и сложный!
Осветитель поворчал, но пустил Ваню в свое подземное царство (регулятор по старинке находился под сценой). И видя, как бойко Ваня в пять минут разобрался во всем: проставил в заранее заготовленной партитуре номера прожекторов; обозначил, какие из них должны идти на ручках, какие на программе, — начал понемногу отступать.
В ложах у вас есть люди?
Откуда я тебе их возьму?..
Своих поставлю.
У Нади было записано, кто свободен от работы на сцене в первом отделении, кто — во втором.
Девочки под руководством Гели гладили и развешивали в двух больших гримуборных костюмы, Люба приводила в порядок немногочисленные парики, шиньоны, усы и бороды и раскладывала по столикам. Виктор между тем постоянно наведывался в кассу и всякий раз убеждался, что билеты на все три их спектакля- концерта идут неважно. Всюду были расклеены афиши, которые привлекали внимание, но, очевидно, только самих ребят — прохожим до них дела было мало.
«Только бы выиграть открытие! — повторял про себя Виктор. — А как его выиграешь, если будет пустой зал?!» И за день Виктор совершил невозможное: добился нескольких объявлений на местном телевидении и странички в областных радионовостях.
Боба и Денис, наладившие хорошие отношения с комендантом ДК, вытащили со складов старые рекламные щиты, Дима загрунтовал их заново и расписал зазывными текстами, составленными Ольгой и Костей. Ребята расставили щиты у Дворца культуры, прибили к заборам в самых людных местах. Прохожие начали останавливаться.
По всем общественным организациям Ольга и Виктор разносили пригласительные билеты и просили каждого бронировать по телефону места. Все благодарили, но особого энтузиазма не проявляли. Скорее всего, их смущал слишком юный вид визитеров.
Впрочем, некоторых все-таки заинтриговывала марка Театра Садовских: не напрасно Виктор выпросил пачку пригласительных у Отара Владимировича. Чтобы обставить открытие, Виктор решился на последнюю хитрость: отыскал общежитие педагогического института и из числа абитуриентов завербовал дежурных, посулив им бесплатный просмотр спектакля- концерта. Для них срочно изготовили фирменные повязки.
Баянисты помогать не помогали, но притихли, не зная, как отнестись ко всему этому. Кутаков заявил, что все это «детщкий щад», но не мешал: как администратора его устраивала всякая борьба за зрителя. И дал согласие в определенные часы дежурить на телефоне.
Что касается Ирины Валентиновны, то, если раньше она направляла каждый шаг своих воспитанников, теперь отошла в тень, доверив ребятам самостоятельно провести открытие. Она хотела устроить своим ученикам экзамен на зрелость в трудных и непривычных условиях работы. («Молодых дают в помощь старшим; а я бы сделал наоборот — старших давал в помощь молодым», — сказал один из мудрецов прошлого.)
Вечером Игорь назначил большую, как он назвал — сводную — репетицию. Она продолжалась с шести до одиннадцати часов. Игорь увязывал все со всем: выходы ведущих, отдельные сценки, свет, музыку. Особенно тщательно отрабатывал перестановки. Кольцова сидела рядом с ним, внимательно следила за работой и не вмешивалась. Только когда он начинал увлекаться, увязая в репетировании отдельных номеров, она шептала ему: «Время!»
В двенадцатом часу ребята вышли на улицу. В городском парке они начали было «беситься», давая волю долго сдерживаемой энергии и волнениям. Но Игорь встал на скамейку, поднял руку и ждал, пока на него обратят внимание. Все затихли и подошли.
Отложим все до завтра. А то ведь можно и завалиться.
Ребята сразу остепенились и отправились в гостиницу спать (к этому моменту Кутаков расселил всех как следует). Опыта премьер у Игоря не было. Но какое-то особое чутье подсказывало ему этот волевой жест.
Наутро Игорь хотел назначить генеральную, но Кольцова удержала его.
Генеральная — это почти премьера. Не волнуй ребят. Лучше назови: «Прогон вполголоса со светом, в костюмах».
Игорь так и сделал.
Перед прогоном Кольцова все-таки вмешалась. Она сказала:
На прогоне не давайте волю чувствам. Только запоминайте и прикидывайте, как вы будете выполнять то или иное вечером.
Во время прогона Слава резко возразил Игорю, предложившему выходить на сцену у балкона из «Ромео» после того, как затихнет музыка.
Уступи! — шепнула Игорю Ирина Валентиновна.
Выходи на музыке, — спокойно разрешил Игорь.
Помните! — сказала по окончании прогона Кольцова. — Излишние волнения отставить. Гулять или отдыхать в одиночестве, общаться между собой вяло. Не переедать! Всю энергию — на вечер. — И шепнула Игорю: — Распускай.
Спасибо! До шести часов все свободны.
Ребята поступили, как советовала Ирина Валентиновна : кто-то отправился бродить по городу, проигрывая в голове отрывки, кто-то ушел к себе в номер поспать.
Ваня и Дима не уходили из Дворца культуры до вечера — им девочки принесли перекусить. Один дотошно проверял готовность сцены, другой занимался световой аппаратурой. Виктор делал последние организационные дела в городе, Ольга провела два часа в редакции молодежной газеты.
За полтора часа до начала все были в ДК.
Виктор раздал дежурным повязки и провел с ними беседу, передавая основы капельдинерской науки:
Находиться только с наружной стороны зала.
Почему?
В любой момент может прийти опоздавший зритель и начать громко разговаривать. А чем громче говорит он, тем тише — вы. Тогда и он невольно стихнет. Между собой общаться только шепотом.
Наблюдая эти приготовления, Кутаков не удержался от восклицания:
Ну вы даете! Бони Эм!
Вместо ответа Виктор поинтересовался:
Насчет мест по пригласительным многие звонили?
Не жнаю, я только пришел.
Как?! Мы же договорились...
Не ущи ущеного... школу жакончи, щопляк!
Виктору было что ответить, но он решил «сосчитать до десяти» и тем временем сообразил, что, если произойдет скандал между ним и администратором, это отравит открытие всем ребятам, а значит, пострадает и зритель. И он сказал:
Николай Сидорович, сначала вы правильно рассадите приглашенных, а уж потом я закончу школу.
Он вышел на улицу, чтобы немного успокоиться и посмотреть, как идет публика. Рекламные щиты, дежурные в повязках — все это, несомненно, производило впечатление. В кассу стояла маленькая очередь.
Как? — спросил он кассиршу.
Хорошо, — сказала она и дала ему в руки табличку «Все билеты проданы». — Повесьте, если нетрудно.
Настроение резко поднялось.
По пригласительным народу шло больше, чем Виктор мог предположить. Кутаков зашивался, то отнекиваясь, то извиняясь, то выписывая по ошибке дважды одни и те же места.
Наутро Игорь записал в дневнике:
«Четверг, 6/VI.
Хорошая организация — дело огромное. Я где-то читал, что только реклама обеспечивает около 30 процентов успеха. Тут, конечно, играют роль и тонкости. Например, по радио, телевидению, в газете все наши объявления были поданы не по одному шаблону. А на рекламных щитах не было никакой похвальбы, крику: на одном — «В программе», на другом — «Студия представляет», на третьем — список авторов от Шекспира до Вампилова — все это протоптало разные тропинки к вниманию зрителя. Важно также, что щиты были сделаны со вкусом: их Дима выполнил по серому холсту белой гуашью...
Меня очень интересует психология рекламы. Витю еще больше. Надо чаще толковать об этом со знающими людьми.
Однако среди спектаклей, которые я видел в своей жизни, были и такие, которые прекрасной рекламой собирали лучшего зрителя, лишнего билета спрашивали за километр. А после первого представления все лопалось как мыльный пузырь и никто уже на зазывные афиши не обращал внимания.
Самая хорошая реклама не спасает плохой спектакль, фильм. Но для хорошего — делает очень много.
Я пока не могу сообразить, какой процент успеха обеспечил Виктор своей рекламной кампанией. Но с первых минут, когда мы вышли под марш и произнесли наше приветствие молодежи, старикам, школьникам и всем, всем, всем — я почувствовал теплый ток из зала.
Каждый номер провожали аплодисментами, и успех по ходу концерта все возрастал. Конечно, мастерства у нас, мягко говоря, маловато. Кто мы? В искусстве пока — никто. И тем щедрее каждый нес в зал свое сердце, как два года учит нас этому Ив. Она сидела ряду в десятом и одна не хлопала. Я потом спросил ее почему. Она говорит: «Еще не хватало!» Вид у нее был гордый. Может быть, не только потому, что мы не провалились, а потому, что все сорганизовали сами, почти без ее подсказок.
Многое после вчерашнего переменилось. Баянисты стали мягче. Кутаков обиды не забыл: не очень-то приятно признаваться, то ты не прав. Но заключил с нами перемирие.
Конечно, эти люди нашими вполне не станут, но Ив призывает учиться налаживать рабочие контакты с каждым.
Когда публика и поздравляющие из приглашенных разошлись, баянисты сыграли туш и рванули какой-то невообразимый рок. И все, что накопилось в нас за дорогу и дни волнений, выразилось в дикой папуасской пляске.
На душе праздник!
Пятница, 7/VI.
А вчера мы провалились.
Все, что воспринималось на «ура», сегодня шло как в вату. Витя в антракте посчитал: ушло человек сорок. Ужас! После концерта прибежала за кулисы девушка из молодежной газеты, она смотрела во второй раз. Говорит: «Что с вами случилось?»
Ив тоже была огорчена, но спокойнее всех нас. Она напомнила, что есть закон второго спектакля: после того как выдан мощный заряд творческой энергии, обязательно наступает спад.
«И что же, — спросил я, — так теперь и будет через раз? Белое-черное?» Ив сказала, что нет — дальше пойдет ровнее, концерт обкатается, обретет форму, появится определенная техника, и важно только, чтобы она не перешла в штампы. «Хотя, — сказала она, — даже самый лучший спектакль иногда идет из рук вон плохо. Уж такое наше проклятое дело — то взлетаешь до небес, а то — летишь в бездну».
«Проклятое» она, конечно, поставила в кавычки. Я заметил, так говорят о театре те, кто по-настоящему его любит.
Уехать бы скорей из этого города от позора!
Суббота, 8/VI.
Сегодня, действительно, хоть до небес нам было далеко, но концерт выровнялся. Проиграли мы, конечно, немного в зрителе, но что поделаешь! Главное, что больной будет жить. Виват!»


 

Глава девятая

МАЙ ЖИЗНИ

На следующее утро, в пять, студийцы уже катили на автобусе по тракту. Кутаков предупредил, что каждый день переезды будут большие. Ребята не тужили, только бы Ирине Валентиновне не повредили такие ежедневные встряски.
Все не отрывали глаз от картин за окнами. Большинство видело горы впервые. Впрочем, это еще были предгорья, огромные холмы, которые скоро сменились настоящими горами.
Четыре фотоаппарата переходили из рук в руки (фотографировать умели многие). С Костиной кинокамерой не расставался Дима.
Те немногие, кому раньше уже довелось побывать в горах, сходились во мнении, что величественнее этих они не видали никогда. Горы были старые, несколько разрушенные, кое-где уже вытесняемые молодыми. Чем дальше, тем рискованнее повороты над бездной и всегда предупреждающие знаки: «БОМ!» И памятники погибшим здесь шоферам. Водопады, кажущиеся издали лишь застывшими кусочками мятой слюды, вблизи оказывались гордыми, необъезженными конями, мчащимися с небес по отвесной стене. На календаре был июнь...
Ирина Валентиновна между прочим заметила:
Каждый месяц в природе напоминает мне человека в определенном возрасте. Январь — грудной ребенок, февраль — малыш. Март уже ходит в школу. Апрель — подросток. Май — ранняя юность — 15 — 17 лет. Июнь — первая молодость — 18 — 20. Июль — расцвет природы, зенит молодости — 20—25. Август — молодой мужчина и полная сил женщина — 25—30. Сентябрь — это, как правило, самый активный период деятельности — 30—40. Октябрь — еще свежие силы и уже накопленная мудрость — 40—50. Ноябрь — годы зрелости и передачи опыта молодым — 50—65. Декабрь — 65 — 80 — время подведения итогов; смерть природы накануне нового возрождения...
Это сравнение врезалось в воображение ребят. И дальше, с ускорением движения минутной стрелки лет, образы эти приходили на память многим из них.
...В сибирской природе все отстает на месяц. На календаре был июнь, а в природе — самый настоящий май. Май в жизни ребят, май на душе каждого...
Опытный на горных дорогах водитель Осипыч мчал ребят вперед, вверх к перевалам... На самом высоком из них студийцы прикрепили на ветку молодого кедра пригласительный билет Театра имени Садовских, где церемонно приглашали Перевал на свой спектакль-концерт.
А впереди были новые «бомы», водопады, горные реки — крупные хищники. Один такой хищник чуть не проглотил пловца-перворазрядника Диму.
Едва ребята оказались на берегу первой такой реки, Дима, недолго думая, разделся и бросился в воду. Все произошло так быстро, что никто не успел остановить его. А уже через несколько секунд ребята увидели его отчаянную борьбу со стремниной. Он крикнул:
Все нормально, никто не лезьте!
Еще через несколько минут, сделав отчаянное усилие, выплыл на более тихое место и затем выбрался на берег — синий, с трудом улыбающийся.
К счастью, Ирины Валентиновны не было при этом и все дружно договорились происшествие от нее скрыть. С тех пор с горными реками они обращались уважительнее.
Первый концерт давали в сельском кинотеатре.
Когда ребята увидели не сцену и не эстраду, а приступочек около экрана, растерялись. Кольцова сказала, что боевое крещение пройдено и теперь они должны быть готовы к любым условиям.
Действительно, оказалось, что и здесь можно сыграть почти всю программу.
Следующий концерт шел в еще более экзотической обстановке — на открытой импровизированной площадке, в естественной горной декорации, причудливо освещенной луной. В этот вечер лучше, чем когда- либо, прозвучала сцена у балкона. Слава карабкался по уступам гор к своей Джульетте, а на противоположных склонах, как в Древней Греции, амфитеатром сидели зрители.
Шофер Осипыч заразился энтузиазмом студийцев. И сам обнаружил незаурядные способности: оказалось — он умеет неподражаемо лаять (а это было необходимо для одной чеховской миниатюры). Кольцова, из соображений гигиены голосов, ребятам подобные эксперименты запрещала.
На одном концерте (он шел на грузовиках при керосиновых лампах) мастерство Осипыча оценили все собаки деревни, которые откликнулись на его лай дружной перекличкой.
Осипыч оказался не единственным поклонником юных артистов. В одном из аулов к ним привязался десятилетний мальчик по имени Мерген. К телевизору он относился спокойно, в театре никогда не был. И за два километра своим ходом прибыл в соседний аул — пожелал смотреть концерт еще раз — теперь уже из-за кулис. Потом упросил помрежа Нину разрешить ему на глазах зрителей переставить на сцене стул, что сделал с удовольствием, без всякого стеснения. После концерта Осипычу пришлось отвезти Мергена на автобусе домой. А на третий день он возник в следующей точке — за шесть километров. И тогда с разрешения Ирины Валентиновны целая делегация поехала к его родителям. Ребята уговорили отпустить Мергена под их ответственность на неделю до возвращения в этот аул.
Мерген прекрасно знал каждый номер и смело выходил на перестановки, так что его прозвали «монтировочный цех».
Программа была подвижной. Каждый раз, усевшись у подножия горы, Игорь и Ольга составляли новый ее вариант, а Боба, проходя мимо и фотографируя их, непременно декламировал:
«Князь Игорь и Ольга на холме сидят»...
Как и предрекала Кольцова, гостиниц на маршруте
было мало. Чаще всего местные жители разбирали ребят по домам — по два, по три человека. Случалось ночевать по-походному — в клубе.
Казначеем выбрали Бобу, у него был дар эконома.
Особо тесное общение выявило, конечно, кое-какие проблемы. Например, курение. Баянисты дымили, не стеснялись. Студийцы, кто курил, в частности Слава, Боба и Лера, не знали, что хуже: прятаться или бравировать — как баянисты? А Кольцова, видимо, ждала, пока они сами спросят, как она к этому относится. И наконец Лера поинтересовалась:
Ирина Валентиновна, вы никогда не курили?
Курила, пока не начала терять голос. И вообще, здоровье...
Это что, для всех так вредно?
Ничего заранее сказать нельзя. Моя школьная подруга никогда ничем не болела — умерла от неизлечимой болезни. Как выяснилось, по причине курения. Почему именно она — неизвестно. Вот отчего в наш атомный век лучше без этого.
А я, знаете, почему не курю? — признался Игорь. — Мне противно делать за компанию то, что все.
Индивидуалист! — припечатала Лера.
Да, в таких вопросах лучше не поддаваться стадности, — подхватила Кольцова. — Это называется — осознанная позиция. Знаете что: я ни на чем не настаиваю — вы почти взрослые люди. Но просто у меня предложение: на этот месяц всем, кто уже втянулся, — бросить.
Предложение было принято. Баянисты, однако, не говоря уж о Кутакове, который продолжал считать ребят мелюзгой, не обратили на это никакого внимания. И тогда Кольцова при всех сказала им:
Я вам не воспитатель. Но есть такое понятие: психология курильщика. Вот ее модель: я делаю сто затяжек в день, а другому десять минут подышать — подумаешь! Между тем все наоборот: наукой доказано — обкуриваемый вреда получает вдвое больше курящего. Поэтому я категорически (это слово ребята услышали от Ив впервые) настаиваю: прятаться не надо, но курить при некурящих не смейте.
В этой поездке чувство коллективизма, как некая высокая сознательная сила, медленно, но верно росло в ребятах. Хотя не во всех одинаково.
Привыкшая к своей домашней исключительности, Маша не сразу согласилась с тем, что она такая же, как все. Она больше других была занята на сцене и поэтому надеялась, что ее избавят от остальной работы. Но напрасно! Освободив ее от обязанностей реквизитора, потому что она действительно не успевала, Ваня перевел ее в группу костюмеров, и наравне с другими она, сначала с неудовольствием (на которое никто не обращал внимания), потом уже с охотой перед концертами гладила и развешивала костюмы.
Вообще каждый от этой поездки получал что-то для себя.
Виктор, Игорь и Надя сдавали экзамен на почетное и ответственное право руководить людьми.
Первое время, приезжая на новое место, студийцы дружно бросались в клуб — смотреть сценическую площадку. Затем стали доверять это Ване, признав, что в условиях сцены он научился ориентироваться лучше всех. Хотя перед самым началом, по настоянию Ирины Валентиновны, ребята все-таки изучали площадку во всех подробностях. На них произвел впечатление ее рассказ, как одна актриса их театра во время выездных елок не проверила сцену и на за-темнении упала в люк, после чего ей пришлось уйти на инвалидность.
День ото дня некоторые отрывки заигрывались. И становились как вчерашняя пища — без аромата; те же шутки начинали казаться затертыми, пошлыми. С этим Кольцова боролась неустанно, назначая репетиции при неизменном присутствии Игоря. Она хотела обучить его науке оживления омертвевшей ткани: уточняла рисунок, ставила неожиданные задачи, находила новые краски. И на следующий день сценка звучала по-новому, свежо, словно на премьере.
Организация зрителя была по-прежнему на высоте.
Виктор скоро понял, что на Кутакова надежды нет, и все взял в свои руки. Техника была простая: как только приезжали в новый населенный пункт, прибив на стену клуба афишу, Виктор сразу собирал вокруг себя мальчишек:
Хотите бесплатно посмотреть концерт?
Хотим!
Какие у вас есть улицы? И как кого из вас зовут?
Ребята выкрикивали свои имена и названия улиц.
Значит, так, — командовал Виктор. — Ты, Паслей, — по Центральной, ты, Антон, — по Подгорной, ты, Айлан, — по Колхозной. Заходите в каждый дом и говорите: «В восемь вечера в клубе концерт молодых артистов!» Все ясно?
Кутакову это нравилось — он почти ничего не делал. Хотя однажды тоже обнаружил незаурядные способности, но в своем роде: стоя на контроле, он не разрывал билеты, а отбирал и переправлял обратно в кассу.
К Виктору подошел пожилой колхозник.
Кто здесь главный?
Ну, я.
Колхозник показал измятый билет.
Это что такое?
По реакции Виктора он понял, что зло будет наказано, и отдал билет. С билетом в руке Виктор оказался в поле зрения Кутакова. Тот занервничал и, поспешив подмениться на контроле, подбежал к Виктору.
Что-нибудь не так?
Не так.
Брось, не лезь.
Товарищ-то в милицию собирался, — благородно соврал Виктор. — Я отговорил. А то бы вас под белы рученьки...
Крайней точкой маршрута оказалось селение в высокогорной пустыне. Здесь, кроме колючек, не было уже никакой растительности. Приехали к ночи, очень устали от большого переезда, проголодались, а провиантом не запаслись.
Я накормлю вас! — сказал Виктор.
Куда ты?! Ночь... Пустыня! — ужаснулась Кольцова.
Вот в пустыню и пойду, — гордо заявил Виктор и при свете огромных звезд, до которых, казалось, рукой подать, исчез в неизвестном направлении.
Кольцовой и ребятам стало не по себе, и они уже хотели собираться на поиски, как Виктор возвратился цел и невредим. Вид его был невозмутимый, в руках — ведро молока и связка баранок.
Откуда это?! — поразились девочки.
Я только сказал: мы с концертом приехали.
Утром выяснилось, что ребятни -в селении нет: вся она на лето отправлена «вниз» — на природу. Колхозники были на работе. Студийцы побежали извещать о концерте сами. В глинобитных домах их встречали древние старики и старухи, звеня монистами на босых ногах, шлепающих по глиняному полу. Некоторые были глухи, и ребятам казалось, что они могут умереть от напряжения, с которым слушали их.
Тем не менее вечером концерт состоялся и зрителей собралось достаточно.
Среди концертов были незабываемые.
На обратном пути заехали в колхоз, удаленный от тракта. Тут уж, казалось, никакой публики не будет.
Однако к десяти вечера, по окончании своего семнадцатичасового летнего рабочего дня, с гор начали спускаться чабаны. Еще до концерта зрители запросто разговорились со студийцами, которые узнали, что некоторые из этих людей первый раз в жизни будут смотреть «настоящих артистов».
Ребятам стало неловко, они почувствовали себя самозванцами. Но тут же поняли, что сейчас здесь они не кто иные, как артисты, и надо «не уронить честь мундира».
Когда собрались за кулисами, волновались так, как не волновались и перед открытием. Даже циничные баянисты признавались, что их «трясет как в лихорадке».
Тут прогноз Игоря в выборе номеров не оправдался, и пришлось на ходу программу перестраивать. Шуточки, всякие эстрадные украшения встречались недоуменным молчанием. Зато все, что шло от сердца, вызывало непосредственный отклик. Баянисты добавили несколько классических дуэтов. Каждый старался вспомнить что-то настоящее, не сиюминутное.
Самый лучший концерт! Точно?! — с гордостью воскликнул Мерген.
Сегодня вы увидели, — сказала Кольцова, — что такое потребность искусства в ее первозданном виде. Как растение тянется к солнцу, человек жаждет прекрасного. Горожанин не так легко раскрывает свое сердце, но в конечном счете все люди хотят радости. Пусть этот вечер будет вам напутствием: никогда не нести зрителям искусства холодного, за-умного, от головы.
А знаете, что значит мое имя? — ни с того ни с сего спросил Мерген. — «Меткий стрелок!»
И замолчал. Ребята удивились: почему вдруг он сказал это именно сейчас?
В родное селение Мергена бригада вернулась на день позже. Многодетные его родители паники не обнаружили: «Мы же знали, что он с вами».
Еще на пути туда ребята почувствовали, что здесь зритель особенно внимательный.
Но сейчас на концерт пришли прежде всего те, кто ждал их как старых друзей. В зале образовалась особенная, чисто театральная атмосфера.
Повторять концерт, как он был уже показан, не хотелось. Вспомнили, что имело тут успех, и добавили, сколько могли, новых номеров.
«Монтировочный цех» работал уверенно и исправно, не без гордости перед своими земляками.
Я тоже, пожалуй, кое-что прочту, — неожиданно заявила Кольцова.
Открыто показываться среди публики, по театральному закону, было запрещено, и перед номером Ирины Валентиновны ребята облепили кулисы, некоторые же обежали клуб и незаметно стали за спинами зрителей.
Чехов. «Шуточка». Читает актриса Театра имени Садовских Ирина Валентиновна Кольцова, — объявил Паша.
Артистка вдохновенно прочла эту удивительно тонкую новеллу — любимый рассказ Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой. Но на следующих концертах Ирина Валентиновна категорически отказалась выступать: «Это не мои гастроли».
Когда ребята покидали селение, Мерген смотрел вслед автобусу грустно, серьезно, как сказала Нина, собачьими глазами...
В день предпоследнего концерта, на закате, Костя, Дима и Игорь взобрались на гору и глядели оттуда на аул. Облик селения постоянно менялся: в природе было беспокойно, по небу мчались серые и черные тучи — гроза шла стороной. В такие моменты фантазия работает особенно бурно.
Костя неожиданно унесся мыслью на сто лет назад и начал на ходу сочинять легенду из жизни горцев. Игорь и Дима слушали его.
У всех детей в ауле родители были охотники и дарили сыновьям рога маралов, а у мальчика по имени Мерген отец был лудильщик. И мальчик, зная, что значит его имя, решил сам убить зверя. Но в десять лет это ему было не под силу, и он пошел на хитрость: насыпал в единственный в селении источник воды ядовитого порошку. Марал погиб, Мерген завладел рогами. Но люди остались без воды. И тогда отец сказал: «У меня нет сына».
Мерген вырос. А отец, а вслед за ним и односельчане, так и не признавали его. И даже любимая девушка по имени Чечек (что значит цветок), когда он послал к ней сваху, сказала: «А я не слыхала, чтобы у старого лудильщика родился сын».
И что дальше? — спросил Игорь.
Небо к этому времени еще более помрачнело, и в рассказе появились разбойники. Затравленный юноша убежал к ним. Вскоре он стал их атаманом. И именовал себя Айлан, что означает «верткий».
Пока Костя рассказывал о приключениях разбойников под предводительством грозного и хитрого Айлана, небесный свод очистился и косые острые лучи сменились тихим, музыкальным закатом.
Ну и вот, — продолжал грезить Костя, — как-то заночевали они близ родного села. Айлан просил село не трогать. Сообщники его не послушались. И на рассвете в отдаленном ущелье, куда селянам приходилось ходить за водой, устроили засаду, захватив заложницей Чечек. Атаман отбивает у сообщников свою любимую.
Потом вместе со старым пастухом Айлан роет колодец. Разбойники думают, что он ищет клад, и помогают ему.
Все село сбежалось смотреть чудо: никто не верил, что в этом месте может быть вода. «У меня родился сын! — кричит в восторге лудильщик. — Вы слышите! У меня родился сын! Я назову его Мерген!»
Значит, хеппи-энд? — спросил Дима.
А ты хочешь, чтобы все легенды кончались смертями? Это же тоже неправда: в жизни бывают и дурные, и хорошие развязки.
Можно сделать пьесу, — заметил Игорь.
Или рассказ, — отозвался Дима.
Пьесу интереснее.
Слово за слово, Игорь тут же стал разрабатывать постановку ненаписанной пьесы, по ходу уточняя образы, подробности. Придумал, в частности, очень смешную клоунаду между разбойниками и старым, полуслепым атаманом: решил, что Мерген не сам пришел к разбойникам, а поначалу они его захватили, чтобы получить выкуп, и заставили делать самую черную работу.
Подключился и Дима:
Видите это ущелье? Вон там — источник, который отравил Мерген.
А где же лудильщик? И где пастух копает колодец?
А это две другие декорации.
Лучше бы все в одном месте.
Иначе нельзя, — твердо сказал Дима и с ходу начал описывать все три декорации.
Перед их глазами вырастали картины, увиденные за последний месяц: пейзажи высокогорной пустыни — ведь только там существовала проблема воды. А сваха была очень старая, со звенящими монистами на босых ногах...
Вот, братцы, — мечтательно сказал Костя, — поехали бы вы со мной в деревню, там бы и колдовали, и придумывали всякую всячину!..
В какую деревню? — спросил Игорь.
На север нашей области. Бабушкина сестра там живет — последняя в мире хуторянка. .Каждый год зовет, а я с восьми лет не езжу — зря, наверно? Грибы там, рыбалка... Даже корова есть.
Игорю вдруг очень захотелось после горной экзотики оказаться среди леса, на хуторе, на берегу небыстрой реки.
А что, поедем, Димон?
Дима развел руками:
Лагерь у меня спортивный.
Ну, поехали на пару! — предложил, не остывая, Костя. — Предки отпустят?
Дима глянул на них с завистью:
Знаете что, в августе я, может, тоже подгребу. Если дома улажу. Оставьте адресок!
Часть денег ребята, по мере необходимости, получали тут же, у Кутакова под расписку. Сельмаги они прозвали магазинами «Находка».
В один из последних дней Люба и Геля присмотрели отличные австрийские туфли. Они попросили Кольцову дойти с ними до магазина — взглянуть, посоветоваться.
Может быть, и вы померите, Ирина Валентиновна?
Кольцова возражать не стала, но почему-то, какой бы размер ни предлагали, все туфли ей жали невероятно.
Не моя колодка!
В тот же день состоялась последняя прогулка в горы. По горным тропам вел Дима. У него обнаружился стихийный дар ориентироваться в природе.
Когда достигли середины пути, был объявлен привал. Девочки сымпровизировали завтрак, за которым Кольцова, видимо, просто для разговора заметила:
У моего учителя скоро юбилей. Не знаю как быть: спросить его, что бы ему хотелось, сделать сюрприз или вообще ничего не дарить?
Ну как же — вообще не дарить? — удивилась Люба.
Да не очень-то он это все любит...
По-моему, надо спросить, — сказала Маша. — Вот у нас с мамой заведено: между близкими — зачем сюрпризы? Спрашивает меня мама, что бы я хотела...
Пустячок: особняк в Венеции. «Доченька, о чем разговор, к воскресенью сделаем», — продолжил за Машу Денис.
Кончай измываться!
А я люблю сюрпризы, — простодушно призналась Люба.
А я все-таки склоняюсь к тому, — продолжала Ирина Валентиновна, — что лучше всего ограничиться телеграммой. Иногда человек делает подарок, чтобы исполнить свою прихоть, не думая, будет ли это радостно другому. Я помню, как на последнем курсе мы хотели преподнести нашему учителю часы с кукушкой. Старик прослышал об этой затее. Я думала, что он нас всех передушит, как котят. А отбушевав, сказал: «Я вообще не понимаю педагога, допускающего, чтобы ученики собирали деньги на ценные подарки для него. Не знает? Вздор. Запомните это, если вы мои ученики»...
К этому моменту девочки уже поняли, к чему разговор. «И как это она догадалась!» — недоуменно переглядывались Люба и Геля.
Ирина Валентиновна со смехом перехватила их взгляды:
Уж вы извините, девочки, пришлось немного подурачиться. — И продолжала опять серьезно: — Итак, договорились? Через год мы расстаемся — говорю вперед. Я на самом деле не терплю никаких подношений, так что не попадите впросак. Не люблю сентиментальных прощаний, потому что настоящие чувства выражаются не так. Не потерплю для себя юбилеев, надеюсь обойтись и без пышных похорон...
Ну для чего вы... о таком? — сказала Лера.
Говорить и думать надо смело обо всем. Зачем трусить? Тогда мы закаленнее. И более готовы к потрясениям, которые рано или поздно ждут каждого человека. Если уж зашла речь об этом, скажу, что к идее своей смерти, ее неизбежности, надо относиться отважно и весело — так учили древние. Недаром Чехов говорил, что самым страшным для человека было бы сознание, что его земная жизнь продлится вечно. И то, что она коротка, заставляет нас бережнее обращаться со временем.
Поэтому лучший подарок друг другу — не выставленная напоказ наша искренность.
А цветы мы можем вам дарить?
Женщина не имеет права отказываться от цветов. Но все хорошо без крайностей. Большие букеты я считаю варварством по отношению к природе. Слишком часто или слишком дорогие цветы — мотовством или теми же ценными подарками.
После паузы Кольцова сказала:
Завтра перед отъездом нам будет не до разговоров. А сегодня и обстановка располагает, и время есть. Поэтому подведем некоторые итоги.
Вы сделали еще шаг к взрослой жизни. Целый месяц ваши имена красовались в афишах, зрители смотрели вас и величали артистами.
Но я надеюсь, каждый понимает, что до артиста ему еще далеко. Я никого не обливала холодной водой, веря, что никто из вас не глуп и не зазнается. Мне хотелось, чтобы вы развернули крылья.
Как и в прошлом году, вы заработали деньги. Не шальные — случайные, а трудовые. Не разбрасывайте их попусту: это, если хотите, безнравственно. Ваши деньги — это ваше право на поступок. Совершите его обдуманно.
До первого сентября восемь недель. Много это или мало? Мы гастролировали всего четыре. Так что, скорее, много.
Но это ваши последние школьные каникулы — в будущем году отдыха не будет. Стало быть, задача — набраться сил вперед на два года. Уметь отдыхать — тоже своего рода культура.
Иному кажется, что он отдыхает, а он только волынит время. Другому — что отдыхает активно, на самом же деле он лишь суетится.
Как вам организовать себя на отдыхе — дело индивидуальное.
Что касается нашей работы, то никаких обязательств я на вас не накладываю, чтобы ничто не обременяло. Но когда я вижу летом лыжников на роликовых лыжах, я всегда думаю о нашем деле —
о театре. Настоящий спортсмен знает, что если он надолго бросит тренировки, он выйдет из формы.
То же и в искусстве. Поэтому каждый день делайте для своего творческого роста хоть немного.
Кто-то из писателей высказал такую мысль: очень часто мы существуем с ощущением, что пока что живем «начерно*. Вот-вот черновик будет готов и начнется настоящая жизнь. Между тем никакого чистовика не будет. То, что мы имеем, — единственная наша судьба.
Я счастлива, если у вас есть ощущение, что ваши первые гастроли — сразу набело написанная страница.
Добрая слава о гастролях дошла до обкома комсомола, ребятам предложили устроить прощальный концерт для молодежи города, а потом — совместный вечер отдыха.
Концерт прошел на высшем уровне.
На вечере тоже все было прекрасно, если не считать некоторой неразберихи личного порядка между четырьмя героями этой повести. Она в целом не омрачила радости последнего дня, хотя заставила кое-кого страдать.
Яблоко раздора бросила Маша. Уж такой у нее был характер...
Перед танцами она подошла к Игорю и сказала:
А слабо пригласить меня сразу на три танца? Глядишь, приз заработаем!
Почему слабо?
В танцевальной импровизации Маша превзошла себя. Игорю пришлось от нее не отставать. Все смотрели на них. Ольга сначала с удовольствием, потом с удивлением. Слава немного понаблюдал за всем этим и ушел в гостиницу.
После конкурсных был объявлен медленный белый танец и Маша снова подкатила к Игорю. Рассерженная Ольга тут же пригласила Бобу. Тот гудел, любезничал, повторял старые шутки — единственный его способ зарабатывать успех. Ольга смеялась — несколько искусственно. Между ней и Бобой было не больше общего, чем между дикой уткой и бегемотом. Игорь краем глаза поглядывал на эту глупую игру и все больше раздражался, забыв, что сам во всем виноват.
Когда после танцев вышли на улицу, он улучил момент и спросил Ольгу:
Переписываться будем?
Совсем ни к чему.
Ну, как знаешь. — И отошел.
Наутро в самолете он постарался сесть подальше от Ольги.


 

Глава десятая

КАПЛЯ КАМЕНЬ ТОЧИТ

Для Игоря все решилось быстро — он получил согласие родителей. За полтора дня они с Костей добыли билеты, набили рюкзаки книгами, среди которых были режиссерские планы «Отелло» и «Юлия Цезаря» , альбомами, всем необходимым и отправились на местном поезде в северном направлении.
Насчет природы Игорь не ошибся. После горного ландшафта скупые краски среднерусского пейзажа волновали душу, наполняли предвкушением будущего. С каждым часом природа за окном становилась суровее.
К вечеру они уже были на месте. Это был действительно хутор. Костин прадед, как и он — Константин Петрович, — был кузнец. Потому и поселился в двух километрах от деревни, на берегу ручья. Огромный, почерневший, но еще крепкий деревянный дом стоял на высоченном косогоре.
Таких домов теперь не строят: с клетью, просторными сенями и двором для скотины — все под одной крышей. Середину избы занимала русская печь с большой лежанкой и широким подом, на котором стояли ряды чугунов. Вся утварь была ручной работы прадеда — кованые ухваты, кочережки, заслонки, ведра, бачок для древесного угля, даже духовой утюг. Колодца не было за ненадобностью: воду брали из ручья, и по вкусу она не уступала ключевой — горной.
Следов от кузни не осталось — только место. И «прадедов камень», с которого старый кузнец набирал воду. Как ни мал был ручей, но все-таки подточил громадный валун, наглядно подтверждая, что «пословица не даром молвится*. Сколько лет или, вернее, веков трудился ручей? Кстати, Костин прадед был кузнец потомственный. Не отсюда ли пошла фамилия — Кузнецовы?..
Елизавета Константиновна встретила ребят приветливо. Старуха была бодрая, скорая, одна управлялась с необъятным огородом, держала корову, овец, кур.
Женатый сын — Костин дядя — жил в ближайшем городке. Не было там только внучат. Видно, по этой причине она и попросила Игоря называть ее просто бабушкой.
Елизавета Константиновна уклонялась от всякой помощи, даже в мужской работе, повторяя: «Сын приедет — все сделает. Вы гуляйте знайте». Однако обмолвилась: «Скоро сенокос, там руки будут нужны, да вы с непривычки попадаете».
Сенокос подоспел быстро. Приехали Костин дядя с женой. Косили исполу — машину совхозу, машину себе. Работа оказалась и радостной и очень трудной; действительно, руки-ноги отваливались. Костя косить умел, а Игорь — нет, и ему не разрешали портить траву. Он с этим смирился, тем более работы — ворошить, сгребать — ему хватало. Поспела земляника, но почти не было времени ее собирать.
Все было прекрасно, кроме воспоминаний о ссоре с Ольгой, такой пустячной и такой досадной. Игорь догадывался, что и ей это портит отдых. И адреса ведь не сказала!
К концу сенокоса, как ни уставали ребята, их с новой силой потянуло к театральным фантазиям.
Ну, что будем сочинять: современную пастораль, картины жизни последних хуторян? — спросил однажды во время полуденного отдыха Игорь.
Ты как хочешь, а я не брошу горскую легенду. Я о ней все время думаю.
Отлично. Только...
Что?
Мы же уехали оттуда!
А это даже лучше. Издали интереснее. Главное, что мы все это видели. А дальше — бреди куда хочешь. Понимаешь, рассказ я бы уже написал. Но пьеса — чертовски трудная штука. Попробуй собери все в один узел!
Расскажи, может, чем помогу.
И они принялись прослеживать еще и еще раз подробности захвата Мергена разбойниками, жизни его в пещере и встречи с красавицей Чечек.
Как только около дома вырос огромный стог — зимнее пропитание корове и овцам — и стало свободнее со временем, Игорь решил — была не была! — написать Ольге на городской адрес, который тоже помнил приблизительно:
Оля! Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Мы тут совсем одичали. Зато сочиняем легенду о горцах. Правда, сочиняет Костя, а я... Помнишь, как в басне Крылова — «... мы пахали»? Здесь можно увидеть и услышать то, чего уже почти нет в мире. Например, на заре пастухи играют на самом настоящем рожке. Сколько этих пастухов, не знаю, я их не видел, но каждый раз такое впечатление, что играет новый. Звук рожка особенный — деревянный, мягкий. Мелодия никогда не повторяется. Завидуешь нам? Будет настроение — черкни. С приветом, Игорь». На конверте пришлось написать: «Улица Яблочкова, дом, где булочная, квартира 3».
Ну ты даешь!
Я ничего не теряю. Не захочет отвечать — притворится, что не получала. А я — что поверил.
Первого августа нагрянул Дима. Игорь и Костя встретили его восторженным воплем:
Вот вам, бабушка, и третий внук!
Мне же веселей! А то потом одной всю зиму зимовать-куковать.
Дима — свежая голова — подсказал кое-что для горской легенды.
Все, братцы, больше вы мне не нужны, — решительно заявил Костя, беря удочки.
Нас списали в утильсырье!
Ухожу в монастырь. Ко мне никому не подсаживаться. Начинаю писать. Занимайтесь вашим «Отелло» или «Юлием Цезарем». Смелее, воины! Вас ждут великие дела!
Но вот пошли теплые дожди. Однажды Елизавета Константиновна пришла из лесу с полной корзиной грибов, почти половина которых были белые, остальные — маслята, рыжики, сыроежки.
Ух ты!!
Первенькие белые — колосовички — до вас были, а это уже вторые. А после вас третьи пойдут. Нынче лето грибное.
За грибами ходили спозаранку, так что занятия передвинули на вечера. Середину дня отдавали хозяйству. Пока жарились грибы, ребята шли в огород за укропом, луком, редькой, молодым чесноком, которые пользовались особенным уважением хозяйки. Готовя обед, она сыпала прибаутками и поговорками:
Чеснок да редька, так и на животе крепко. Чеснок-то, сказывают, толченый, да таракан печеный!
Что ты говоришь, бабушка! — извинялся Костя.
Ничего! — успокаивал его Игорь, и не думая терять аппетита. — Ив говорит: слишком брезгливы только грязнули.
Кто говорит? — заинтересовалась бабушка.
Учительница наша.
Умна, значит. Чистый человек зря нос воротить нипочем не будет.
После обеда парни относили продукты в омшаник — чулан с земляным полом — и прижимали крышки камнями от «мышки-домушки», с которой, презирая все увещевания Елизаветы Константиновны, прекрасно уживался кот Дым.
Затем ставили самовар, пили чай, настоянный на смородиновом листе, и садились за работу. Костя в горенке, куда даже не было проведено электричество, при свете керосиновой лампы переписывал и редактировал сочиненные утром эпизоды. Дима и Игорь в кухне, под стук ходиков, пытались постичь законы сцены.
Начали с «Отелло». Вчитывались в трагедию, просматривали вспомогательные материалы, изучая эпоху и Венецию. Подробно оговаривали предысторию каждой сцены.
Дима делал эскизы декорации, Игорь браковал. Наконец пришли к общему решению и выклеили из картона черновой макет. Вылепили из пластилина человечков: «Это у нас будет Отелло, это — Яго, это — Кассио».
Дальше пробовали искать и зарисовывать мизансцены. Шло туго. Воображение не работало. Хотелось скорее заглянуть в «Режиссерский план» Станиславского, но они хватали друг друга за руки:
Давай сначала убедимся в собственном ничтожестве.
А это не отобьет у нас охоту?
Нет. Мы же учимся! Капля камень точит. Раньше художники ездили в Грецию и Италию копировать древние образцы, а уж потом начинали работать самостоятельно.
Дойдя до середины, ребята не выдержали и все-таки перешли к Станиславскому. Изучив помещенный в книге эскиз декорации художника Головина, Дима воскликнул:
Вот видишь, какой я остолоп!
Мы учимся! — твердо повторил Игорь.
По этому эскизу Дима сделал заново макет и раскрасил его акварелью.
Ну что, идем по Станиславскому? — спросил Игорь.
Нет уж! Давай еще раз попробуем сами, но уже в этой декорации. Хотя бы одну-две картины.
В пространстве, решенном Головиным, иначе фантазировалось, по-другому дышалось. И все-таки друзья чувствовали, что выдумка их выходит довольно плоской.
Теперь ты видишь, что первый остолоп — я, — уныло признался Игорь.
Мы что делаем? — задал наводящий вопрос Дима.
У-чим-ся! — хором скандировали оба.
Давай теперь так, — предложил Игорь. — Проходим сцену по-нашему, потом смотрим, как решал ее Станиславский.
Снова читали каждый кусок, обсуждали, проигрывали в человечках на макете, иногда под музыку по радио. Потом, заглядывая в книгу, проходили на макете с помощью тех же фигурок мизансцены Станиславского, записывали каждый переход, повторяли по нескольку раз наизусть, как будто Константин Сергеевич лично просил их провести репетицию с актерами по восстановлению его «Отелло».
Предварительная работа, когда они пытались «выплыть» по-своему, помогала им проникнуть в материал; в результате удавалось не слепо подражать, а осмысленно прослеживать логику режиссерского рисунка Станиславского.
На «Отелло» ушел весь август, и до «Юлия Цезаря» так и не добрались.
Не будем суетиться! — сказал Дима. — Продолжим дома.
Раз в неделю! — подхватил Игорь. — За учебный год это сколько? Тридцать два вечера по три часа. Уложимся с «Цезарем»?
Должны.
Не пропускать ни одной недели, что бы ни случилось.
По рукам!
Накануне отъезда Костя прочел черновик своей пьесы, которую назвал «Изгой».
Изгой — это что за птица?
Всеми отвергнутый.
Вступительная ремарка воскресила в воображении ребят картины горного аула, хотя, как было задумано тогда на горе, Костя перенес события в далекое прошлое. Старый лудильщик жил среди предметов, сделанных его руками, — домашнюю утварь русской избы Костя преобразил в предметы быта горцев. Герой легенды Мерген молчаливой понятливостью напоминал своего десятилетнего тезку, и вместе с тем, вне сомнения, многие черты были списаны с Паши: робкий, ранимый и в то же время безрассудно дерзкий, когда в него поверят. В героине Чечек узнавалась Геля. Среди разбойников угадывались и Денис, и Боба, и администратор Кутаков, но это были не точно они — всех Костя наделил жестокостью настоящих бандитов. Самую же страшную операцию его воображение произвело над полюбившимся студийцам добродушным шофером Осипычем, сделав из него старого атамана — дряхлого, смешного и в то же время свирепого предводителя банды. Интересно вырисовывался характер упрямого лудильщика, отца Мергена.
Ты с кого его пишешь? — спросил Игорь.
Ни с кого. Живой?
Живой!
Слушающим было лестно узнавать свои подсказки, многие из которых хорошо легли в пьесу. Но — странное дело — от картины к картине становилось не интереснее, а скучнее. Дима этого не пытался скрывать и наконец уснул самым настоящим образом. Костя прекратил читать, поглядел на Диму, спокойно отложил пьесу и вышел во двор.
Игорь тут же разбудил товарища:
Димон, как тебе не стыдно!
Я же не виноват, что он мне колыбельную поет. Так хорошо спится!
Вообще-то точно — скучновато... Иди проси прощения!
Дима послушно отправился за Костей. Игорь растянулся на лавке.
Что же такое? — размышлял он. — Вроде бы интересно, а слушать невозможно. И ведь какие образы... И какая девчонка! Точно — Ангелина... Только с восточными скулами, раскосыми глазами... Как две капли — Ольга! И даже не Ольга, а Тамара из «Демона». «Я пронесу тебя над бездной!» — пел баритон. И действительно, нес Тамару над пропастью. А она была легкой и хрупкой, как Дюймовочка, умещалась у него на ладони. «И будешь ты царицей ми-и-и...» — он легко взял верхнюю ноту и вдруг выронил Тамару!.. Или бросил?! Но мгновенно, в сто раз опережая ско-рость падения, кинулся в штопор, чуть не сгорел в атмосфере, поймал Тамару — Ольгу, вырулил, как дельтаплан, и вдруг захохотал на два голоса. Игорь открыл глаза.
И этого убаюкал! — смеялся Костя. — Пляши!
Чего мне плясать, я не сплю.
А я говорю — пляши. Ладно! — он положил на грудь Игорю конверт.
Ты... не обиделся? — спросил Игорь, схватив конверт.
Чего обижаться! — бодрился Костя. — Правильно Ив говорит: все обиды — мещанство. Читай, потом поговорим.
Игорь убежал на чердак.
«Игорь! Письмо твое «на деревню дедушке» дошло
до меня, но почти через две недели, не знаю, успеешь ли получить ответ. Мы — брат, его жена Вика и я — в Крыму. Живем в палатке, в безлюдном месте. Они совершают прогулки в горы, я — за сторожа. Тихо плещут волны. Пишу, читаю. Захватила с собой Жихарева, «Записки старого театрала», и Дорошевича, хочу овладеть искусством очерка. Пока удается плохо. И еще: здесь в библиотеке взяла «Стихотворения в прозе» Тургенева и «Листья травы» Уитмена. Пытаюсь упражняться и в жанре поэтической прозы. Выходит жалкое подражание, но все равно учусь. Пишу в основ-ном о море. Насчет пастушьего рожка, конечно, завидую. Ладно, Игорек! Привет ребятам. Ольга».
Игорь был очень рад, что никаких обид. Письмо, конечно, суховато. Что ж! Женская гордость — дело известное... Последнее «Игорек», однако, обещало потепление.
На день позже — и письмо бы его не застало!
Когда собрались делать прощальную грибную жареху, Костя хотел пустить пьесу на растопку, но Игорь остановил его:
Не горячись. Давай лучше разберемся. Первый блин комом.
Почему обязательно комом?
Потому что всем нам еще учиться надо. Знал бы ты, сколько мы таких блинов напекли!
Не получилось-то почему? Можете вы объяснить?
Если без обид, — решительно сказал Дима, — это не пьеса. Это повесть в разговорах.
Не в конфликтах ты решаешь все, а в беседах, — согласился Игорь. — Как говорит Челищев, на сцене всегда должны быть скрещены шпаги, а то получается вата. Да не вешай ты нос! Из этого сделаешь то, что надо, когда овладеешь секретом. Я недавно читал: ведь Лермонтов поначалу писал слабые пьесы, пока не создал «Маскарад»! И над ним работал два года.
Ему тогда было двадцать два или даже двадцать один, — заметил Дима.
Вот видишь! Значит, у тебя до твоего «Маскарада» еще пять лет! Капля камень точит!
Игорь с благодарностью будет вспоминать этот месяц, считая его началом своего режиссерского образования. И не только потому, что подробно изучил «Режиссерский план «Отелло». Уже в то время он начал догадываться, что настоящий режиссер должен не просто много знать, а как бы уметь проживать несколько жизней сразу. Ведь как иначе прорваться, например, в мир венецианского мавра, созданного воображением английского драматурга, творившего в шестнадцатом веке? Только ли много читать? Но ведь сколько хочешь режиссеров, штудирующих перед началом ра-боты десятки книг, но создающих произведения, которым не веришь.
Уже тогда Игорь понял, что нет другого пути, как воспитать в себе особое внимание ко всему, что тебя окружает, ко всему, что составляет твое — и не твое — повседневье.
Позже он встретил высказывание Марины Цветаевой о том, что проблемы быта в искусстве нет, что все, что наполняется для тебя смыслом и поэзией, — уже не быт; бытом же остается лишь опостылевшее.
И этот его глубокий, неторопливый опыт начался тогда — в августе, на пороге десятого класса. Спустя годы и хутор, и его самобытная обитательница, и тихо поющий вечерами самовар, и шуршание мыши за перегородкой, и запах нагретой солнцем земляники, и вкус студеной ключевой воды — все это оживет в нем, когда он будет ставить и мрачную «Власть тьмы», и светлую «Снегурочку».
Уезжали ребята тридцатого августа на рассвете. Елизавета Константиновна проводила их до дороги. Ходу до станции было полтора часа. В рюкзаках они несли свои первые профессиональные «блины», чеснок, сушеные грибы и соленые — ведро на всех.
И чем дальше они уходили от хутора, тем труднее было различить последние звуки вольной импровизации пастушьего рожка.


 

Глава одиннадцатая

«А ГОРЫ ВСЕ КРУЧЕ...»

Первое занятие последнего учебного года было назначено на воскресенье.
Когда затихли шумные приветствия, Кольцова заняла свое место у стола, ребята — у стульев, установленных полукругом.
Ирина Валентиновна села, все последовали ее примеру. Ждали, что она скажет, но она молчала.
Вдруг поднялся Слава и вышел на игровую площадку; Ирина Валентиновна пересела на его место. Никто не понимал, что происходит.
Слава повернулся полупрофилем, внимательно посмотрел в окно, куда-то вверх, вдаль. Затем стал на месте перебирать ногами. Шаг его постепенно становился увереннее, потом тяжелее, как у человека, идущего в гору. Ольге вспомнились стихи Чуковского:

«А горы все выше,
А горы все круче,
А горы уходят под самые тучи».

Слава проходил над пропастью по горному карнизу и вот уже, вбивая опоры и подтягиваясь на них, карабкался по отвесной стене. Вот он перебросил лонжу на соседнюю скалу и с ее помощью перелетел через бездну. Он взбирался все выше, цепляясь за уступы. Вот сорвался, всем телом грохнулся о скалу и на мгновение потерял сознание, но уцелел, повиснув на лонже. Едва придя в себя, сгруппировался, из последних сил подтянулся и — сорвал цветок. С тревогой и надеждой он бросил его в публику — ребятам; некоторые даже сделали инстинктивное движение — поймать.
Все, включая Кольцову, зааплодировали.
Ирина Валентиновна снова заняла место за столиком.
Ну вот, Слава за меня почти все сказал. Да, мы выходим на финишную прямую. И мне хотелось бы знать, как на сегодня обстоит дело с вашими планами. Если, конечно, не секрет.
Ребята высказывались, как сидели, по кругу.
Виктор: Театральный. Экономический факультет.
Таня: Хочу попробовать на актерский.
Боба: Актерский.
Денис: Актерский, наверно.
Надя: Еще не знаю.
Паша: Я тоже не знаю... Читать мне хочется...
Инга: Актерский.
Слава: Актерский.
Лера: Может, на электротехнический, в театральное училище.
Геля: А я буду художником по костюму.
Люба: А я думаю. И на актерский хочется, и грим мне нравится...
Нина: Не знаю, бутафорский — есть такой факультет?
Маша: Актерский.
Ваня: Скорее всего, постановочный.
Дима: Тоже постановочный, со специализацией художника. Или в Художественный институт на театрально-декорационный.
Игорь: Режиссерский.
Костя: Я разрываюсь пока. И в море меня тянет по-прежнему и в Литературный. Не знаю.
Ольга твердо сказала: «Актерский».
Половина актеров! — отметил Денис. — Ирина Валентиновна, давайте поговорим сегодня о вступительных экзаменах!
Все получили условия поступления?
Я писала в два института, еще весной, — пожаловалась Таня. — До сих пор ни звука.
И мне не ответили, — поддержала Люба.
А мне ответили только во второй раз, — сказал Виктор.
Так ты небось ноту протеста послал, — догадался Костя.
Вроде того. Я написал очень вежливо: «Сообщите, пожалуйста, в каком институте отвечают на письма?» И конверт вложил со своим адресом.
Я и раньше слышала, — вмешалась Кольцова, — что институты не аккуратно отвечают на запросы поступающих. Субъективно у них есть объяснения: приходит до тридцати писем в день, нет специального человека и т. д. Объективно же, конечно, этому оправдания нет. Но в таких случаях что толку предаваться обидам, негодованию? Не лучше ли добиваться своего? И то, что Виктор вложил конверт...
Не у всякого же такая административная голова! — вздохнула Маша.
Конечно. Но призвание предполагает настойчивость.
А правда, что поступающим общежития не дают? — поинтересовалась Таня.
В условиях так и написано, — подтвердил Виктор.
У меня в Москве ни одной души.
И у меня, как сказано в пьесе Вампилова, «ни родных, ни милиции», — отозвался Боба.
Ты парень, можешь и на вокзале.
Конечно, что со мной сделается! Мне вот один друг рассказывал. Приехал. Ночь на вокзале. Спать не разрешают — пытка такая особая. Наутро первый тур. Прошел. Еще две ночи так. На втором туре, пока ждал, — уснул. Мастер курса спрашивает: «Что-то у вас вид встрепанный. Вы часом не после застолья?» Он обиделся: «Прямо от цыган, с Казанского вокзала!» Прошел. Еще три ночи такой жизни — и обессилел. На третий тур и не явился, домой уехал.
Значит, не так хотел поступить... обошелся, — отрезал Слава.
Я бы тоже не вынес, — возразил Паша.
Если откровенно, — вдруг заявил Слава, — я был в Москве. И даже читал перед комиссией.
Как?! Когда?! Расскажи!
Да вот этим летом. Ехал отдыхать через Москву, как раз начало июля. Дай, думаю, кину пробный шар. Отметил в билете остановку, вещи — в камеру хранения. В одну гостиницу, в другую — бесполезно. «Поезжайте на ВДНХ, там много гостиниц». На одну ночь пустили. Наутро: «Выметайтесь, у нас заезд». Я — в институты. В двух прошел первый тур. Потом — на электричку, за город — по частным домам искать ночлег. Часа четыре ходил. Уж почти падаю, и тут старушка одна у колонки сжалилась. Следующий день был пустой. Ходил по лесу, отрывки повторял. Назавтра — опять в двух институтах сразу. В одном срезали, в другом пропустили на третий тур. А к третьему нужны документы, я и уехал.
Молоток! — восхищенно одобрил Денис.
Выходит, можно поступать в несколько институтов сразу? И документов не надо?
Сначала только паспорт покажи, и все. А к третьему туру — выбирай. И то, если в одном срезался, можно забрать документы и в другой.
Правильно сделал, что попробовал свои силы, — одобрила Кольцова. — Как в спорте! Заметьте, многие едут на соревнования без расчета победить. Хотят для начала примериться к условиям, проверить себя. Чтобы в следующий раз быть готовым к сражению.
А все-таки, как быть, — робко начала Таня, — если ты не совсем уверен?
Не уверен — не обгоняй! — прогудел Боба.
Нет, я серьезно. Иногда мне кажется, что без театра я не смогу, умру. А иногда...
Иногда?
...Что в чужие сани сесть хочу.
Вот моя мама, — включилась Люба, — говорит: окончи серьезный институт, а потом — пожалуйста.
Выходит, театральный — несерьезный? — возразила Маша.
Правильно твоя мама говорит, — перебил Машу Костя. — Станешь зрелым человеком, тогда и решай. Вот я и думаю — скорее в мореходку.
Поздно будет, — не согласилась Ольга.
Нет, в самый раз.
Тебе, может и в самый раз, а нам будет поздно! — поддержал Ольгу Паша.
Чего вы боитесь жизнь повидать? Ирина Валентиновна!
Скажите, если кто-то хочет сделать научное открытие и ему, как вам, шестнадцать лет — у него есть время?
Вы нас учите времени не терять, — отозвался Ваня. — Но, конечно, у него есть запас. Открытие можно сделать и в тридцать и в сорок. А то и в пятьдесят.
А если он мечтает стать фигуристом?
Тогда все, поезд ушел. Кто же начинает кататься в шестнадцать?! — уверенно сказала Геля.
В том-то и дело! Косте идти прямо в литинститут, значит, стать не писателем, а школяром от литературы. На сцену же, как в спорт, легко опоздать. Недаром в старину учили актерскому искусству, как балету, с детства. Великая актриса Федотова вспоминает, как Щепкин обучал ее и других учеников... с десяти лет! И сейчас общество, к счастью, к этому возвращается. Создаются театральные классы... Теперь представьте себе: девушка, желая угодить родителям, поступает в какой-то нелюбимый для нее институт. Пять лет учебы и три года работы по распределению. Потом театральный. Кому нужна начинающая актриса тридцати лет! Вот почему, за редкими исключениями (на которые вряд ли стоит рассчитывать), в театральные вузы и училища стараются брать молодых людей до двадцати трех, девушек — не старше девятнадцати—двадцати.
А можно так рассуждать: была не была — по- пробуюсь! А вдруг? — спросил Денис.
Как ни странно — можно! — живо откликнулась Кольцова. — Жизнь иногда подсказывает нам неожиданные, экстравагантные повороты, в которых мы находим свою судьбу. Чаще, однако, это «а вдруг» помогает нам избавиться от червя сомнения, чтобы не мучиться потом: «Почему не попробовался?! Не хватило смелости!» Мне самой, правда, такое несвойственно. Я прихожу к жизненным решениям постепенно, нелегко и если меняю их, то тоже без поспешности.
А правда, — поинтересовалась Инга, — что на одном из туров могут сказать: «Смените репертуар»?
Я сам слышал, одной девочке сказали: «Замените басню», — подтвердил Слава.
Как же можно за два дня приготовить басню? — недоумевал Паша.
Хочешь, я тебе за пять минут выучу! — похвастал Боба.
Выучить — одно, а приготовить...
Поддержу Пашу, — твердо сказала Кольцова. — Откровенно говоря, я не понимаю педагогов, когда они за день-два рекомендуют поступающим сменить репертуар. Другое дело — поинтересоваться, нет ли у поступающего в запасе еще чего-то.
А как все-таки лучше, — опять спросила Таня, — ехать поступать в Москву, в Ленинград или у нас в городе?
Конечно, в областном центре поступить легче, чем в столице. Но если в вас есть азарт сразиться с самыми сильными соперниками — дерзайте!
Ирина Валентиновна, — спросил Паша, — а вот в условиях поступления сказано, что кроме чтения басни, прозы и стихов есть еще и профессиональные экзамены: слух и ритм, этюды, коллоквиум. Что это такое? Вот я, например, не танцую и не пою. Значит, моя карта бита?
Ты поступаешь не в ансамбль песни и пляски, а на драматический факультет. Конечно, мы живем в век синтеза искусств. Да и во все времена уметь элементарно спеть или станцевать считалось актерской обязанностью. В отдельных случаях в институты принимают ребят, не танцующих и не поющих. И то, знаете — почему? Эти способности, как правило, развиваются. Так не лучше ли развить их заранее? Если вас угнетает комплекс плохо танцующего человека, не теряя ни часа, запишитесь в хореографический кружок. Занятие балетным станком даст вам выправку, пластическую грамотность, уверенность в себе — не только для сцены. Найдите учителя пения и разучите с ним две-три песни. Что же касается этюдов и коллоквиума, то напоминаю наш разговор о свободе мышц, о преодолении в себе внешних и внутренних «зажимов». Сохраняйте свободу, достоинство, скромность, тогда и не испугаетесь ни неожиданно предложенного этюда, ни какой-нибудь «провокации» с целью проверить вашу реакцию, ни любого вопроса на коллоквиуме; не растеряетесь, если вас попросят спеть или сплясать перед целой комиссией.
Когда Ольга сказала: «Актерский», лишь Ирина Валентиновна и Игорь услышали за этой твердостью скрытую тревогу. И даже вызов. Ольга не хотела мириться с неверием Кольцовой в нее как в будущую актрису.
Игоря этот вопрос тоже беспокоил. Еще в поездке он пытался заговорить об этом с Ириной Валентиновной, и каждый раз она отвечала неопределенно: «У Ольги явные литературные способности». Сам он не был готов для откровенного разговора на эту тему. А Ольга, как нарочно, допытывалась:
Но ты-то веришь в меня?
Конечно. В любом случае я в тебя верю.
В каком — любом?
Он понимал, что самым желанным для Ольги было бы, чтобы он, в противовес другим, уверял ее, что все не правы и ей надо идти только на актерский. Но притворяться Игорь был не способен. Ольга постепенно и допытываться перестала.
Из дневника Ольги:
«26 сентября, четверг.
Литературная работа, конечно, очень интересна. Но не мне. Вернее, не так: и мне, но... Почему все будто вступили против меня в сговор? Я им еще докажу...».
Ольга знала уже, что «худший вид обмана — дурачить самого себя». Она смутно сознавала, что упрямство, желание доказать, что права она, а не все, двигали ею в большой степени. Но если бы только это, она бы победила себя!..
«4 декабря, воскресенье.
Сегодня под утро мне снилось, что я веду машину. Мчусь с большой скоростью по дороге, а впереди поворот. Вот он! Светофор-мигалка. Торможу, не зная, куда повернуть. Светофор превращается в придорожный камень, на котором написано: «Направо пойдешь — коня потеряешь, налево — потеряешь себя». И я уже не на автомобиле — верхом на коне. Мне жалко его — он топчется на месте, потому что я не решаюсь повернуть. А мигалка мигает все быстрее, мимо снуют машины — вот-вот собьют...
Что же мне делать?!
февраля, вторник.
Хорошо, что все перестали приставать ко мне. Мама лишних вопросов не задает. И Игорь тоже. Ив тем более. Так лучше, а то бы советами меня окончательно заморочили. Но надо решать. В какое бы окошко заглянуть, увидеть две своих судьбы: я — актриса и я — театровед? Ведь это, наверно, были бы два разных человека, два лица.
Что я читаю на одном? Боль. Почему боль? Потому что обижают. Кто? Те, у кого бесспорные данные. И диапазон шире. Меня все обходят на поворотах, и я замыкаюсь.
Игорь мне рассказывал про черного цыпленка — самого слабого в выводке, который потерял интерес к жизни. Со мной, конечно, такого не случится, но я стану еще более скрытной, буду изо всех сил делать вид, что нисколько не обижена жизнью... И может быть, однажды скажу: а ведь я была достойна лучшей судьбы! И кто же я буду тогда? Неудачник? Нет, это слово никак ко мне не подходит. В чем-нибудь найду себя. Ив говорит, редко случается, чтобы человек остался вещью в себе, если он чего-нибудь стоит.
3 марта, понедельник.
Что же получается?
Может, я себе просто внушила, что на сцене меня ждет несчастливая судьба? Может, все будет наоборот?
Сказку, конечно, придумать легко. Я и жила сказкой — с пятого класса. А теперь сказки кончились...
Не думаю, что мой душевный мир беднее, чем Машин. Ну, предположим, приходим мы с ней в один театр. Будто опять заглядываю в то же окошко...
К тому же страшно хочется еще раз напечататься. О чем бы написать? Нет, сейчас некогда. Надо готовиться к выпускным экзаменам.
Все равно пойду на актерский!»
Из девочек Ольга все больше сближалась с Гелей и была счастлива, что у нее наконец появилась настоящая подруга. Ее в Геле привлекало многое, и прежде всего искренность и умение не бросаться в глаза. В этом смысле она нередко сравнивала Гелю с Ириной Валентиновной. Геля никогда ничем не хвасталась. Она хорошо рисовала, танцевала, играла на рояле.
Когда Ольга стала бывать у Гели дома, она убедилась, что с матерью у нее отношения близкие, доверительные. И полное взаимопонимание во всем, почти во всем...
По образованию актриса, мать Гели работала редактором на телевидении. Была на своем месте. Но не- сбывшаяся актерская судьба болела. И она надеялась увидеть ее воплощение в дочери, в которой, казалось, было для этого все. Все, кроме одного.
В студию Геля пришла одна из первых. Но вскоре поняла, что у нее нет того подлинного стремления стать актрисой, о котором еще на самых первых занятиях говорила Кольцова: «По существу, в искусстве все со страстного желания начинается и им же заканчивается; стремление — это энергия искусства, и без него самый лучший механизм на любых дорогих камнях никогда не придет в действие».
Отец был проректором недавно открывшегося в городе Института искусств. К вопросу о Гелином будущем он относился более спокойно, не теряя чувства юмора.
Подготовишься по-человечески — поступишь, — говорил он за обедом. — Факт твоего поступления не испортит мою биографию. Но и не украсит ее.
Ну как ты говоришь с дочерью! — возмущалась мать.
А Геля молчала.
Понимаешь, — сказала она однажды Ольге, — мама спрограммировала мое будущее. Мне не хочется делать ей больно. Но как быть, если от ее разговоров только неприятно становится. Ну проложили они мне дорожку, а зачем? Жить-то мне... Скорее всего, буду художником по костюму.
А поступать собираешься в Москве?
Не знаю еще. Но, скорее всего, пойду в Суриковский на театрально-декорационный, а специализироваться буду по костюму. И чтобы никаких нянек...
Из дневника Ольги.
«17 марта, понедельник.
Сегодня спросила у Киры Иннокентьевны: «Трудно поступить на театроведческий?» Она говорит: «Очень». Я: «А как же поступают?» Она: «Кто как, многие — не сразу». Не сразу...»
В начале апреля Ольга наконец объявила свое решение:
ГИТИС, театроведческий.
И только Ирина Валентиновна да Игорь догадывались, чего это ей стоило.
К этому времени большинство студийцев уже окончательно определились в своем выборе.
После одного из симфонических концертов Игорь спросил:
А дирижер должен уметь играть на каком-нибудь инструменте?
Желательно даже на нескольких. Так же как и режиссер обязан знать технологию актерской работы во всех ее гранях.
А кем труднее быть — режиссером или дирижером?
Дирижером! — предположила Маша.
А по-моему, режиссером, — возразил Костя. — Ведь дирижер управляет только звуками, а режиссер еще и тем, что видит глаз.
Ты прав, что у дирижера только звуковой ряд воздействия, а у режиссера и зрительный и звуковой. Иначе говоря, дирижер творит только во времени, режиссер и во времени и в пространстве. Сравнивать их сложно еще и потому, что режиссер — профессия, скорее, авторская: он решает и выстраивает спектакль и отходит в сторону, уступая место актерам. Дирижер же — также и исполнительская: он сам выступает перед публикой, исполняя с оркестром произведение... Однако я думаю, что обе эти специальности относятся к самым трудным в искусстве мужским профессиям.
Ирина Валентиновна! — бросилась в бой Инга. — Вы так часто говорите: мужская профессия или, наоборот, чисто женская. А я не понимаю. Мы много слышим о том, что это предрассудок, что все профессии — и мужские и женские одинаковы! Или вы это отрицаете?
Не отрицаю. Я сама женщина, и вековечное предубеждение, что мы способны только к немногим видам деятельности, поддерживать не буду. Но... скажи, Инга, ты бы решилась для себя выбрать мужскую специальность?
Конечно! В детстве я мечтала стать укротителем тигров.
Станешь еще! — съязвил Денис.
Кольцова метнула на него гневный взгляд:
Напоминаю еще раз: забудьте личные выпады! На всю жизнь.
Извини, Инга!
Инга завела интересный разговор. Я противница какой-либо дискриминации, но также и не сторонница уравниловки между людьми. Иначе говоря, я не понимаю споров о том, кто в принципе лучше, полноценнее — мужчина или женщина. Это такой же бессмысленный, обывательский разговор, как о том, кто ценнее — ученый или художник. Но это не значит, что между художником и ученым можно поставить знак равенства. Точно так же и между мужчиной и женщиной. Считаете ли вы, например, нормой семью, где жена — шофер, муж — воспитатель в детском саду?
Этого просто не может быть! — воскликнула Нина.
Может. Больше того — мне известна такая семья! Но при этом я знаю точно, что этот случай — исключение. Так у каждого сложилась жизнь.
Ну, в физической работе, конечно.
Дело не только в этом. Однако надо отличать предрассудки прошлого от того, что диктует человеческая природа. Трехлетняя девочка нянчит куклу, готовит ей обед. Естественное призвание женщины — материнство и домашний очаг. Кто будет с этим спорить? Но одни из этого делают вывод, что «бабья дорога — от печи до порога», другие мыслят шире — природа диктует женщине определенный круг деятельности, где она сильнее мужчины. Это все, что связано с дошкольным воспитанием, уходом за больными и такими профессиями, как кружевница, прядильщица. К женским профессиям относится, например, и машинистка, стенографистка. И не потому, что это физически легко, а потому, что природа женского внимания и терпения оказывается здесь решающей.
Маленький мальчик играет в войну, строит корабли, крепости. В природе мужской деятельности строительные и военные профессии. В трудную минуту мужчина готов защитить женщину, потому что он сильнее, женщина — утешить, умиротворить, потому что у нее материнское сердце.
Значит, по-вашему, и мужчине и женщине «на роду написано», чем заниматься? — перебила опять Инга.
Нет, не значит. Существуют исключения. Внимательно относиться к ним — это и значит не допускать узости взгляда. В историю вошла Жанна д’Арк, ставшая полководцем. В Отечественной войне прославился легендарный женский авиаполк во главе с Мариной Расковой. Я могла бы привести столь же яркие примеры, когда мужчины оказывались сильны в женских профессиях. Но повторяю, это все особые случаи.
Зачем я завела этот разговор?
Дело в том, что и в театре существует деление на профессии в основном мужские и преимущественно женские. Так же как и смешанные. Если хотите, назову вам некоторые из них.
Актер, вы знаете, профессия мужская и женская. И то не исторически. Не только в древнем, античном театре, но и во времена Шекспира — в XVI веке — все роли на сцене играли мужчины.
Но это же некрасиво! — сказал Слава.
Отвратительно! — поддержала Геля.
Вот видите, как изменилось за четыре столетия эстетическое восприятие мужского и женского начала в искусстве актера.
Режиссер — самый, пожалуй, яркий пример мужской профессии. То же я бы сказала о драматургии. В этих видах творчества важны не только эмоции, темперамент, интуиция, но и способность к конструированию, инженерная логика.
Значит, если я решу стать великим режиссером или драматургом, я заведомо обречена? — спросила Инга.
Любой, кто заранее решил стать великим, обречен. Потому что искусство, как и наука, требуют скромности и суровости по отношению к себе. И не допускают «мании величия». Но это другой разговор.
А разве мало женщин-драматургов? Да и писателей тоже.
А режиссеров! Некоторые театрами руководят.
И даже государствами!
Да, вы правы, девочки. Но каждая, кто стала настоящим режиссером, писателем, драматургом, как и инженером-строителем или политическим деятелем, воспитала в себе определенные мужские качества. Вы можете овладеть любой из этих профессий. Но чтобы не ошибиться, нужно прежде всего четко знать, что в вашем характере есть эти свойства и вас не остановят трудности, которые прибавляются ко всякой борьбе за призвание.
Директор и администратор в театре тоже специальности в принципе мужские. Замдиректора — еще более мужская, как и заведующий постановочной частью. Потому что это организаторы всех производственных процессов. Что касается художника-постановщика, то в конструировании сценического пространства обязательно должна присутствовать мужская логика. Среди же художников по костюму мы преимущественно встречаем женщин. Хотя костюм тоже конструируется, но природное чувство изящного позволяет им полнее, в сравнении с мужчинами, выразить себя.
Грим — и мужская и женская профессия, художник-исполнитель тоже и мужская и женская; бутафор и реквизитор — скорее, женские, так как они требуют чисто женской тщательности и аккуратности.
А литературная часть?
В крупных театрах литературными отделами обычно руководят мужчины. Но редкая литчасть обходится без специалистов-женщин, с их тактом, терпением, деликатностью. То же и в редакторской работе.
А в электроцехе? — спросила Лера.
Тут в основном мужские специальности: художник по свету, завэлектроцехом, осветитель-рабочий. Но есть, на мой взгляд, одна из самых трудных и интересных, в которой преуспевают мужчины с особым художественным чутьем, но еще чаще, пожалуй, женщины. Это ведущий осветитель-регуляторщик. Работа эта требует умения четко аккомпанировать актеру, тонко угадывать нюансы и переходы.
За время нашего общения я хотела бы убедить вас, что я мужественная женщина. Но я не Жанна д’Арк. И призываю всех вас, девочки, без глубокой убежденности не записывать себя в полководцы. Потому что, за редкими исключениями, мы можем в женских профессиях принести гораздо больше пользы людям и радости себе, так же как мужчины — в мужских.


 

Глава двенадцатая

ЗЕРКАЛО

Подготовка тех, кто собирался на актерский факультет, шла полным ходом. Кольцова отказалась, как она выразилась, натаскивать учеников. Иногда по просьбе ребят она все же прослушивала их репертуар, давала консультации. То и дело у них возникали самые неожиданные разговоры на профессиональные темы.
Случалось ли так: вас уговаривали сделать что- то, что само по себе разумно и не так уж трудно, но чем больше убеждали, тем сильнее в вас зрело желание отказаться? И наоборот, кому-то удавалось быстро уговорить вас на то, что вам, если вдуматься, вовсе не нужно, обременительно. Если да, то от чего это зависит? — начала как-то одну из таких бесед Кольцова.
Смотря кто убеждает!
Доводилось ли вам слышать одну и ту же анекдотическую историю от двух разных людей, но в одном случае она казалась очень смешной, в другом — скучной?
Конечно! Смотря кто рассказывает!
Наблюдали ли вы иногда такое явление: красивое лицо представляется вдруг безобразным, а лицо неправильное кажется красивым?
Очень часто.
А это отчего происходит?
Наверно, от того, что это лицо выражает. Какую суть, — сказал Игорь.
Да, самое прелестное от природы лицо становится отталкивающим, как только сквозь его черты мы разглядим недоброту, ограниченность, неискренность. И наоборот, когда лицо формально некрасивое светится добротой, одухотворенностью, оно не может не казаться прекрасным.
Итак, в первом примере (с уговорами) роль сыграла убедительность собеседника, во втором — заразительность рассказчика, в третьем — обаяние личности, то есть человеческие дарования.
Значит, нельзя воспитать в себе убедительность? — спросил Виктор.
Скажи, пожалуйста, — ответила вопросом Ирина Валентиновна, — когда ты пробивал наши гастроли, как тебе это удавалось?
Сам не знаю. Говорил «надо», и все почему-то верили.
А у меня — все наоборот, — признался Боба, — я уверяю: «Поймите, надо!», а мне: «Уходи, чтоб мы тебя больше не видели!»
Обаятельное признание! — добродушно отметила Ольга.
Молодец! — поддержала Таня.
А что! — продолжал польщенный Боба. — Я рассказываю как есть. Я пытался, как Витька, а мне не верят, кулаком себя в грудь — не верят, рыдаю — не верят!...
Перестань, хватит! — сказала Геля.
А что! — вмешался Денис. — Точно так и было. Раз мы вместе приходим в филармонию. Бобу Витька взял для внушительности: «Ты, говорит, нужен мне как контрабас. Дам знак — вступай, говори «бу-бу», больше от тебя ничего не требуется. Входим. Мы что — мелюзга, а Боба — готовый администратор. Там все такие. Пока, конечно, рот не раскроет. «Вам что, товарищи?» — «Да вот, на гастроли хотим». «А кто вы?» — «Школьники». «Ах, школьники?! Вот и идите в свою школу!» И тут вступает первая скрипка — Виктор, значит. Молча подходит, садится против начальства. Оно делает вид, что не замечает. Потом начинает нервничать. Наконец: «Говорите». А Витька молчит. Начальство откладывает бумаги. И Витя заводит свои «во-первых, во-вторых, тем более, учитывая, не говоря уж...». Начальство начинает оправдываться. Витька переходит в наступление и вижу — не спешит, хочет морально задавить, чтобы оно не сделало прыжок...
Ну, вот вам и пример, — сказала Ирина Валентиновна. — То, что рассказывал Денис, было для вас ново?
Нет, сто раз слышали!
Однако слушали. Потому что у Дениса есть дар рассказчика и необходимая для этого заразительность. То, о чем он рассказывал — о воздействии Вити на администратора, — пример убедительности. Искреннее признание Бобы в его неумелости, как заметила Оля, было обаятельным. Но скажите: что вызвало замечание Гели после того, как Боба продолжил?
Стало почему-то неприятно его слушать, — заметила Лера.
Потому что он «дал педаль», — поддержала Люба.
Кокетничать он стал — вот что! — беспощаднее всех определила Маша.
Да что вы на меня напали! — не понимал Боба. — И не думал...
Кокетничал, кокетничал! Похвалили — и обрадовался! — настаивали девочки.
Итак: собранность, внимание, память, воображение — все эти качества развиваются упражнениями, тренировкой. Что же касается убедительности, заразительности и обаяния — эти три дара родственны между собой. С ними надо родиться.
Значит, и говорить не о чем? — удрученно спросил Боба.
Есть один волшебный глагол, который в некоторой степени может помочь делу.
Какой, какой?
Кольцова не торопилась с ответом. Паузой воспользовался Дима:
Я вот замечал, когда после матча команды приветствуют друг друга... те, кто выиграл — обаятельны, а проигравшие — наоборот.
Выходит, победивший всегда красив, а проигравший — жалок?
Если хочешь, да! В жизни надо побеждать!
Ясно, сильный обаятельней слабого. В силе красота! — поддержала Маша.
Значит, наше обаяние — по количеству выигранных очков?
А что?
Получается, когда приговоренного ведут на казнь, палач обаятелен, а жертва — нет?!
Спор зашел в тупик.
Я думаю, в этом стоит разобраться, — включилась Ирина Валентиновна. — Возьмем Димину модель: победитель и побежденный на спортивной площадке. Представим себе спортсмена, который побеждает каждый раз. При этом нарочно выбирает для себя слабых противников, чтобы силы были заведомо неравны. Мало того, он знает, что во время победного марша он необыкновенно красив, величествен. Что с ним происходит?
Наверно, то же, что и с Бобой, когда ему сказали, что он обаятелен, — предположила Геля.
Обратите внимание, что это случается не раз, не два, а постоянно. Он становится...
...Пошлым! — нашла определение Ольга.
Согласна. А что такое — пошлость?
Что-то застойное... Как вода в нечищеном колодце, — искал ответ Костя.
Неплохое образное сравнение...
А откуда это слово взялось?
В старину пошлой называлась давно исхоженная, сильно истоптанная дорога. В искусстве одни ищут непроторенных путей, открывают новые земли. Другие осмысляют их завоевания. Третьи идут торной дорогой, перепевая на разные лады своих предшественников.
Бывает, что художник в начале пути делает рывок, начинает отважно прорубать свою просеку, а потом сворачивает на торную — пошлую — дорогу. Например, актер создает один удачный образ, затем начинает от роли к роли повторять себя. А то и в одной роли из спектакля в спектакль преподносит зрителю те же самые сценические краски, приспособления. И зритель, восхищенный работой актера на премьере, посмотрев спектакль через год, удивляется, как опошлился образ!
Подобное случается и с режиссером, сценографом, драматургом, критиком, едва к ним приходят самодовольство, леность мысли.
Но мы говорили об обаянии. Надо знать, что оно немедленно улетучивается, как только человек сосредоточивается на нем. И если кто-то из вас достигнет славы или хотя бы популярности у публики, помните, что не выдержать это испытание — значит допустить в себя пошлость. А это одна из худших бед, какая может случиться с человеком искусства. Вот вам завет Шекспира:
«Разумный муж хранит и чистит славу Как панцирь, а не то она ржавеет».
Ирина Валентиновна! А как же спор Димы и Ольги насчет силы и слабости? — напомнил Паша.
Мне кажется, оба правы, — взял слово Игорь.
Как так?
Очень просто. Конечно, сильный обаятельнее слабого. Всякий настоящий герой — прежде всего какой? Сильный! Но это не надо понимать слишком прямо. Вот в примере со спортсменом, который побеждает напоказ. Да разве он сильный? По-моему, наоборот. Ведь он не смог подняться над своей слабостью к успеху. Незаконно, нечестно победивший — не обаятелен. Расправа — не победа, и палач в Олином примере — не победитель, хоть он и сильнее. Он не только не обаятелен, но всегда отвратителен. По закону «лежачего не бьют»: милость к побежденному признак силы и — обаяния. Проигравший, но не сдавшийся, не сломленный в наших глазах может быть обаятельней любого победителя.
Вот сейчас уже разговор пошел серьезный, — отметила Кольцова. — Да, если говорить о силе, то обаяние не в «победоносности», а в человеческом достоинстве, благородстве, искренности...
Вы обещали назвать нам какой-то таинственный глагол!
Глагол этот — раскрыть. Если нельзя благоприобрести, воспитать, даже развить, то можно достать, освободить то, что в вас дремлет. И тут я могу всех утешить. Людей, начисто лишенных обаяния, нет. Только у одних оно загнано так глубоко, что его .очень трудно вытащить наружу, у других, напротив,, оно выпячено и убито излишней любовью к себе.
Ирина Валентиновна, — вспомнил Денис, — вы как-то говорили нам, что жизненное и сценическое обаяние — не одно и то же. В чем разница?
Ты сегодня довольно ярко изобразил нам сценку в филармонии. Теперь представь себе, что, едва ты начал рассказывать, стали прибывать люди. И их уже пятьдесят, сто, тысяча...
Ого!
Легче было бы рассказывать или труднее?
Не знаю, надо проверить.
Вот! Казалось бы, конечно, с десятью собеседниками разговаривать в десять раз труднее, чем с одним, с тысячью — в тысячу. На самом же деле — для кого как. Я знаю людей, которые на сцене прекрасно держат внимание слушателей, то смешат, то завораживают, а в компании, за столом скучны. Определить, есть ли у вас сценическое обаяние, можно только из зрительного зала. Чтобы раскрыть его в себе, необходимо уметь раскрепощать себя, сбрасывать мышечные зажимы. Затем — всегда оставаться самим собой. Поведение человека в обществе, так же как и на сцене, должно быть продуманным, но не запрограммированным. Всякая заданность в жестах, все лишенное непосредственности убивает обаяние человека (как и артиста на подмостках). И, наконец, человек не должен быть влюблен в самого себя. Едва он вспоминает о том, что привлекателен, обаяние улетучивается, будто химический реактив. Это особенно должны пом-нить мужчины. Им не возбраняется быть красивыми. Но вот беда: слишком часто, иногда с раннего детства, окружающие напоминают мальчику о том, как он хорош собой. И он становится развязным, даже наглым. Либо его красота приобретает слащавый, «галантерейный» характер. Поэтому мужчина должен быть выше сознания своей привлекательности.
А женщина?
Для женщины кокетство — не такой уж непростительный грех. Однако некоторые девочки со школьных лет так привыкают кокетничать, что их презрительно зовут ломаками. И на самом деле они становятся от этого не привлекательнее, а гораздо хуже. Вкус предполагает подлинную непосредственность вместо манерности, игры глазками и прочих ужимок.
Кольцова оглядела своих питомцев.
Ну что? Всем все ясно?
Не ясно одно, — сказал Слава. — Ведь при прослушивании будут смотреть, есть ли у нас сценическое обаяние. Как же быть, чтобы оно выявилось, и в то же время не думать о нем?
Прежде всего при выборе репертуара не брать вещей, которые были бы вам противопоказаны.
А что это значит?
Не останавливаться на отрывках, материал которых для вас слишком труден, тяжеловесен, однообразен, который не раскрывает вас.
Ирина Валентиновна, мы как-то спрашивали вас о репетировании перед зеркалом, — напомнил на следующем занятии Слава.
И насчет магнитофона, — присоединился Паша.
Скажите, какие глаза были у княжны Марьи в «Войне и мире»? — неожиданно спросила Кольцова.
Лучистые! — сразу откликнулось несколько голосов.
Как у нашей Татьяны, — добавил вдруг Виктор.
Точно! — согласился Денис.
Что вы смущаете человека! — заступился Дима.
Минутку! А княжна Марья знала, что у нее такие глаза?
Конечно, знала!.. — уверенно ответила Геля.
Слушайте! — Кольцова прочла по записной книжке: «...княжна никогда не видела хорошего выражения своих глаз, того выражения, которое они принимали в те минуты, когда она не думала о себе. Как и у всех людей, лицо ее принимало натянуто-неестественное, дурное выражение, как скоро она смотрелась в зеркало». Вот вам ответ Толстого.
Но она не была актрисой, — возразила Маша.
Есть психологические законы, одинаковые для всех людей. Когда человек хочет выразить какую-то мысль, в чем-то убедить собеседника, это прочтется в выражении его лица, глаз. Но если он задастся целью именно выразить что-то лицом, у него выйдет гримаса. Я знаю одну женщину, она годами вырабатывала перед зеркалом «светские манеры».
И ничего не вышло? — спросила Лера.
Нет, она достигла определенного успеха. Люди без обостренного чувства правды говорят о ней: «Как она мило держится». Другие же, повнимательнее, видят «белые нитки» ее наигранной милоты.
А почему обязательно наигранной? — не понимали девочки.
Потому что единственное, что можно выработать перед зеркалом, — это умение представляться таким, каким бы ты хотел казаться. А мы ценим в людях искренность. Насколько я замечала, так называемым актерам в жизни сценическая деятельность противопоказана.
Почему?
Потому что умение быть всегда самим собой — это та основа, на которой создается художественный образ. Не слишком сложно я изъясняюсь?
Нет, понятно, — сказал за других Слава. — Но ведь актер гримируется перед зеркалом. И еще перед выходом на сцену в актерском фойе висит большое зеркало. Зачем?
А в танцевальных залах вообще все стены из зеркал, — поддержала Геля.
Давайте подойдем с другой стороны... Скажите, мы отражаемся только в зеркалах?
Еще в витринах, лужах, стеклах автомобилей... — начал перечислять Денис.
Я не об этом!..
Понял! — сказал Игорь. — Как бы это выразиться?!.. В мнениях других людей...
Совершенно верно. И если вдуматься, это те же зеркала.
Только иногда кривые, — отметила Ольга.
Согласна. Кто скажет, почему считают, что ранний успех портит? Кружит голову?
Потому что, — откликнулась Таня, — когда мы в мнениях людей отражаемся в улучшенном виде, мы начинаем любоваться собой.
К тому и клоню! Вспоминается мне один диалог. К знаменитому актеру после спектакля зашел за кулисы его приятель-режиссер. И сказал: «У тебя в роли есть изумительные места, но кое с чем я категорически не согласен». Мгновенно последовал ответ: «Говори: какие изумительные!»
Многие из нас жаждут похвал, но к критике относятся болезненно, а то и нетерпимо. Но не все. Большое достоинство художника — любить критику, желать знать о себе правду.
А разве не бывает, что критика сбивает с толку? — спросил Костя.
Бывает. Потому-то настоящий художник так ценит мнение знатока (при этом не обязательно общепризнанного авторитета). И стремится узнать его, каким бы оно ни было...
Но вернемся к зеркалу. Для чего вы смотритесь в него? Если ваша цель единственно увериться: «Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?» — одно. Если же вы хотите проверить, все ли в вашем костюме и прическе в порядке, если вы полны критичности к себе, зеркало — ваш помощник.
До возникновения Художественного театра актеры прорабатывали роли перед зеркалом. Станиславский же доказал, что, когда мы репетируем какой-то момент роли глядя на свое отражение, оно так и остается перед нашим мысленным взором и мы уже не можем в этом месте избавиться от позировки, фальши.
Совсем другое дело — грим. Всякий актер старается гримироваться самостоятельно не только по той причине, что знает лучше всех свое лицо, а потому еще, что это важная часть его работы над образом, путь к перевоплощению. Не случайно говорят, что мы гримируем не только лицо, но и нашу душу. Зеркало в таких случаях — верный помощник. Оно живо подска- жет вам, какая черта приближает вас к образу, какая — лишняя. — Кольцова достала из сумки кни-гу. — Я вам уже говорила о воспоминаниях Гиацинтовой. На одной из первых страниц Софья Владимировна в этой замечательной книге высказывается как раз о том, что нас интересует: «Гримировальное зеркало отличается от всех других, в которых бегло отмечаешь, что сегодня выглядишь лучше или хуже, чем обычно... В гримировальном ищешь черты той женщины, чью жизнь нужно прожить. И вот уже смотрят на тебя другие глаза — мягкие или недобрые, обрамленные пушистыми ресницами или вовсе безбровые, а возле рта залегает жесткая морщинка или, наоборот, губы вдруг приобретают капризно-чувственное выражение».
При работе над своим телом, например в танцевальном зале, настоящий артист смотрит в зеркало тоже не ради самолюбования. До того ли ему: ведь зеркало открывает ему массу недоработок в его пластике.
А магнитофон? — опять спросил Паша.
Интонацию называют мимикой голоса. Вдумайтесь. Фальшивый человек не только «делает лицо», но таким же образом модулирует свою речь. Актер-представлялыцик — то же самое: вырисовывая интонации фраз, заучивая их и любуясь руладами своего голоса в записи, он уподобляется кокетке, вырабатывающей перед зеркалом приемы привлекательности. Другое дело, когда отрывок в принципе готов, прослушать его на магнитофоне, чтобы понять направление дальнейшей работы. Здесь, как и с зеркалом, важно отмечать недостатки — неточности, шероховатости речи, бесцветность, штампы. Ни в коем случае не следует фиксировать достоинства, удачные интонации, зная, что при воспроизведении звукового рисунка фраза обязательно омертвеет, станет искусственной, пошлой.
Примерно так же относится серьезный киноартист к просмотру отснятого материала: не упивается своим обаянием, а прежде всего ищет пути, как сделать работу совершеннее.
Однажды я вместе с известной актрисой смотрела фильм, в котором она снялась в главной роли.
А публика узнала ее? — поинтересовалась Надя.
Нет. По ее просьбе мы вошли, когда в зале уже было темно, да она еще закуталась платком.
А это не ложная скромность? — спросила Маша.
Думаю, что нет. Напрашиваться на овации или на любопытные взгляды тут же в кинотеатре — зачем? Она смотрела картину далеко не в первый раз и, как я чувствовала, незаметно наблюдала за мной. А я — за ней. Я видела, что она проверяет по реакциям моим и рядового зрителя (который отличается от зрителя премьер), точно ли воздействие того или иного эпизода.
Ну а если не точно? Что она могла сделать? Ведь это же фильм — не спектакль, — не иссякали вопросы.
Ив театре мы не все можем изменить в уже готовой роли.
Но вечное недовольство собой необходимо артисту прежде всего для всех последующих работ.
Кольцова задумала сделать ребятам сюрприз: уговорила Иволгина прийти на одно из занятий. Но в назначенный день встреча сорвалась, а ребята узнали о затее Ирины Валентиновны и долгое время потом спрашивали: когда же придет Василий Николаевич?
Жизнь таких людей расписана по минутам. Но он сказал, что это ему самому интересно, значит — будет.
И вот однажды вечером, подходя к школе, Паша увидел, как у крыльца остановилось такси, из него вышел немолодой элегантный человек и помог выйти из машины даме, в которой Паша узнал Ирину Валентиновну. Она быстро пошла вперед, оглядываясь и продолжая что-то оживленно рассказывать своему спутнику. «Иволгин!» — осознал Паша.
Все выяснилось час назад, — сказала Кольцова студийцам. — Времени у Василия Николаевича ровно два часа. Поэтому никаких неловких пауз. Инициатива — за вами.
Пауза все-таки наступила, но не неловкости, а волнения. Все поглядывали на Игоря, на Пашу. Поднялся Слава:
Василий Николаевич, мы слушали «Руслана». С тех пор стараемся не пропускать ваших концертов...
Спасибо!
Так вот... Мы просим, расскажите нам немного о вашем искусстве, но не так... как на встрече со зрителями, а...
Изнутри, — подсказал Игорь.
Тайны нам свои откройте! — включилась Маша.
Иволгин улыбнулся.
А еще, — продолжал так и не севший Слава, — может быть, вы немного послушаете нас?
Так. Программа понятна, — сказал Иволгин. — И непроста, — добавил он, размышляя.
Я же говорила, Василий Николаевич, — засмеялась Кольцова, — что вас сразу возьмут в оборот.
И потом еще, — осмелел Паша, — как вы стали чтецом?
Иволгин кивнул, затем спросил:
Так что же сначала: разговор или?..
Работа! — раздались голоса.
Вот это по-нашему! — весело воскликнул Иволгин. — Тогда — я весь внимание.
Ребята большей частью читали по три отрывка, как положено для поступающих: прозу, басню, стихи.
Василий Николаевич слушал — мало сказать внимательно. Каждому казалось, что к нему гость особенно расположен. Но Игорю было заметно, что Иволгин воспринимал читавших далеко не одинаково. То есть ко всем он был равно доброжелателен, но реакции его были не схожи. И чем в профессиональном смысле чтение для него было интереснее, тем он становился серьезнее. По окончании никому ничего не говорил, лишь благодарил.
Паша читал довольно длинный отрывок из «Войны и мира» — гибель Пети Ростова. Его Иволгин как бы невзначай задержал на эстраде.
Тут у вас для литературного концерта смонтировано складно, но с точки зрения поступления — целых три отрывка: Петя за столом с офицерами, Петя во дворе в полудреме и собственно гибель. Столько слушать все равно не будут. Давайте-ка попробуем последний — самый пронзительный. И на ваши данные точно ложится...
А ничего, что не будет экспозиции?
Приемной комиссии это нужно меньше всего. Сразу завязывайте узел между собой и слушателями. Крепкий, морской!
Паша начал:
«Быстро в полутьме разобрали лошадей, подтянули подпруги и разобрались по командам. Денисов стоял у караулки, отдавая последние приказания... Петя держал свою лошадь в поводу, с нетерпением ожидая приказания садиться. Обмытое холодной водой, лицо его, в особенности глаза, горели огнем, озноб пробегал по спине, и во всем теле что-то быстро и равномерно дрожало...»
Простите, все это быстро происходит?
Да!
А вы рассказывайте не слишком — с выдержкой. Надо же ввести слушателя в курс событий, обстановки. И вообще, нам на эстраде кажется, что мы читаем медленно, а на самом деле слушатель не поспевает за нами: для него же все внове! Давайте договоримся: темп событий не передавать скоростью речи.
А чем?
Ритмом. А это возможно только, я бы сказал, при спокойствии слова и его абсолютной чистоте.
«Василий Федорович, вы мне поручите что-нибудь? Пожалуйста...» «Об одном тебя прошу, — сказал он строго, — слушаться меня и никуда не соваться».
Через кого идет рассказ? — вновь прервал Иволгин.
Через Петю.
Только?
Еще через Денисова.
Вот и дайте мне этот контраст, стройте все на нем. Денисову понятен восторг Пети?
Нет.
Почему?
Для него война — будни.
А Петя — умный человек?
Очень молодой, — снисходительно оценил Паша.
А вы?
Умный или молодой?
Несмотря на веселую реакцию ребят, Паша попытался ответить на оба вопроса.
Молодой — да, Петя только на год меня моложе. А умный ли? Не знаю...
Хорошо. Слишком умным быть вредно.
Многие не поняли этого замечания, но никто не
переспрашивал: шла работа.
Тем не менее Петя, мне думается, не глуп, — продолжал Иволгин. — Если не ошибаюсь, Толстой о нем еще раньше, когда тот мал, говорит: «умно-озорной мальчик». Это я к тому, чтобы не красить его восторженность одной краской. Это не телячья радость, а полнота жизни — вы согласны? И придерживайте себя, как сдерживал Петя, чтобы выглядеть взрослым, — больше будет правды и останется еще дорога вверх — до кульминации. Понимаете меня?
А как разделить реплики Пети и Денисова, чтобы сразу понятно было, кто говорит?
Выберите двух зрителей — одного в правой части зала, другого — в левой. От имени Денисова обращайтесь к одному, от имени Пети — к другому.
«Петя в пороховом дыму увидал Долохова, с бледным, зеленоватым лицом, кричавшего что-то людям. «В объезд! Пехоту подождать...» «Подождать... Ура-а-а-а-а!... — закричал Петя, и не медля ни одной минуты, поскакал к тому месту, откуда слышались выстрелы...»
Какими вы видите лица Долохова и Пети?
У Долохова лицо злое.
Почему?
У него вообще злой темперамент.
Молодец. А у Пети?
Он на крыльях!
Скажите, а в чем драматургия этого эпизода?
Паша не понял вопроса и за него ответил Игорь:
Петя не чувствует опасности.
Верно! — горячо согласился Иволгин. — Смотрите: поведение Пети могло бы быть вполне логичным, если бы?..
Если бы это была военная игра.
Да! — все более увлекался артист. — Вот так и должно быть: то, что вы читаете через Петю, пусть и будет такой игрой. У него ведь ни одной мысли об опасности.
Паша повторил кусок, и все увидели и зеленовато-бледного Долохова, и брюзгливо-доброго крепыша Денисова, и Петю, размахивающего саблей в апогее юношеского восторга.
«Послышался залп, провизжали пустые и во что-то шлепнувшиеся пули. Казаки и Долохов вскакали вслед за Петей в ворота дома... Петя скакал на своей лошади вдоль по барскому двору и, вместо того, чтобы держать поводья, странно и быстро махал обеими руками и все дальше и дальше сбивался с седла на одну сторону...».
Какой-то все-таки мелодраматический оттенок... Гибель Пети — это что по жанру?
Трагедия, — уверенно сказала Ольга.
Трагедия! — повторил Иволгин. — Значит, ничего общего со слезливой мелодрамой.
У Толстого вообще не может быть мелодрамы, — вставила Кольцова.
Да, Ирочка, совершенно точно! — повернулся к ней Иволгин. — А трагедия сурова и проста. И чем меньше вы будете переживать за зрителя, тем глубже он будет чувствовать... Скажите, а здесь в чем драматургия? — обратился Иволгин к ребятам.
По-моему, в том, — догадался Костя, — что мы не знаем, какая пуля и когда именно подсекла Петю. Не случайно Толстому понадобился дым. И... как там сказано про пули?
«...пустые и во что-то шлепнувшиеся пули», — напомнил Паша.
И чем более мимоходом вы все это подадите, тем точнее сможете передать литературный — а для нас драматургический — ход Толстого: вдруг почему-то Петя начал сползать с лошади.
«Пуля пробила ему голову... Долохов слез с лошади и подошел к неподвижно, с раскинутыми руками, лежавшему Пете. «Готов», — сказал он, нахмурившись, и пошел в ворота... «Убит?!..» — вскрикнул Денисов...».
Тут что? — опять остановил Иволгин.
По-моему, здесь тоже контраст, — подумав, сказала Маша.
В чем?
В том, как принимает гибель Пети Долохов и как — Денисов.
А почему так неодинаково?
Характеры!
Раз! Еще?
Оба знают Петю, его семью, — вспоминала Ольга. — Денисов был влюблен в Наташу — красиво, по-рыцарски. Может быть, до сих пор сохранилась эта романтическая влюбленность. Долохову же неприятно все, что связано с этим семейством. Ведь Петина кузина Соня отвергла его предложение, нанесла его мужскому самолюбию болезненный удар.
«Готов, — повторил Долохов, как будто выговаривание этого слова доставляло ему удовольствие, и быстро пошел к пленным... «Брать не будем!»... Денисов не отвечал; он подъехал к Пете, слез с лошади и дрожащими руками повернул к себе запачканное кровью и грязью, уже побледневшее лицо Пети».
Верно, что вы еще усиливаете контраст, но зачем такая чувствительность?
Как?!
Тут же все сказано: «дрожащими руками*. Зачем же надо, чтобы еще и ваши руки дрожали?
Мои не дрожат.
Ну так голос. Помните, никогда не надо раскрашивать прилагательные. Рисуйте нам картину спокойно, без суеты, и мы все увидим и почувствуем. И еще: постарайтесь не давить на слово. Чем насыщеннее содержание, тем легче должна быть форма.
Паша понял, чего добивался Иволгин, и следующий кусок прозвучал безо всякой сентиментальности, спокойно и просто, как далекое, едва различимое эхо:
«Я привык что-нибудь сладкое. Отличный изюм, берите весь»... И казаки с удивлением оглянулись на звуки, похожие на собачий лай, с которыми Денисов быстро отвернулся, подошел к плетню и схватился за него».
Рыдания Денисова Паше удалось передать сурово, сдержанно — через удивление казаков: ведь они не догадывались о чувствах их закаленного в боях полковника...
После перерыва разговор пошел легко, свободно.
Василий Николаевич, — спросил Ваня, — вы сказали, что не надо быть слишком умным. Артисту или вообще — всякому?
Всякому, кто занимается искусством. Я имел в виду — в момент творчества. Тогда интуиция наша просыпается. А тем более — понимать о себе, что ты самый умный.
Василий Николаевич! Вот вы тоже читаете главы из «Войны и мира». Когда вы выходите к слушателям, вы кто — Лев Толстой? — не без шутовства (иначе он не мог) спросил Денис.
Иволгин на секунду задумался.
Однажды к Толстому на именины были приглашены гости. Каждого он встречал на крыльце, низко ему кланялся, потом просил к столу. Когда все расселись, из двери вышел другой Лев Толстой — точно такой же, только настоящий. Первый был — загримированный и вошедший в роль его знакомый. Хорошенько представьте себе чувства гостей в первую минуту! Вот примерно такое же раздвоение, только уже не в шутку, а всерьез, испытывает слушатель, когда перед ним находится человек, пусть без грима, но воображающий себя тем, кто написал произведение или о ком оно написано. Откуда бы ему взяться на эстраде филармонии? Чтобы слушатель поверил, что перед ним, действительно, писатель или литературный герой, что для этого необходимо?
Декорация!
Свет!
Грим!
Костюм!
Мизансцена! 
Значит, это было бы уже не искусство художественного слова, а?..
Театр! — хором ответили голоса.
Нам свойственно наряжаться, надевать маски, передавать виденное или придуманное в лицах — так возникло искусство актера. Мы любим рассказывать — здесь природа искусства чтеца. Скоморохи — первые актеры, сказители — первые чтецы.
И обратите внимание: правда языка одного искусства оказывается ложью для другого. Хорошая театральная декорация в кино фальшива. Манера игры, верная для кино, на сцене — невнятица, правденка. Так что договоримся: если я выхожу на эстраду читать, это я — Павел?..
Блохин.
Павел Блохин, Василий Иволгин, каждый из нас! Но не я, только что жаривший себе яичницу или сердитый на приятеля, а я — как бы это сказать... Переполненный мыслями Толстого, несущий в себе Толстого. Будучи актером, я иду от себя — к образу, а если я чтец, я...
Остаюсь собой, — сказал Паша.
Да! И здесь первое отличие. Дальше. Если я — актер, на сцену выхожу не я, а мой герой, который внедряется в воображаемую жизнь, вступает в контакт с другими персонажами. Если же я — чтец, я несу себя — кому?
Публике.
Да! Это мой собеседник, мой партнер. Вот почему лично я никогда не читаю при темном зале: если я не вижу глаз живых людей, нарушается правда общения, правда диалога со слушателями. Далее. Если бы любому из вас пришлось сыграть Петю Ростова, вы бы в момент исполнения должны были знать свое будущее?
Нет, — ответил Слава. — За секунду до гибели я должен быть уверен, что все прекрасно. Только тогда я правдиво восприму то, что случится потом.
А при чтении?
Тоже нет, — решительно сказала Маша. — А то не будет неожиданности. Ты ведь не знаешь, Паша, что случится с тобой через минуту?
Со мной не знаю, а с Петей — знаю. Я же рассказчик!
Ведь тебя Василий Николаевич просил рассказывать через Петю. А он — не знает! Василий Николаевич?
Паша, я думаю, сам ответит.
Я — рассказчик, знаю, но могу скрывать, что будет с Петей.
Совершенно верно. Для актера все происходит в настоящем: «прихожу, вижу, побеждаю». Для чтеца — в прошлом: «пришел, увидел, победил». Другое дело — как я преподнесу слушателю неожиданность...
Для чего? — не понимала Маша.
Точно так же, как мы это делаем в жизни, — для остроты воздействия на собеседника. Для этого и я перевоплощаюсь в своих героев, но косвенно — видя их со стороны и сливаясь с ними лишь на минуту.
Кстати, эта двойственность — я перевоплощаюсь, и мне же, рассказчику, все известно наперед — знаете, какую возможность дает чтецу? У актера в такой степени ее нет. Быть самому себе режиссером!
А как же работа актера над ролью?
Работа над ролью — не саморежиссура. В домашней работе актер занят все тем же: как максимально уйти от себя — к образу. А спектакль строит режиссер. И как только актер начинает подменять собой режиссера, он невольно раздваивается, и это сушит, «половинит» его игру. Чтец же, по природе своей, имеет право на эту раздвоенность. Ему тоже нужен режиссер, чтобы видеть себя в мудром зеркале. Но гораздо больше, чем актер, он может делать для себя сам.
Вы интересовались моими секретами. Раскрою вам главный: я стараюсь никогда не выходить на эстраду без находок, без нового осмысления уже годами знакомых мне образов и слов.
Вы спрашивали еще, как я стал чтецом...
Видите ли, каждый артист должен иметь свой концертный репертуар. Так и я сперва готовил маленькие вещи. Потом перешел к большим. И даже не заметил момента, когда концертная эстрада стала перетягивать. И возник конфликт между двумя искусствами...
Из-за времени? — спросил Виктор.
Нет. Конфликт происходил во мне.
Можно сказать — окончательно определилось призвание. Оно рано или поздно забирает человека целиком. Если он, конечно, сам не заглушит в себе внутреннего голоса, подсказывающего ему единственно верный путь в жизни.
С Толстого начали, Толстым предлагаю и завершить нашу встречу. Воспроизведу вам буквально его слова: «Для счастья нам нужно только слушать наш внутренний голос, и он никогда не обманет нас».


 


Эпилог

Когда летишь на запад, самолет как бы стремится опередить время.
Игорь летел с Дальнего Востока уже второй час, и ему хотелось, чтобы этот бесконечный рассвет продолжался еще долго-долго, пока он не вспомнит всего, что было за двенадцать лет со дня его поступления в институт...
Студенческие годы бывают раз в жизни. Курс жил интересно, бурно...
За год до окончания для Игоря стал вопрос о преддипломной практике. Преддиплом — не всегда самостоятельная работа, но Игорь рассудил, что, если предложения его будут точными, может быть, и это удастся. Посоветовавшись с Виктором, он разослал письма в самые далекие театры. Долго никто не откликался.
И вдруг пришла телеграмма из Заполярья: «В соответствии с полученной на вас характеристикой института предлагаем постановку «Тома Сойера».
Так началась самостоятельная жизнь.
Игорь прибыл в город, где его ждали, в полярную ночь, в страшную вьюгу, когда даже по центральной улице люди шли, держась за канаты, чтобы не сбиться с пути.
У вас есть художник? — спросил директор театра.
Ожидавший совсем не таких вопросов, Игорь в первое мгновение оторопел, но уже в следующее уверенно сказал: «Есть». И тут же попросил дать две телеграммы в Ленинград — на кафедру института и лично Диме.
И к премьере — первой постановке и первой удаче — начинающие режиссер и художник увидели первый луч полярного дня...
«Тома Сойера» посмотрел директор театра большого восточносибирского города и предложил молодым специалистам поставить «Прошлым летом в Чулимске» Вампилова — спектакль, который стал их дипломной работой. И в том и в другом театре были, конечно, свои трудности и скептически настроенные «зубры». Но за отдачу и любовь к себе театр, как правило, вознаграждает — это они узнали еще будучи студийцами.
Никто не сомневался, что по распределению Игорь и Дима поедут в этот суровый город. Так и случилось. Как и прежде, они понимали друг друга сразу. Дарования их раскрылись в полную силу. Верно говорят, что то, чего человек достигает в другом месте к сорока годам, в Сибири, как правило — к тридцати.
У Виктора на третьем курсе тоже была возможность поехать вместе с Игорем на практику, однако он отказался:
Успею еще намучиться!
Виктор практиковался в крупных театрах Москвы. К моменту их выпуска в сибирском театре не было ни одного подходящего места и, не желая изменить слову, Виктор согласился на скромную должность помощника администратора по снабжению. Он быстро доказал, как заметил директор, что у него «блестящая административная голова». И вскоре занял пост главного администратора, а еще через три года — заместителя директора.
Виктор не пожалел сил, чтобы не упустить такого специалиста, как Ваня, который уже работал заведующим постановочной частью.
Судьба Ольги сложилась так.
Она не поступила на театроведческий факультет и некоторое время никому не хотела показываться на глаза, обходила театр за несколько улиц. Пошла работать в библиотеку. Каждую свободную минуту брала с полки книги о театре, читала. И тосковала. На письма Игоря не отвечала.
Наконец поняла, что дальше загонять себя в угол бессмысленно, с муками переступила через самолюбие и отправилась к Кольцовой.
Ирина Валентиновна встретила ее очень просто, как будто ничего не произошло. В ответ на бурное излияние Ольги спокойно сказала:
При всем желании не вижу трагедии. Я понимаю, лишиться руки, ноги. Но не попасть в институт... Да поступай, пожалуйста, еще хоть пять лет. Но при этом не теряй времени.
Я работаю.
Верно. Библиотека — хорошее дело. Но — цель? Разберись в себе и не исчезай.
Ольга устроилась в театр костюмером и снова свободные часы проводила в кабинете завлита, а еще через год поступила в Ленинграде на заочный театроведческий.
Когда судьба Игоря определилась окончательно, он вызвал к себе Ольгу, и они поженились, как если бы это было давно решено.
Свою жизнь в театре Ольга начала с работы курьером — другой не было. Но как только все увидели, что она человек не случайный, самостоятельный, пишущий, Ольга стала сначала фактически, потом и по должности литературным сотрудником театра.
Нельзя сказать, чтобы Игорю и Ольге работалось легко. Нет и не может быть такого театра, внутренняя и производственная жизнь которого — идиллия.
Для Игоря нелегким было начало, но еще труднее — последние три с половиной года, когда он стал главным режиссером и на плечи его легла вся художественная жизнь театра, его судьба.
Павел Блохин стал известным чтецом.
Костя, как и намеревался, окончил мореходку, стал морским волком. Он повидал много морей и берегов, дважды был в кругосветном путешествии, но театр от этого не стал для него дальше.
Два года тому назад он поступил на заочное отделение факультета драматургии Литературного института имени Горького. Его первая пьеса, «Штурман дальнего плавания», шла уже в нескольких самодеятельных флотских коллективах. Ему, конечно, не терпелось прорваться в профессиональный театр, особенно мечталось, чтобы «Штурмана» поставил Игорь. Игорю же пьеса нравилась, но он все никак не мог признать ее завершенной. Только за несколько месяцев до описываемых событий Игорь увидел, что «концы с концами» сошлись. Театр приступил к репетициям.
Совсем недавно состоялась премьера — и Костя
родился» как драматург, о чем он получил восторженную радиограмму где-то вблизи Экватора.
Сейчас Игорь возвращался со смотра, где спектакль был награжден дипломом.
В аэропорту Игоря встречала Ольга. Она сообщила новость: с предыдущим рейсом прилетел на гастроли Паша. Вечером у него сольный концерт — лирика Пушкина. По дороге из машины Игорь видел афиши — будто весь город оделся в них: «Блок. Лирика. Павел Блохин. Режиссер программы — В. Н. Иволгин». «Виктор Астафьев. Последний поклон. Режиссер программы — В. Н. Иволгин». «Пушкин. Лирика. Павел Блохин. Режиссер программы — И. В. Кольцова».
До концерта Пашу никто не беспокоил: все понимали, что такое — целый вечер один на один с аудиторией, да еще впервые в городе.
Сотрудникам театра поставили стулья — по одному у каждого ряда.
Молодую знаменитость встретили аплодисментами. И в тот же момент на эстраду поднялись Игорь, Дима, Виктор, Ваня, Ольга. Паша молча обнялся с каждым. Приветствующие спустились в партер.
Едва заметным движением головы артист установил в зале абсолютную тишину. Затем сказал:
С вашего разрешения я посвящу концерт режиссеру этой программы Ирине Валентиновне Кольцовой. Мы все ее ученики...
Паша был мыслями и здесь и где-то далеко...
Он негромко начал:

«Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальный,
Как звук ночной в лесу глухом...»

В сознании Игоря как бы шли две параллельные дорожки восприятия. Он целиком отдавался магии поэзии и в то же время отмечал, как богато мастерство молодого чтеца. В голове его не укладывалось, что человек со знакомыми ему, как свои пять пальцев, чертами лица, его одноклассник и этот уверенный в себе мастер — одно лицо. Это казалось Игорю почти неправдоподобным.
Между тем исполнитель подвел слушателей к основной теме своего концерта — «19-му октября»:
«...Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлек холодный свет?
Чей глас умолк на братской перекличке?
Кто не пришел? Кого меж вами нет?»
В минуты их студийных мечтаний верилось, что они все не разлучатся до конца дней. Но в жизни все сложнее, и вот она разбросала их по географической карте. И это большое чудо, что сейчас они здесь, в этом зале, с Пушкиным... Они — шестеро... В их родном городе тоже, может быть, в эти минуты... Впрочем, там уже глубокая ночь.
А спокойный, гипнотический баритон проникал в душу:
«С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали...»
После концерта они собрались в маленькой квартире Игоря с Ольгой.
Паша старался держаться как можно незаметнее, но это ему не удавалось. Игорь, привыкший среди артистов и своих товарищей к лидерству, помнил слова Ив, что «ревность — темное, дремучее чувство», и нисколько не завидовал, не ревновал. Тем более что это он, Игорь, привел когда-то Пашу в студию... Но дело было даже не в этом...
Одно за другим наплывали воспоминания; то и дело друзья «переходили на личности», выспрашивая Пашу о последних событиях в жизни однокашников. Ведущий «цыганскую жизнь гастролера», он действительно знал больше других.
Об Ирине Валентиновне рассказывать было не надо — ребята постоянно переписывались с ней. Она по- прежнему играла в театре свои небольшие роли, но по состоянию здоровья от студии ей пришлось отказаться...
Получившая специальность бутафора Нина работала в Театре Садовских. На спектаклях люди дивились ее искусству, отказываясь верить, что фрукты, старинные вещи, драгоценности — не настоящие. Восхищенные знатоки сравнивали ее с лучшими народными умельцами, а смущенная Нина говорила:
Что ж... это наша работа.
Люба там же заведовала гримерным цехом и содержала его в образцовом порядке.
Лера успешно работала электротехником-регуляторщиком в театре на Украине.
Маша и Слава по окончании института стали ведущими актерами в одном из городов Средней России. В их театре художником по костюму работала Геля.
Таня, не поступившая на актерский, в том же году сдала экзамены в педагогический. Она вышла замуж и теперь уже растит двоих детей. Женился и Денис. Как рассказал Паша, они не изменились: он такой же насмешник, она — все такая же светящаяся.
Об Инге было известно мало. По какому-то глухому слуху, она стала преподавателем культпросветучи- лища.
Надя работала начальником цеха, Боба — на том же заводе — старшим инженером, совсем недавно он стал отцом семейства.
А ты женат?
Только прямолинейный Виктор мог спросить это при всех, при Ольге. Паша, однако, не обнаружил никакой уязвленности:
Не встретил еще такую Пенелопу. Либо цыганку, которая разделила бы со мной кочевую жизнь. Ну ничего! Еще не все потеряно.
Кульминацией вечера (вернее это назвать утром) была радиограмма Кости из Сингапура. Костя благодарил Игоря, поздравлял друзей с премьерой и, казалось, догадывался, что они получат его радиограмму, собравшись вот так, вместе...
Мы с ума сошли! — воскликнул Игорь, взглянув на часы. — У тебя же сегодня Блок!
А вечером они снова расположились на приставных стульях в переполненном зале.
Паша вышел на эстраду уверенно и быстро. Он оглядел зал, и в наступившей тишине все услышали:

«Жизнь — без начала и конца.
Нас всех подстерегает случай.
Над нами — сумрак неминучий,
Иль ясность божьего лица.
Но ты, художник, твердо веруй
В начала и концы. Ты знай,
Где стерегут нас ад и рай.
Тебе дано бесстрастной мерой
Измерить все, что видишь ты.
Твой взгляд — да будет тверд и ясен.
Сотри случайные черты —
И ты увидишь: мир прекрасен...»

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования