Общение

Сейчас 423 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

Глава седьмая

А ГАЗЕТЫ ЛЕТЯТ, КАК ПТИЦЫ...

Осенью и зимой театры выезжают на гастроли гораздо реже. Но такие гастроли артисты особенно ценят. Потому что в это время и зрители не в разъезде, и настроение в городе более театральное.
В конце октября Театр музыкальной комедии должен был выехать на две недели в соседний областной центр, а оттуда — в обмен — ждали оперную и балетную труппы.
И вот появились афиши, где ребята, к огорчению своему, не нашли оперы «Руслан и Людмила», зато гастроли открывались... балетом «Ромео и Джульетта»! Остальные названия тоже заинтриговывали. Особенно опера «Демон»...
На балеты стремились не все. Были и скептики. Ваня упорно отказывался понимать это искусство и очень смешно рассказывал, как он смотрел балет по какой- то сказке и все там объяснялись между собой, как будто потеряли дар речи: один показывал руками, куда надо пойти и сколько чего принести, другой крутил пальцем у виска — мол, ты с ума сошел.
Что же делать! Балетному искусству не повезло: ты попал в первый раз на плохой спектакль. А если из этого сделаешь ложные выводы — не повезет тебе. В хорошем балете ни у кого не создается впечатления, что люди разучились говорить.
Я все-таки не понимаю, как можно играть Шекспира без единого слова? — не сдавался Ваня.
Англичанам, наверное, трудно понять, как можно играть Шекспира по-русски.
Так это — перевод!
И это тоже. Только на язык не другого народа, а другого искусства.
Только вот зачем?
Чтобы по-своему рассказать о том же.
А если, предположим, я совсем не знаю «Ромео и Джульетту». Как мне понять, что происходит? Вызубрить наизусть программку?
Спектакль идет два часа, а либретто — две странички. Так что зубри не зубри — не поможет, если не научишься понимать язык музыкального театра. Сюжет в программке — это лишь «правила игрЫ», с которыми достаточно просто ознакомиться. А иной раз можно и не читать.
Помните, когда мы занимались «Русланом», мы вывели для себя понятие «драматургия». Кто напомнит, определит еще раз, что такое проза и что такое драматургия?
Проза — это изложение сюжета в рассказе, — сказал Костя, — а драматургия — в столкновениях между действующими лицами.
Очень хорошо! Помните, вы хвалили «Бой в облаках» — работу Игоря, Славы и Димы? К какому языку они обратились?
К языку самбо!
Вот видите! Вы же горячо отстаивали точку зрения, что даже спорт может стать драматургическим языком! Почему же им не может быть танец, или, точнее говоря, хореография?
Вы не приняли «Руслана и Людмилу» Чижко, потому что драматургию она подменила литературной описательностью. Точно так же Ваня сейчас справедливо высмеял литературную жестикуляцию в балете.
Каждое из искусств должно «заниматься своим делом». Архитектуре не очень свойственно шутить, миниатюре — эстрадной или живописной — трудно рассказывать об эпических событиях.
Пластический театр не должен вдаваться в объяснения типа: кому, куда, когда и зачем следует пойти! В отличие от путеводителя его дело повествовать нам в логике музыкальной драмы о людях, их характерах, чувствах, столкновениях, великой радости и великом горе...
В этот вечер шестерка ребят состояла из Маши, Славы, Игоря, Паши, Ольги и Вани. Хлебодарова и Кольцова по платным билетам расположились сами по себе — в седьмом ряду. Славе е Машей повезло: с третьим звонком они наугад заняли места в центре второго ряда, и их не согнали (видно, не явились какие-то важные приглашенные). Они восседали как короли, и Игоря это нисколько не задевало: наоборот, он искренне радовался, что им удастся увидеть спектакль с самой выгодной точки обозрения. Ваня стоял в боковой ложе, за спиной какой-то очень красивой дамы в черном бархатном платье с белым веером, и напоминал кавалера из прошлого века. Сам же Игорь присоединился к Ольге с Пашей на прекрасные, проверенные места — ступеньки амфитеатра, где всегда при аншлагах рассаживалась театральная молодежь.
Спектакль околдовал сразу. Игорь успевал воспринимать все, что происходило на сцене, и одновременно наблюдал за ребятами. Скептик Ваня сначала глядел на сцену исподлобья, затем удивленно и, наконец, во все глаза, как ребенок, так что даже Игорь с трудом его узнавал. Через голову Ольги Игорю отлично был виден профиль Паши. Сперва тот старался проявлять внимание к Ольге, она шикнула на него, Паша было обиделся, но его тут же целиком захватил спектакль. И за последнее время Паша очень изменился: он как-то успокоился, стал более уверенным в себе. Игорю это было радостно, ведь и в классе и в студии он считал Павла в каком-то смысле своим «крестником».
Ольга смотрела балет «с прилежанием отличницы». Но вскоре Игорь понял, что она не только восторгалась, но и непрерывно мыслила, отмечая все нюансы в музыке и хореографии. Игорь заметил, что Ольга не глядя тоже следит за его реакциями. В какой-то момент они оба перестали наблюдать друг за другом, поглощенные зрелищем.
В первом антракте какая-то магнетическая сила
столкнула всех восьмерых в фойе. Бросившись друг к другу с горящими глазами, шестеро студийцев и две актрисы не знали, что сказать.
Да!.. — наконец проговорил Ваня.
Вот ведь труд, вот ведь счастье! — откликнулась старуха Хлебодарова. — Не то что мы, драматические — стопудовые.
Что вы, Вера Николаевна! — энергично запротестовал было Паша, но Хлебодарова обрезала его, так хлопнув по плечу, что он едва не зашатался. И как бы под действием противоположной силы все так же неожиданно разбежались.
Игорь и Ольга, однако, не потеряли друг друга в толпе; мелькали люди, а рядом маячил Паша и все что-то радостно говорил...
Во втором антракте, когда выходили из зала, Паша немного отстал, и они тут же забыли о нем.
Пошли поищем стенд «Ромео и Джульетты», — сказал Игорь, — и они против течения толпы побежали в фойе сначала бельэтажа, потом верхнего яруса. Стенда не нашли, и почему-то это казалось им обоим очень смешно.
Вернувшись в зал, они принесли с собой часть этого веселья, но с первыми звуками музыки перестроились и снова сопереживали трагической развязке, столько раз уже пережитой ими на репетициях и спектаклях своего театра.
Некоторые зрительницы смотрели финал со слезами, Ольга же, наоборот, казалась воодушевленной.
С начала поклонов из зала не ушел ни один человек. Все долго аплодировали стоя, потом не спеша пошли к выходу. В гардеробе в очереди Игорь что-то сказал Паше, но тот не ответил. И вдруг Игорь понял, что он чем-то очень обидел Пашу. Чем? Игорем овладела скованность, он не знал, как себя вести. А Ольга была спокойна и, очевидно, думала о спектакле...
Придя домой, Ольга сразу включила настольную лампу и раскрыла дневник.
«16 декабря, пятница.
Как хорошо, что «Ромео» в балете мы увидели как раз сейчас, когда помним трагедию почти наизусть и нет для нас ничего ближе и живее! Я раньше слышала эту музыку Сергея Прокофьева лйшь в отрывках. Это не помешало, а помогло, и в то же время я осознала, что и понятия не имела об этом, я уверена, достойном великого Шекспира произведении. Да, теперь я понимаю, что такое «музыкальная драматургия»! Когда музыка звучала в темноте, я чувствовала, что композитор видит и Верону, и всю толпу, и всякого человека в ней.
А когда началось действие, я поразилась, как музыка, словно чародей, движет людьми. Но людьми, а не куклами: они не просто, как механические игрушки, приходят в движение, они все время остаются живыми, чувствующими. Иногда звуки оркестра точно выражаются в их пластике, другой раз — только передают их переживания, порой музыка оказывается силой со стороны, с которой они пытаются спорить, бороться: кто кого!..
Тут было все, как в нашем спектакле. Так — и не так... Но сходства я вижу больше, чем различий, потому что и наш Сергей Алексеевич и этот балетмейстер-постановщик, мне кажется, глубоко прочувствовали трагедию о Ромео и Джульетте.
Попробую записать хотя бы отдельные сцены, пока в памяти все живо (Ив говорит, что все надо фиксировать по свежему следу, не откладывая ни на час).
Сначала я увидела голубое утро. Через площадь идут веронцы — каждый в своем характере. Первые несколько минут мне немного мешало, что они все танцуют. Но как только я привыкла к мысли, что это не танец, а язык балетного театра, что так выражается все в их жизни, я забыла, что они «танцуют», и стала следить за тем, что это за люди и что между ними происходит.
Скоро я начала различать в толпе три группы: сторонников Монтекки, приверженцев Капулетти и равнодушных. Очень хорошо, мне кажется, что постановщик ввел этих равнодушных. (Ив, я помню, говорила, что это называется контрапункт — то, что идет против или отдельно от основного действия.) Кто-то сделал грубое движение, другой нё обратил внимания. Потом подошел к приятелю, и они вместе отплатили тому своей грубостью. Завязалась драка — врукопашную, потом дубинами. Затем явились господа с оружием — и вот уже общая ссора, а равнодушные — наблюдают.
На глухих ударах в оркестре появился Герцог. Все замерло, затем стало подчиняться его властным движениям. Дравшихся заставили подать друг другу руки, но руки эти так и остались скрещенными, с растопыренными пальцами. Едва Герцог удалился, как ссорящиеся разошлись с новой угрозой — в музыке и скупых движениях танцовщиков.
И вот мы уже в спальне Джульетты.
У Шекспира эта сцена начинается так: леди Капулетти спрашивает: «Кормилица, скорее, где Джульетта?»
Прибегает Джульетта, кормилица рассказывает байки о ее детстве, после чего мать задает вопрос: «Как ты к замужеству бы отнеслась?»
Сердце Джульетты свободно.
Мне было очень интересно, как в балете передать все это? Оказывается, можно совсем по-другому, при помощи танцевальной (точнее, хореографической) разработки сюжета.
Звучит прозрачная тема — «Джульетта-девочка». Джульетта спит. Кормилица будит ее. Вот она заставила подняться свою маленькую госпожу, той уже хочется играть, но она никак не может до конца отогнать сон. Танцует, полупроснувшись. Потом просыпается окончательно и разыгрывается так, что кормилица никак не может ее унять, пока не разражается слезами, и чуткая воспитанница начинает утешать няню. Входит мать. Она выводит дочку на середину комнаты, любуясь ею. Дочь смущена, потом начинает красоваться, и в оркестре, на той же теме «Джульетта-девочка», звучат уже другие, «женские» оттенки. Из детской игры эта вариация превращается в мечту, в ней появляется задумчивость, ожидание чего-то. Мать же, глядя на Джульетту, молодеет и тоже включается в танец, вспоминая, какой она сама была в юности. И вот их движения все более становятся схожими, сейчас это уже две подруги.
Одевание девочки к балу. Кормилица залюбовалась и тоже пустилась в пляс, немного смешно, но обаятельно. Джульетта недовольна: не насмешка ли это над ней? Она уже одета и хочет казаться взрослой. К тому же ее тревожит какое-то предчувствие...
Если бы я не знала пьесы и даже не читала программки, я, может быть, не разобрала бы кое-каких подробностей, но это все было бы для меня также понятно.
Бал. Ромео, как полагается, в костюме монаха, пробирается между танцующими масками. В звуках музыки — ив толпе — акценты тревоги. Вот они встретились — Ромео и Джульетта... Никакого танца, только полудвижения — неопределенные намерения двух людей под гипнозом. Едва Ромео скрылся в толпе, как Джульетту охватывает порыв радости. И это уже не веселье ребенка, это восторг влюбленной девушки.
Но очень скоро в музыке слышится тема Монтекки и Капулетти. Она доносится чуть-чуть — это гости заволновались: среди них чужой. Кормилица, посланная Джульеттой узнать — кто он, приносит дурную весть:
«Его зовут Ромео. Он Монтекки».
Но радость встречи с Ромео сильнее. Джульетта не видит, как бальный зал по диагонали пересек Тибальт. Пляска Тибальта с друзьями — это клятва мести. Джульетту уводят с бала, и она даже не осознает, что с ней происходит.
В сцене у балкона тоже мало движения. Это сначала тайные мысли каждого, потом объяснение-дуэт, который превращается в гимн. И влюбленные открывают в себе (а мы — в музыке!) все новые и новые глубины и оттенки. Ромео уходит и возвращается, Джульетта — тоже. И счастье их, мне кажется, достигает предела...
А утренняя Верона живет своей жизнью, и ничто в ней не предвещает больших бед. Вот няня явилась к Ромео и его друзьям с поручением от Джульетты. Веселая сцена розыгрыша, шуток в танце.
Венчание. Это не дуэт — трио. Третий голос — монах Лоренцо. Когда, переполненные торжественностью, богатые высшим богатством, он и она замерли, взявшись за руки, по его благословляющим движениям можно было понять, что старик столько же сочувствует их счастью, сколько тревожится за них, предвидя трагическую развязку.
Опишу еще несколько сцен.
Тибальт ищет того, кому хочет мстить. Снова, уже более зловещий, танец — повторенная клятва Тибальта и его друзей. А вот только что обвенчанный, пьяный от счастья Ромео. На музыкальной теме Джульетты он хочет разнять вступившегося за его честь Меркуцио и нового своего брата — Тибальта. Ромео лезет под удары шпаг без оружия. И вот тема вражды в оркестре начинает как бы рваться на части. Это мутятся мысли смертельно раненного Меркуцио. От одного неосторожного движения человеческая жизнь мгновенно обращается в прах.
«Чума возьми семейства ваши оба!»
Все в музыке и в движениях Меркуцио становится призрачным, как страшная сказка в воображении засыпающего малыша.
Гибель Меркуцио отзывается в Ромео коротким осознанием, что великая радость его любви начинает оборачиваться горем. Однако он, вынужденный ответить за друга, вступает с Тибальтом в бой, словно в братскую спортивную игру. И лишь после падения сраженного Тибальта в его объятия до Ромео доходит, что свершилось непоправимое...
Когда Джульетта приходит к Лоренцо, прежде чем дать ей зелье, он — это звучит в музыке, читается в пластике — долго приглядывается к ней, прислушивается к ее сердцу. И убедившись в ее спокойной решительности, дает склянку. Джульетта несет это снадобье словно спасительный нектар.
Челищев сказал: иногда человек идет на смертельную опасность не из храбрости, а по слепому безрассудству — он просто не способен представить себе, что его ожидает. Джульетта же — настоящая шекспировская героиня. У нее есть воображение, она знает, что ее ждет.
Но только услышав эту сцену в музыке Прокофьева, я до конца поняла, каких сил ей стоил этот шаг.
По Шекспиру, Ромео возвращается, когда Джульетту уже положили в семейный склеп. В балете иначе: он приходит в Верону в час похорон любимой: печальная процессия движется ему навстречу, так что он вынужден спрятаться и переждать. Паше это не понравилось, говорит: мелодрама. А по-моему, это вполне возможно. Ромео ведь мог вернуться немного раньше! И для балета очень выразительно».
На следующий день на перемене Игорь разыскал Ольгу и объявил ей весело:
Оля, я тебе хочу кое-что сообщить.
Сообщи.
В мире появились еще одна Джульетта и один Ромео!
Ольга восприняла это как развязную шутку, и у нее сжалось сердце:
Что это значит?
А это значит, что откуда ни возьмись — еще один балет. Приехал ансамбль «Классика» и танцуют «Ромео и Джульетту» на музыку Чайковского!
Когда?!
Сегодня в филармонии!
Вот это да! Ой, Игорь, как бы попасть?!
Хоп! — Игорь достал два билета.
Ни Ольга, ни Игорь не знали, что «Ромео и Джульетта» Чайковского — небольшая концертная фантазия, а во втором отделении давали «Анюту» Валерия Гаврилина.
Возможности ансамбля были скромные. Спектакль шел почти без декорации, с упрощенным светом, да и силы исполнительские были не те. После пышной постановки оперного театра при обывательском подходе можно было бы сказать, что и смотреть тут нечего. Но студия уже научила ребят многому. Игорь и Ольга знали, что не может быть у такого ансамбля сложных декораций, монтировщиков, художников по свету, да и аппаратуру в концертном зале разве сравнить с театральной?
Благодаря Ирине Валентиновне они понимали, что все в произведении искусства надо оценивать не по тому, чего в нем нет, а по тому, что есть. Они сразу отметили богатую фантазию хореографа, который при таких скупых возможностях сумел решить спектакль интересно, смело: своеобразная, сильная Джульетта, остроумные мизансцены — разве мало?
Спектакль закончился рано. Они шли пешком и говорили. О чем? О многом. О том, как неодинаково рассказывают об одном и том же различные художники и разные искусства. О языке прозы и драмы, балета и пантомимы. Потом перешли на более простые, жизненные темы — о студии, о школьных проблемах. Это был разговор людей, понимающих друг друга быстрее чем с полуслова, будто это были брат и сестра — близнецы, которые с малых лет не разлучались.
Одной только темы упорно избегала Ольга — своей мечты стать актрисой. В это время в ней шла напряженная внутренняя работа.
Придя домой, Ольга раскрыла дневник.
«17 декабря, суббота.
Я убедилась в справедливости мысли Ив насчет сравнительных оценок. Мы красим вещи черной или белой краской, выделяя одно на фоне другого.
Что я увидела сегодня? Совсем другое произведение, которое живет самостоятельной жизнью и связано только с Шекспиром, и то не впрямую, и — с Чайковским. Зачем размышлять, что лучше? Это все равно что выбирать между «Медным всадником» Пушкина и Медным всадником — памятником Петру в Ленинграде!
Переведу на бумагу, хотя бы фрагментами, пока жив в памяти, и этот спектакль.
...Печальная процессия. Что это — похороны Джульетты? Нет, это традиционное шествие веронцев к монументу в первые годы после несчастья. В центре — памятник, Ромео и Джульетта на золотом постаменте. Горожане дают дорогу двум одряхлевшим старцам — Монтекки и Капулетти. Старики обнялись и, не замечая никого, усаживаются по краям постамента. Земляки оставляют бывших врагов наедине с их воспоминаниями...
...И конечно, памятник оживает. Вот помолодевшие родители уже выхватили мечи, а юноша и девушка впервые увидели друг друга. Но едва они сделали несколько шагов навстречу, музыка любви перебивается темой вражды. Их разделило множество вооруженных людей, которые застыли перед схваткой...
...В затемнении все исчезло. Только Ромео и Джульетта — их на планете двое. Но едва они протянули друг другу руки — за ними снова варварская пляска врагов. Они не замечают этого. И когда толпа замирает, между влюбленными возобновляется диалог. Вот Ромео, сидя на полу, слушает любимую, а теперь Джульетта, прислонясь к стене, внимает своему Ромео. Ему ничто не страшно, он готов пойти в бой за любовь. И, будто прямой отклик на его вызов, на пло-щади возобновилась драка. Веронцы обступают молодых со всех сторон, и им двоим уже нигде нет места, кроме как на небольшом постаменте — их будущей гробнице-памятнике, откуда Ромео задорно прыгает в гущу боя. Он не жаждет крови, но его злобно провоцируют на драку, он с озорством вступает в поединок и так же неожиданно выходит из него, а бой продолжается — беспощадный. Ромео хочет разнять дерущихся...
...А Джульетта ничего этого не видит, не подозревает о грядущих бедах...
...Вот уже пал Меркуцио, и Ромео пришлось вступиться всерьез. И все же его драка остается веселой. Она словно песня юности, значит — любви.
...Смерть Тибальта. Ромео не может прийти в себя: он теряет Джульетту, он теряет все. Их разлучают — разрывают. А разлука означает гибель.
...И вот уже потрясенные отцы замерли, не в силах осмыслить случившееся...
Финал не традиционный: он не «срифмован» с началом. Постамент пуст. Как отцам жить дальше, если Ромео и Джульетты — не позолоченных болванчиков, а их детей, живых, теплых, — уже нет на свете?»
Конечно, это была только дневниковая запись, каких у Ольги накопилось немало.
Но на этот раз ей захотелось показать кому-то, посоветоваться, что это — детский лепет или у нее действительно есть проблески?..
И Ирине Валентиновне и Игорю она доверяла вполне, но хотелось услышать мнение специалиста-театро- веда, каким была Кира Иннокентьевна, заведующая литературной частью театра.
Кира Иннокентьевна прочитала обе записи молча. Ольга внимательно следила за выражением ее лица, которое не менялось. Прочтя, Кира Иннокентьевна спросила:
Они, кажется, еще гастролируют?
Да.
Попробуй сделать статью е комсомольскую газету. Впрочем, сначала позвони. — Завлит придвинула Ольге телефон.
Но я ведь еще школьница!
Право печататься определяется не возрастом. Звони!
Кому? Как?
Очень просто: позвони в справочное. Узнай телефон газеты. Там тебе скажут, кто заведующий отделом культуры и кто занимается театром. Действуй!
А как сказать — кто я?
Скажи — начинающая журналистка. Подробности — при встрече.
Ольга послушалась. Узнала, что театральными делами ведает некто Андрей Бодров. И преодолев робость, набрала номер.
Андрей? Извините... вас беспокоит... Ольга Грачева... начинающий журналист...
Здравствуйте, журналист Ольга! — бодро откликнулся Бодров.
Вам случайно не нужна рецензия на «Ромео и Джульетту»?
В нашем драмтеатре? Об этом мы уже писали.
Нет, о балете! Сейчас в городе две труппы на гастролях, у одних балет Прокофьева, у других — на музыку Чайковского.
Это любопытно. А наш спектакль вы видели?
Да, я его знаю хорошо.
Вот и танцуйте от него.
Попробую протанцевать, — сказала осмелевшая Ольга.
Только заказ пробный, поскольку мы еще не знакомы. Вы могли бы забросить материальчик, ну, предположим, завтра к трем? Страничек пять, не больше.
Хорошо...
Ну вот, первый заказ! — подбадривающе сказала Кира Иннокентьевна, листая газетную подшивку. — Теперь я тебе объясню, чем рецензия должна отличаться от твоей записи в дневнике... О! Видишь, — как раз этот человек о нашем спектакле и писал: А. Бодров.
Какой ужас!
Почему ужас? Тебе не надо ни повторять его, ни спорить с ним. Только напомни читателю о том, что тогда-то состоялась премьера...
А могу я сказать, что спектакль идет с возрастающим успехом?
Как факт отметить можешь. Дальше сообщи читателю, что теперь он имеет возможность видеть два балетных спектакля на тот же сюжет. И расскажи об обоих балетах, но вообрази себе читателя, который их не видел, а может быть, и не увидит. Имей в виду: чтобы критика была серьезной, она должна содержать не только похвалы, но и убедительный анализ достоинств и недостатков. Прежде чем оценивать что-то, создай объективную картину. Критика должна быть принципиальной и доброжелательной. Назови основные фамилии — не обижай невниманием ни артистов, ни хореографов — у тебя есть программки?
Оперы есть, а у ансамбля программок не было.
Зайди по дороге в филармонию, там все узнаешь. Но советую не откладывать работу до вечера — писать надо на свежую голову. Дома у тебя тихо?
Не очень.
Значит, найди комнату — в театре, в школе. Машинка есть?
Найду.
А пока никому ни слова.
Почему?
Не принято — тайна печати. Этика.
А как подписываться?
Может, просто «О. Грачева», а может быть, «ученица такой-то школы» — Бодров подскажет.
Ольга побежала в школу. По дороге из афиши узнала, что и сегодня в филармонии «Ромео». Значит, можно и вечером узнать фамилии, а сейчас лучше не отвлекаться — писать. Конечно, если бы посмотреть оба балета еще по разу!.. Но Кира Иннокентьевна предупредила, что в журналистике оперативность — первое дело, и если она не принесет готовую статью завтра к трем, для газеты она несерьезный человек.
Ольга сидела в пустом классе и перечитывала сама себя. На какой-то момент ее охватил страх, она перестала видеть строчки. Но сказала себе: «Спокойно! Как при выходе на сцену». Стала читать свой дневник, как будто это писал кто-то другой, и поняла: поработать еще надо основательно, но главное — образ спектаклей уже есть.
Ольга стала переписывать, добавляя необходимые детали, мотивируя свои мысли, чтобы не было огульных оценок, как говорила Кира Иннокентьевна, — оценочности. Закончив работу, она отправилась по школе в поисках какой-либо машинописной страницы. Нашла, посчитала печатные знаки вдоль и поперек и поняла, что статью надо сократить вдвое. И стала редактировать, вычеркивая каждую необязательную мысль, фразу, снимая повторы выражений, слов.
Затем позвонила Геле, спросила разрешения зайти переписать «кое-что» на машинке. Она знала, что Геля не разболтает. По дороге забежала в филармонию — как раз начался спектакль — и без труда узнала у администратора все, что требовалось.
Зачем тебе?
Для школьного сочинения.
Смотри пожалуйста, какие школьницы пошли!
В глубине души Ольга мало верила, что эта затея
чем-то кончится, и предприняла ее просто так, как опыт самостоятельности.
Через два дня, идя в школу, она привычно проверила, нет ли газет. Газет еще не было. Часто она просматривала молодежную газету на стенде, по дороге.
Как обычно, пробежала столбцы. На последней странице бросилась в глаза фраза, которую она где-то уже встречала... Крупно был набран заголовок: «Ромео и Джульетта, удивительные и современные».
И только в следующее мгновение Ольга поняла, что это ее заголовок, осознала, что это ее статья. Еще не веря глазам, она взглянула на подпись:
«О.Грачева, ученица 9-го класса 57 средней школы».
На всю жизнь Ольга сохранила это ни с чем не сравнимое чувство — первой публикации. Она читала и перечитывала. И буквы ей представлялись особенными, и казалось, что все на нее смотрят, а те, кто не смотрит, ничего другого не делают, как читают ее статью.
Впрочем, в отношении одноклассников Ольга была недалека от истины. Она чуть не опоздала на урок и хотела проскользнуть незаметно. Но это не удалось. Все взоры были устремлены на нее. Учитель поздравил ее, и из всех углов класса с рук на руки, словно птицы, полетели к ней газеты.
Береги все свои публикации в нескольких экземплярах, — сказала Кира Иннокентьевна, сама позвонившая ей по такому случаю, — это будет твой журналистский паспорт.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования