Общение

Сейчас 689 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

Глава пятая

«УЖЕ КОЛДУН ПОД ОБЛАКАМИ...»

В том же малом зале театра при открытом занавесе была сымпровизирована декорация: полотнища, расписанные в древнерусском стиле, в центре — рояль. На нем и на банкетках — предметы реквизита: шлем, гусли, копье, фата, курительная трубка.
После полного затемнения осветились ноты и руки пианиста, которые взяли первый аккорд.
Стравинского музыка! — шепнула Игорю Маша.
Между тем луч света выхватил из темноты артистку, одетую в расшитый сарафан, русскую рубашку и красные сапожки. В руках ее были гусли, и она под рояль имитировала игру на них.
Постепенно сцена осветилась, на узорчатые кулисы живописно легли цветные блики. К концу музыкального вступления в руках актрисы оказался кубок. С ним она начала повествовать о том, как «Владимир-солнце пировал».
На словах:
«И мед из тяжкого стакана
За их здоровье выпивал», — исполнительница подняла кубок.
Сделав из него глоток, под возобновившуюся мелодию актриса взяла с рояля большую чашу и начала с поклонами обносить воображаемых гостей. При этом продолжала:

«Их важно чашники носили
И низко кланялись гостям».

Когда чтица дошла до слов: «Но тень объемлет всю природу...» — свет сконцентрировался на ней, и точно так же на тексте: «Гром грянул, свет блеснул в тумане» — последовали световые эффекты.
Весь кусок о том, как трое рыцарей скачут на поиски исчезнувшей Людмилы, был положен на музыку и условный шаг, в котором исполнительница обозначила три характера коней и их седоков.
Завершая рассказ об угрюмом Рогдае на словах:

«И часто взор его ужасный
На князя мрачно устремлен»,

артистка сдвинула брови и сурово посмотрела на пианиста.

«Но вдруг пред витязем пещера;
в пещере свет...» —

Снизу из правой кулисы ударил луч. И Руслан встретился со стариком.

«Наш витязь пал к его ногам
И в радости лобзает руку».

Исполнительница опустилась на одно колено, что сделала весьма изящно. Больше она не добавила к этому ничего. Затем поднялась и с приветливым жестом договорила слова старика о том, что Людмиле не надо слишком бояться Черномора.
Когда актриса дошла до приключений Людмилы в чертогах Черномора, она облачилась в кокошник и стала повествовать как бы от имени своей героини. Это, впрочем, с трудом удавалось ей: рассказ шел от третьего лица, и как ни старалась она убедить публику, что она — Людмила, ей не очень верилось. Правда, эта сцена давала больше возможностей для движения, и артистка, перебегая с места на место, при помощи пантомимы изображала действия Людмилы с зеркалом и нарядами и хлопоты вокруг нее рабынь.
Когда от визга Людмилы чародей бежал и запутался в бороде, в зале послышался одобрительный
смех.
Как только начался антракт, Ваня и Виктор, сидящие рядом, решительно заявили Кольцовой:
Мы пошли домой.
Только попробуйте!
Юноши переглянулись и дали понять, что остаются, но лишь в качестве пленников, вроде того, когда в школе запирают раздевалку, чтобы никто не убежал.
По окончании второй части Маша воскликнула:
Здорово!
Кольцова ничего не ответила. Подождав, пока все соберутся вместе, скомандовала:
Пошли за кулисы.
Ирина Валентиновна, мы не пойдем, — отчеканил Ваня.
Кто это — мы?
Мы с Витей.
И я не пойду, — присоединился Игорь.
Так. А кто пойдет?
Маша неуверенно оглянулась на остальных:
Ну я... могу пойти.
Спасибо за одолжение. — Кольцова спокойно оглядела ребят. — За кулисы пойдут все.
Зачем? — спросил Виктор.
Поздравить исполнительницу и всех остальных.
Вы учите нас лицемерить?
Что мы ей скажем?
«С премьерой». И чтобы она не догадалась, что кто-то недоволен.
Готов был вспыхнуть новый взрыв протеста, но Игорь, услыхавший в тоне Кольцовой что-то особенное, взял на себя роль предводителя:
Ирина Валентиновна, вы настаиваете?
Да. — И, никого не дожидаясь, она вышла в фойе.
Пошли, братцы, без разговоров! Здесь не место.
Этому волевому импульсу вдруг подчинились все,
даже Ваня и Виктор, свернувшие было к лестнице.
Входя за кулисы, ребята подобрались, как перед неприятным экзаменом.
Чижко казалась очень усталой. Она заканчивала разговор с Инаевой:
Значит, ты думаешь, раскатается?
Конечно! Это же еще первый раз, можно считать генералка. Так сыграть завтра за тебя утренник?
Да, Гутя, если можешь! Я хотя бы отосплюсь.
Выше нос! — весело сказала Инаева и удалилась.
Подошла Кольцова. Чижко устремила на нее моляще-вопросительный взгляд. Кольцова крепко обняла коллегу:
Большая работа! Умница!
Спасибо, Ирина Валентиновна, дорогая! Значит, не провал?
Ни в коем случае!
Настал черед ребят.
Игорь почувствовал, что должен продолжать свою роль и дальше. Он подошел первый и сказал приветливо, без улыбок:
Поздравляю вас, Екатерина Васильевна!
С премьерой!
С премьерой!
Поздравляю!
Только Маша добавила:
Мне очень понравилось!
Чижко взглянула на девочку недоверчиво, даже болезненно.
Правда? Спасибо!
С такими же поздравлениями ребята подходили к концертмейстеру, осветителю, реквизитору, костюмеру.
Когда они огляделись, Кольцовой уже не было.
Ирина Валентиновна, мы искали вас вчера, — сказал Игорь.
Да, извините, я ушла домой. Очень устала.
Вы не хотите говорить с нами об этом спектакле?
Наоборот! Жду ваших впечатлений.
Ребята говорили сидя, не поднимая рук, но не перебивая друг друга, как ни трудно им было в такие моменты соблюдать это железное правило.
Одна Маша настаивала, что «все очень мило». Остальные были беспощадны. Утверждали, что зрелище получилось бледное, даже жалкое. Самые сильные выражения, как следовало ожидать, употребили Виктор и Ваня. Один сказал — «черт-те чего», другой — «бездарно».
А ваше мнение неужели другое? — спросил Кольцову Костя.
Нет.
И больше, казалось, она ничего не собиралась говорить.
А можно дерзкую просьбу? — начал Дима.
В рамках приличия.
Вот вы иногда нам говорите — «объяснитесь». Можем мы на этот раз попросить вас объясниться?
Конечно. Но сначала я хочу знать, нет ли у вас ко мне еще вопросов?
Есть! — поддался на провокацию Виктор. — К чему эта вся комедия была нужна? Разве не вы нам говорили о цене лжи? Зачем это надо было и вам и Кате?
Она вам не Катя.
Извините... Екатерина Васильевна. Этот маскарад? Вы думаете, она не поняла, что мы не в восторге?
Думаю, поняла. — Кольцова помолчала. — Я объяснюсь. С полной откровенностью. Но не будем отступать от наших принципов. Вы уже знаете, что настоящая критика основывается на том, чтобы не пропускать хорошего. Тут вы его увидели мало. Тем более важно это отметить. Кто?
После паузы заговорила Ольга:
Мне кажется, был хороший кусок, когда Черномор запутался в бороде.
Чем?
Как сказать... Точно угадано: слово и пантомима. И это был театр.
Еще?
Начало с кубком...
Не согласен! — возразил Костя.
Сцена Руслана со стариком — момент, когда Руслан на коленях, — вспомнил Паша.
Что ты в нем увидел?
Было просто и без затей. Я увидел и Руслана и старика.
Маша?
Я не хочу говорить... Я в одиночестве.
Тем интереснее.
Ну... по-моему, все это было довольно симпатично.
Что именно?
Ну все, вообще...
Маша замолчала.
Ладно, — сказала Кольцова. — Слушайте. Меньше всех я понимаю Машу. «Мило» и «симпатично» для нас не категории. Это лексика околотеатральных дам...
Значит, я такая дама!
Кольцова сделала паузу.
Разве я так сказала? Я говорю, что ты употребляешь несерьезные для оценки актерской работы слова. И «вообще» ничего не бывает. В искусстве все — в частности. Об этом, надеюсь, вы уже прочли в «Работе актера над собой» Станиславского. Дальше, возражаю против двух оценок: одна из них — «бездарно». Господь бог пусть произносит это слово.
Кто?
Видите ли... Обвинить артиста в бездарности — значит приговорить его к высшей мере, поставить к стенке. Таланты распределяет великая природа, и не нам с вами отнимать их у людей. Иногда дарование раскрывается поздно, под конец жизни. Это не значит, что его не было, — значит мы, слепцы, не заметили его. По этой причине, когда захотите кого-то одобрить, никогда не говорите «не ожидал». Нет ничего оскорбительнее такой похвалы.
Второе выражение, которое нуждается в критике, —; «черт-те чего». Вы оцениваете что-то, значит, на худой конец, может быть «черт-те что» — именительный падеж. Во-вторых, оно несколько развязно.
Теперь по существу.
Я, очевидно, имею к спектаклю больше претензий, чем вы все вместе. И их не скрою. Но вам не терпится узнать, почему я настояла, чтобы вы зашли за кулисы поздравить актрису с премьерой. Так?
Так!
Когда говорят плохо о вашей семье, вашем доме, вы чаще всего спорите. Даже если в этом доме не все благополучно. Не хочется, как говорили в старину, чтобы кто-то мазал дегтем ваши ворота.
Когда говорят плохо о театральном мире, я тоже обычно возражаю — по той же причине. На самом деле в нем действительно есть дурные стороны, но я была бы не права, если бы начала раскрывать вам театр с них. Сейчас же вам пора об этом знать: мир искусства беспощаден. И человеку часто бывает в нем трудно и одиноко.
Поэтому существует театральная этика, этика Станиславского, которую никто из вас, как я понимаю, еще не успел изучить.
Есть и в жизни неписаные законы. Если вам делают подарок, довольны вы или нет, вы благодарите. Когда тяжело болен ваш одноклассник, вы идете в больницу независимо от того, друг ли он вам.
Вы еще не знаете цену слова «премьера». Сколько души, здоровья, всего себя отдает человек, прежде чем доживет до этого дня!
Когда у товарища вашего премьера, нравится вам или нет, удача это или неудача, — вы поздравляете. Совсем не обязательно рассыпаться в похвалах, достаточно оказать человеку моральную поддержку. Тогда, если и вы поскользнетесь, вас не толкнут, а подадут руку. Тогда вы не скажете, что в театральном мире жить невыносимо. Всегда можно найти слова без лжи...
Ваня воспользовался паузой и сказал довольно мягко:
Ирина Валентиновна, я не ловлю вас на слове... я только хочу понять... ведь вы говорили Екатерине Васильевне комплименты.
Я всегда стараюсь помнить почти дословно, что кому говорю. Ценю свое слово дорого. Я сказала, что это большая работа. Это действительно так. Я лучше других знаю, как трудилась Катюша над «Русланом» около трех лет. Кроме того, я сказала, что это не провал. Не видели вы, значит, настоящих провалов, когда публика среди действия встает и уходит целыми рядами.
Трехлетний труд актрисы и связанные с ним надежды пропали зря. Ее работу уже ничем не спасешь. Думаю, что это понимает и неопытная наша Гутя Инаева. Вот она, возможно, солгала, сказав, что «раскатается». Это и есть случай так называемой святой лжи.
А раз не спасешь, тем более нельзя топтать ногами. Вы заметили взгляд Кати, когда Маша сказала, что ей понравилось?
Я очень благодарна, что вы послушались и зашли поздравить. Как же никто не подумал, что вы пришли по ее пригласительным билетам, то есть к ней лично! И всех она со сцены видела.
И наконец, ни один не уловил такого нюанса: ведь никто не заставлял вас заходить за кулисы после
Разлада», нашей совместной постановки. А это была ее работа без меня. Так что, если бы вы ушли, поставили бы меня перед коллегой в глупейшее положение.
Отсутствие дальнейших вопросов показывало, что ребята все поняли и прочувствовали.
Слава предложил тут же обсудить спектакль подробнее, но Ирина Валентиновна сказала:
Все познается в сравнении. Кажется, нам повезло. В четверг нас ждет еще одна версия «Руслана и Людмилы». Тогда и обсудим.
Вскоре выяснилось, что ожидаемый «Руслан» — вечер художественного слова.
Опять! — разочарованно сказал Ваня.
А ты считаешь, что в последний раз было художественное слово?
А какая разница?
Большая. В принципе. Надеюсь, и в качестве.
А кого мы пойдем слушать? — спросил Паша.
Иволгина.
У-у! — огорчился Денис. — Я несколько раз видел его по телевизору. Ничего особенного. Можно, я не пойду?
Конечно. Только я хочу предупредить вас: тем, кто собирается поступать на актерский факультет, нужно иметь понятие об искусстве художественного слова. Это не актерская, а совсем другая техника.
Разве другая? — удивилась Маша. — А я думала, очень близкая. Даже, говорят, факультета специального нет. Те же актеры, только не играют, а читают.
Они же снимаются. Тоже по окончании театрального института. На первый взгляд, в работе актера в театре и кино мало отличия. Но только на первый взгляд.
Вы знаете разницу между словами актер и артист?
Никто толком объяснить не смог.
Мы уже, кажется, подходили к этой теме, — увлеченно говорила Кольцова. — Я призываю вас не к зубрежке незнакомых слов и их объяснений. Я хочу, чтобы мы предельно развили в себе вкус к языку — родному и иностранным.
Например, приходит вам в голову вопрос: слова грядка и грядущее, или верстка и верстак, столь далекие по смыслу, не одного ли происхождения? Вы смотрите в непревзойденный словарь Даля и узнаете, что в основе слов грядка, гряда (облаков), грянуть, грядущее лежит общий корень гряд, указывающий на связь с последующим или будущим, точно так же, как корень верст означает намерение измерить, сопоставить, — и вам сразу становится очевидной единая природа слов верста, верстак, верстать, верстка, сверстник.
Таким же образом в вас пробуждается любопытство: актер и артист — синонимы или нет? Вы заглядываете в словарь иностранных слов и выясняете, что и да и нет. Эти два слова могут употребляться в одном значении — выступающий на сцене, но истинный смысл понятий не одинаков, что тоже определяется их корнями: акт — действие, арт — умение. Таким образом, в переводе с греческого артист — «мастер», актер — «действующий». Значит, не только акробата, фокусника, режиссера, педагога, но и любого мастера своего дела мы можем назвать артистом. Но актером — лишь действующего в роли. (Но поскольку он в то же время — мастер, его по праву называют также и артистом.)
Чтец же — не действующий, а рассказывающий — есть артист, но не актер.
Искусство художественного слова, к сожалению, сейчас у нас не очень популярно. Я не могу предсказать, как скоро ждет его новое возрождение, но я верю, что оно наступит.
А я не хожу на чтецов, — сказала Инга. — Зачем это? К чему мне слушать «Войну и мир», если я могу взять книгу и прочесть?
Музыканты читают ноты не хуже, чем мы с вами книги. Однако они идут слушать музыку, потому что музыка, которую они слышат в сознании, и звучащая — разные вещи.
Разве не бывает, что кто-то читает по книжке так, что мы заслушиваемся и лучше понимаем автора?
Не буду пока нагружать ваше сознание сложными законами художественного слова, скажу только, что искусство Василия Николаевича Иволгина дало мне очень много в профессии и просто принесло минуты наслаждения прекрасным. Это, как говорят, уходящая культура. Потому что не все, что достигается художниками, передается будущим поколениям. Кое-что теряется, уходит безвозвратно. Вот почему я считаю своим долгом попытаться приобщить вас к миру звучащего слова.
Вот как описал этот концерт в дневнике Игорь.
«Понедельник, 1/XI.
Зал заполнился, но не совсем. Это всегда расхолаживает.
Вышла объявляющая — будто пропахшая нафталином тетенька. «Начинаем литературный концерт, — объявила она в нос. — Пушкин, «Руслан и Людмила».
Быстрым шагом вышел Иволгин — пожилой коренастый человек. Не успел он еще сказать ни слова, как со всех сторон понесли цветы. Это само по себе поразило меня и ребят, по-моему. Несут цветы не за то, что артист хорошо спел или прочел, а за то, что он — Иволгин.
Артист брал цветы благодарно, без небрежности, как некоторые. Потом всю охапку сложил на рояль, облокотился — ив глазах его блеснула искра, будто он что-то вспомнил. Зал затих.
И чтец тихонько начал: «У лукоморья дуб зеленый...»
Казалось, человек пустился в дальнее странствие. Иволгин не читал — рассказывал. И по ходу его повествования мы видели все: и огромного ученого кота, и русалку с перламутровым хвостом, и неведомые дорожки. И дальше — пир у князя Владимира, и широкоплечего Руслана в легкой кольчуге, и хрупкую Людмилу в подвенечном платье. И ее таинственное исчезновение...
Так меня все это забрало, что я не успевал ничего осознавать, сам был как околдован.
Когда чтец говорил: «Через леса, через моря колдун несет богатыря», он ничего не изображал, только немного ускорял ритм стиха... Когда произносил: «Нескоро ели предки наши», говорил медленно и широко! Но всякий может говорить медленно и широко. Он все видел и заражал этим нас. На зал накатывала мощная полна любви и силы.
Когда я услышал: «И тень объемлет всю природу...» — я понял пошлость световых эффектов в спектакле Чижко. Все картины артист доносил до нас лишь силой воображения.
Особенно интересно было слушать места, которые у Чижко удались. Например, разговор Руслана со стариком финном. Мне открылась горькая юность Руслана и мудрая, всевидящая доброта старика.
У Иволгина мало жестов. Впрочем, они есть, но он не обрисовывает предмет, о котором рассказывает. Жест доносит, делает видимой интонацию его голоса.
Мизансцен у него нет. Если он делает шаг, то просто так, чтобы удобнее было рассказывать. Он только намеревается от имени Руслана пасть к ногам старика, он лишь свидетель всей захватывающей картины.
Самое сильное у Иволгина — моменты схваток, особенно битва в воздухе. «Уже колдун под облаками...» — колдун-артист и нас уносит куда-то за облака, далеко и высоко.
И бой с Головой тоже — сила. Раньше этот кусок был для меня просто детской сказкой, а тут я понял, что эта сцена трагическая. Представить себе: ты — не ты, а одна голова. Лежишь так на земле, порастаешь мхом и ничего не можешь, только говорить и думать. И за обиду отомстить нельзя... Странно! Пока не послушал Иволгина, в мою голову (которая пока что на плечах) это не приходило...
Когда кончилось первое отделение, поклонники опять понесли цветы сплошным потоком и еще приберегли на финал. И где они их берут зимой? Ив тоже принесла цветы, а мы, дураки, не догадались. Откуда же было знать, что это так здорово?!..»
Ольга записала в своем дневнике кратко:
«Надо чаще слушать Иволгина. Художественное слово — великое искусство. Кажется, Игорь это тоже понял...»
В начале занятия, как обычно, Кольцова отказалась обсуждать концерт. Когда насыщенная программа этюдов и упражнений была выполнена, она сказала:
Что ж, если хотите, поговорим о «Руслане и Людмиле».
Игорь заметил, что Ирина Валентиновна так поворачивала всегда, когда была уверена, что ее предложение вызовет энтузиазм.
Все настаивали, что Иволгин — это великолепно, а Чижко — плохо.
Кольцова слушала и молчала. Наконец произнесла:
Бедная Катя! Юность беспощадна... Впрочем, вы правы. Но вот в чем штука. Помните, я сказала: все! познается в сравнении. Это заметили еще древние. И в то же время я хочу предостеречь вас от сравнительных оценок.
А что это такое?
То, что я сейчас слышала. «Этот учитель плох, оттого что прошлый был хорош». И наоборот: «Этот еще ничего, потому что того мы не любили». Так нельзя научиться давать вещам истинные оценки.
А как же тогда «все познавать в сравнении»? — спросил Костя.
Слушайте внимательно: пользоваться не сравнительными характеристиками (это хуже — это лучше), а делать сравнительный анализ.
А какая разница?
Минутку! Скажите, если бы вы не слышали
Руслана» Чижко, а послушали только Василия Николаевича, вы бы могли сказать, что это хорошо?
Да! — уверенно закричали ребята.
А если бы послушали только Катю?
Сказали бы, что это плохо, — решительно заявила Ольга.
Это уже разговор. Значит, у вас есть понятие о хорошем и плохом чтении с эстрады, иначе говоря, — критерий, независимый от сиюминутных впечатлений.
А когда человек живет с четкими понятиями о вещах, с идеалом, то есть с любовью к истинно прекрасному, тогда сравнения имеют смысл. Кто первый?
Что тут усложнять, — сказал Боба. — Просто Иволгин — великий артист, а у Чижко — кишка тонка!
Что это? — спросила Кольцова.
Сравнительная характеристика,— засмеялись ребята. — И довольно грубая!
К сожалению, новые впечатления часто смывают в нас предыдущие. А это приводит к несправедливости оценок. Разве бы вы сказали так об актрисе после «Разлада»?
Так это было сделано с Ириной Валентиновной,— шепнула Инга Лере, но так, чтобы все слышали.
Кольцова вознегодовала:
Подхалимства не потерплю! Отныне и вовеки!
Какое же это подхалимство? — заступилась за подругу Лера. — Это действительно так.
Все равно. Вы обязаны вести себя деликатно. Понято?
Понято.
Сняли вопрос. И еще одна тонкость.
Я недавно вспоминала, сколько раз я слушала Василия Николаевича. Насчитала больше пятидесяти. Он научил меня столькому... Но знаете, я ни разу не назвала его великим. Надо быть очень осторожными в употреблении эпитетов. Во всем нужна мера. Возможно, со временем история назовет Иволгина великим артистом, может быть, большим. Это не наше дело. Пусть он для вас будет замечательным, любимым, но... «не сотвори себе кумира» — тоже говорили в древности.
Представьте себе, вы встречаете знакомого, который рассказывает вам: он видел что-то, что «прекрасно, изумительно, великолепно, сногсшибательно, потрясно. Что вы поймете из его высказывания? Только то, что он в восторге. И скорее всего, преувеличивает.
Если же этот знакомый в немногих словах опишет вам, что он видел, и объяснит, почему это действительно хорошо, в вашем воображении возникнет живой образ.
Поставим себе задачу: научиться грамотно хвалить. Легко отмечать недостатки, раскритиковывать, низвергать. Еще легче рассыпаться в восторгах. Щедро воздавая за прекрасное, не позволяйте себе слепнуть. Тогда вы научитесь видеть его всегда, во всех проявлениях. Ясно?
Ясно! — серьезно соглашались ребята.
К концерту Василия Николаевича, так же как и к обоим моноспектаклям Екатерины Васильевны, мы еще вернемся. А пока вот вам задание: самостоятельно приготовьте кусок «Бой под облаками».
А как приготовить? Как Иволгин или как Чиж- ко? — задал вопрос в своем духе Денис.
Если сможете — как Иволгин.
А сколько времени Василий Николаевич работал над «Русланом»? — поинтересовался Паша.
Лет тридцать.
Сколько?!
А вы дадите нам тридцать лет? — спросил Игорь.
Дам.
Мы приступаем.
Я очень рада. Не теряйте ни дня, — не сдавалась Кольцова. А потом добавила:
Я в самом деле хотела бы, чтобы у каждого из вас было что-то, над чем вы будете работать всю жизнь. Дмитрий Сергеевич Лихачев называет это «оседлостью» — в своих привязанностях, в любимом деле. Возможно, это будет какой-то научный вопрос, исторический или литературный — Шекспир, например, или Пушкин, может быть, эпоха — Древняя Греция, Древняя Русь, или какая то область театральной технологии — свет, ткани, шумы, а может быть, одна роль из мирового репертуара или чтецкая программа.
Каждый серьезный человек должен иметь, так сказать, свой рудник. Надо только не ошибиться в выборе. Долгое время, правда, придется лишь рыть землю. Зато потом вы сможете дарить людям ценную руду, какой не принесет миру никто другой.
Думайте об этом почаще. А годам к двадцати пяти определитесь и приступите к вашему капитальному труду, каким для Даля стал его знаменитый словарь, для Ираклия Андроникова — Лермонтов, для того же академика Лихачева — «Слово о полку Игореве», для нашего Иволгина — «Руслан и Людмила».
Но это неожиданное отступление.
Пока же у нас скромная задача: взять из «Руслана и Людмилы» только начало пятой песни — бой Руслана с Черномором и приготовить: можно в одиночку, можно группами — по два, три человека.
Через неделю Кольцова предложила тем, кто был готов, показать «Битву под облаками».
Люба и Таня объединились и, ссылаясь на то, что им трудно исполнять мужской материал (что было и вправду так), без затей выучили отрывок, разложив его на две партии. Получилось нечто вроде пионерского монтажа.
Виктор, Боба и Денис изрядно повеселили всех.
Ребята принесли магнитофон, поставили ритмовой танец, и на этом фоне Виктор читал текст, другие двое разыгрывали «мимодраму»: Боба, в бумажном шлеме и с картонным мечом, бегал за Денисом, который на самом деле путался в бороде из веревок. Смотрящие дружно хохотали. А после того как борода Дениса-Черномора отвалилась немного раньше, чем рыцарь Боба должен был ее отсечь, все трое «рухнули» и, не доделав этюда, капитулировали. Ирина Валентиновна не стала настаивать на продолжении, потому что сама умирала со смеху... Дальше настал черед Димы и Славы...
Когда Игорь объявил ребятам свою идею, сначала они были немного озадачены, потом увлеклись и работали по нескольку часов в день в физкультурном зале в спортивных костюмах. Игорь решил, как он сказал ребятам, перевести пластику этого поединка на язык спорта и выбрал именно их, потому что оба некоторое время занимались самбо.
Ребята разложили текст таким образом: все, что произносил Руслан и относилось к нему, говорил Слава, реплики Черномора и все связанное с ним — Дима.
На словах «...он, местью пламенея, достиг обители злодея», враги сходились. Первый удар карла наносил подкравшись, предательски, сбивал противника с ног и отскакивал на дальнюю дистанцию, торжествующе восклицая: «Удар упал подобно грому!»
С момента, когда Руслан хватает карлу за бороду, исполнители сцеплялись руками и уже не разнимали их до развязки. В этом положении, в паузах, соперники прибегали к всевозможным ухищрениям, допускаемым правилами самбо; чередовали приемы, искусно имитируя силовые движения. Речевая ткань иногда прерывалась, и тогда «говорил» ударник, акцентируя ритмический ход схватки.
После слов: «И, бороду схватив другою, отсек ее как горсть травы», партнеры разорвали руки и Дима, расслабив их, опустил, будто парализованные.
На финальных словах сценки:

«А сам, боясь мгновенья траты,
Спешит на верх горы крутой,
Достиг и с радостной душой
Летит в волшебные палаты» —

постановщик номера обратился к языку пантомимы: Дима, с опущенными как плети руками, повторял все движения Славы.
После чего исполнители и ударник встали в концертную позу и поклонились, показывая, что номер окончен.
Ребята зааплодировали (что разрешалось только в редких случаях), и кое-кто тут же скосил взоры на Кольцову: как-то ей понравилась такая вольность? Некоторые приготовились спорить.
Ирина Валентиновна не обнаруживала ни восторга, ни возмущения:
Что ж, поговорим. Кто первый?
Я за самбо! — отчеканила Лера.
Голосования не будет. Повторяю: по возможности профессионально проанализируйте «Битву под облаками» — каждый случай.
Вариант с самбо смотрелся интересно, — сказала Инга,— только я не поняла, при чем тут Пушкин?
Поднялся ропот. Кольцова строго посмотрела на ребят, но они не унимались. Ирина Валентиновна дождалась, пока все утихнут, потом распорядилась:
Продолжай.
Я не буду говорить.
Почему?
Не буду, и все.
Твое дело. Но я этого не понимаю. То, что люди выражают несогласие бурно — не основание для обиды. Не распускай нервы, соберись и говори.
Инга молчала.
Можно, я пока скажу? — воспользовался паузой Костя. — Инга, ты не обижайся, но я не понимаю, что это значит: не при чем — при чем? Если интересно, убедительно, значит уже «при чем». Откровенно говоря, я не верил, что после Иволгина можно хоть как-то этой сценой произвести впечатление. И если бы не такой смелый прием... Я думаю, вы меня поняли.
Мне кажется, — подхватила Ольга, — и у Чижко, и у ребят в пантомиме с мечом и шлемом была одна и та же ошибка. Они раскрашивали слова движениями и бутафорией, а Игорь, Слава и Дима увидели в эпизоде главное.
Что?
Ну, как сказать... Сила — на силу. И рассказали об этом языком самбо. По-моему, здорово.
Я не говорю о Василии Николаевиче Иволги- не, но у всех остальных, — заметил Паша, — эта сцена была не решена. А ребята решили ее.
В ваших замечаниях много ценного. Я согласна: действительно, коллега моя Екатерина Васильевна не нашла для этой сцены, как и для всего спектакля, решения. Оля точно заметила, что она пошла по пути раскрашивания текста, еще точнее — иллюстрации. Наверно, у нас было одно ощущение: когда актриса брала в руки кубок или гусли, это ничего не прибавляло к пушкинскому рассказу...
Скорее, убавляло, — продолжил мысль Паша. — Когда я читал поэму по книге, я видел, как Людмила смотрелась в зеркало и примеряла шапку. Но стоило только артистке взять с рояля эти предметы, как от того, что я воображал, оставались рожки да ножки...
А когда ты слушал Василия Николаевича?
Я видел все еще ярче, чем когда читал глазами.
Согласна, — подхватила Кольцова. — Пусть это все будет для нас наглядным уроком. Иллюстрация на сцене идет от недоверия к зрителю, к его воображению. Она, как точно заметил Паша, убивает зрительскую фантазию.
Извините, Ирина Валентиновна! — вмешался Игорь. — А почему так часто в кино, по телевидению, когда мы слышим стихи о березовой роще, нам показывают фотографию березовой рощи? Или когда поют романс «Однозвучно гремит колокольчик», на экране мы видим и колокольчик и дорогу, которая «пылится слегка»?
Ты привел хорошие примеры той же иллюстративности. Если заметили, сила Иволгина в противоположном — в предельном доверии нашему воображению.
А что вы скажете о самбо? — нетерпеливо спросил Виктор.
Скажу, что в одиноком мнении Инги есть доля справедливости.
Послышались возгласы уныния.
Повторяю: доля. Великая классика требует особенно аккуратного с собой обращения. Вспомните всю поэму и попробуйте ее представить себе в виде такого спортивного спектакля. Потребовались бы высочайшее искусство, культура, вкус, чтобы такая дерзость оправдалась. К сожалению, гораздо чаще на подобном пути нас подстерегают неудачи.
Однако это не значит, что не нужно дерзать. Я согласна, что Игорь, Дима и Слава нашли решение отрывка и по-своему донесли мысль. Это умение мыслить в материале вызывает уважение.
Если мы вынесем этот отрывок в концерты, надо будет в нем еще кое над чем подумать и потрудиться. Но как учебный этюд ваша попытка удалась.
В начале следующего занятия Кольцова спросила у Инги:
У тебя сегодня было шесть уроков?
Да.
Что сообщила мне Инга?
Что у нее было шесть уроков.
Что еще?
Все.
Теперь попрошу всех таким же образом ответить мне — «Да».
Даже тех, у кого было пять?
Даже тех.
Последовали однообразные «да», «да», «да». Зазвенело в ушах.
Так. Теперь предлагаю каждому сказать мне слово «да» со своим затаенным смыслом. А остальных угадывать — что прозвучало в слове.
По ряду пошли самые разнообразные «да», и тут же другие ребята расшифровывали их.
Да-а!
«Дела-а!»
Да?!
«Неужели?!»
Да!
«Тебе назло — нет!»
Да...
«Не все ли равно?..»
Вариантов хватило на всех.
Кольцова объяснила, что проявленный в звучании
смысл слова называется в театре подтекстом.
Расшифруйте мне подтекст двух одинаковых слов в «Горе от ума». Помните, в ответ на рассказ Репетилова о шумном заседании в Аглицком клубе у Чацкого с ним возникает такой диалог:
«Чацкий. Да из чего беснуетесь вы столько?
Репетилов. Шумим, братец, шумим.
Чацкий. Шумите вы, и только?»
Какой подтекст слова «шуметь» у Репетилова и какой у Чацкого?
У Репетилова, — сказал Игорь, — «шумим» — то есть о нас говорят, мы известны, а у Чацкого —
шумите» — то есть только тишину нарушаете.
Верно! Итак, будем сегодня упражняться в подтекстах. Будьте готовы по многу раз произносить только два слова. Кто хочет подвергнуться испытанию?
Желание выразили все.
Оля и Маша! Ты, Ольга, старшая сестра и должна заставить Машу делать уроки. А Маше хочется пойти в кино. На протяжении всего этюда Ольга произносит несколько раз одно слово: «Занимайся!» И каждый раз вместе с этим делает жест, приказывающий Маше сесть за стол. Маша в ответ возражает одним словом «пойду!» и при этом отрицательно качает головой.
Девочки принялись добросовестно выполнять задание. Почему-то они напоминали марионеток. И жесты и слова получались нарочитые, искусственные.
А теперь попробуем без движений и жестов, — сказала Кольцова. — Маша сидит за столом, Ольга — ближе к двери. Обе вы произносите те же слова, но не все время говорите, могут быть и паузы. У кого характер сильнее, тот и победит. Будьте добросовестны. Если ты, Маша, увидишь, что старшая сестра морально сильнее, в конце этюда раскроешь книгу и будешь учить урок. Если ты, Оля, почувствуешь, что младшую сестру не одолеть, дай ей понять, что сдаешься. И тогда Маша может уйти.
Схватка получилась серьезная. Сначала девочки сражались словами и волевыми взглядами. Потом им стало трудно обходиться без движений. Но едва Маша пыталась встать из-за стола, как Ольга своим требовательным «занимайся!» сажала ее на прежнее место. Маша открывала книгу, но тут же откладывала и заявляла сестре: «Пойду!» Наконец Маша встала и решительно пошла к выходу. Ольга, несколько нарушив задание, молча встала в дверях. Силы оказались равны. «Сестры» едва не подрались, но Кольцова остановила этюд.
Ну как? — спросила она.
В первом случае — куклы, во втором — люди, — сказал Дима.
А почему так случилось?
Я знаю, — откликнулся Слава.
Пока молчи, — попросила Кольцова. — Проделаем третий вариант. Слова будут те же, а обстоятельства немного другие. У вас, Оля и Маша, есть еще старший брат, который держит вас обеих «в черном теле». Он смотрит телевизор в соседней комнате. Дверь открыта. Оля сначала на стороне брата, но в ходе спора, если Маше удастся разжалобить сестру, Ольга примет ее сторону. Она поможет ей улизнуть из дома, но, чтобы брат не вошел и не вмешался, голосом будет продолжать настаивать, чтобы Маша занималась.
Двигаться можно?
Да.
Маша начала прилежно зубрить что-то по книжке. Ольга — шить. Постепенно Маша все чаще поглядывала на Ольгу, примериваясь. Ольга, однажды перехватив этот взгляд, почти отвернулась от нее. Наконец Маша не выдержала и тихонько свистнула. Ольга поглядела на нее удивленно-строго. И Маша одними губами заговорщически проговорила: «Я пойду?» Ольга ответила громко, для брата: «Занимайся!» Маша не ждала такого коварства, некоторое время сидела надувшись. Потом взяла книжку, полистала, тихо расплакалась. Ольга примирительно попросила ее: «За-нимайся». Маша ничего не ответила, продолжала плакать. Ольга наблюдала за ней. Наконец Маша посмотрела на Ольгу, и та жестом дала ей понять а «Я бы отпустила тебя, но брат!» Маша обрадовалась и тоже ответила ей жестом: «Я уйду тихо, он не заметит». После чего Ольга, поколебавшись немного, заглянула в дверь к брату, громко сказала: «Занимайся!», а жестом показала — «иди». Маша направилась было к двери, но оглянулась и пантомимически объяснила сестре, что у нее нет денег. Ольга достала два рубля, для виду еще раз сказала: «Занимайся!», протянула сестре деньги, выпроводила ее, тихонько прикрыла дверь. Потом пристроилась в кресле и сделала вид, что спит.
По вашей реакции я поняла,— отметила Ирина Валентиновна, — что третий вариант был еще лучше. Теперь исследуем почему. Ваня!
В первом варианте в жесте не было необходимости. Во втором — была. А в третьем — получилась очень интересная разработка.
Верно. Точнее?
В первом жест дублировал слово, — сказал Дима.
И иллюстрировал, — уточнил Игорь.
Справедливо! В первом случае жест и слово по смыслу повторяли, раскрашивали и тем ослабляли друг друга. Уже во втором появилось то, что мы называем действие словом, то есть слово стало силой, воздействующей на партнера. Жесты не просто повторяли произнесенное «занимайся», их можно было расшифровать так: «Попробуй только уйти», «Все равно уйду», «Я все равно сильнее», «Нет, я сильнее» и т. д. В третьем, вы хорошо отметили, появилась раз-работка. Еще точнее можно было бы сказать — появился сюжет, драматургия. Произнося те же скупые «занимайся» и «уйду», вы говорили друг другу очень много. Тут было: и «войди в мое положение», и «хорошо, я попробую тебе помочь», и «у меня нет денег». Вот вам и ответ, почему у Чижко не удался «Руслан и Людмила» и удался «Разлад». То, что она делала в «Руслане», это приблизительно то же, что вы показали нам в первых двух этюдах по «Руслану»: никакой необходимости в сопровождении пушкинских стихов движениями, костюмами, реквизитом, светом не было. Наоборот, все это во вред сказке, потому что дублирует литературу. Моноспектакль той же актрисы вас убедил, потому что она ничего тут не иллюстрировала, а через действие на основе драматургии раскрывала смысл пьесы.
А как же инсценировки? — спросил Игорь. — Ведь на сцене ставят не только пьесы. Например, в театрах идут «Мертвые души», «Преступление и наказание». Выходит, это тоже иллюстрации?
Плохие инсценировки — это и есть самые настоящие иллюстрации. Вам и самим, наверное, приходилось видеть, насколько спектакль или экранизация оказываются иногда бледнее хорошей книги. Но есть примеры удачных спектаклей и фильмов по повестям, романам, сказкам. Как вы думаете, чем это достигается?
Ну, как сказать? — размышляла Ольга. — Наверно, в некоторых книгах как бы сидят пьесы.
Да, не всякая книга поддается инсценировке и если и поддается, то не всякому под силу превратить ее в пьесу. Сделать хорошую инсценировку — это значит обратить литературу в драматургию. Рассказ преобразовать в действие, в сценарий для игры по ролям, где каждый действует, добивается своей цели.
Извините, — спросил Ваня, — а вот опера, балет? Очень люблю «Собор Парижской богоматери» Гюго. Читал, наверно, раз пять. А посмотрел кусок балета «Эсмеральда» по телевизору и не понял: зачем переложили такой прекрасный роман на танец? Почему вместо того чтобы сказать что-то, Квазимодо все время машет руками, будто у него отнялся язык?
Никогда не судите о театре по телевидению. У телевидения большие возможности, но оно не должно дублировать театр. О телевидении мы поговорим как-нибудь отдельно. Если, однако, у тебя создалось впечатление, что разговаривали с помощью азбуки глухонемых, очевидно, это была не лучшая балетная постановка. Точно так же в хорошем балете все должно быть ясно через язык музыки и танца. Как и в опере…
Вот и об опере, — продолжал Костя. — Мне попалась в руки программка, там изложено либретто «Пиковой дамы», а я перед этим прочел Пушкина. И я ничего не понял: почему в опере Герман страстно влюблен в Лизу, почему она топится, когда по повести выходит замуж?
Так сильнее! — вмешался Денис. — Подумаешь! Замуж. Вот когда топится — публика рыдает.
И получилось по либретто: вместо настоящей драмы — мелодрама, — вставил Игорь.
Я согласна с вами, что лучше, когда сюжет оперы, балета не отходит от первоисточника. Но у музыкального театра свои законы. И уступки, о которых говорили Ваня и Костя, оправдываются одним — созданием настоящего произведения музыкального театра.
Завершая тему, я хочу еще раз призвать вас: любить подтексты. Вот вам высказывание современного английского режиссера Питера Брука: «Для актера слово — это лишь небольшая видимая часть огромного невидимого целого».

Как-то Игорь встретил на улице Ольгу, та возвращалась из бассейна. Им было по пути...
С первых занятий Игорь обратил внимание на эту серьезную девочку из параллельного класса. Чем именно она привлекла его внимание, он дать себе отчета пока не мог. Говорила она просто, без затей, ничего не изображая. И эта простота располагала, разговор шел сам собой. В некоторых ее словах Игорь узнавал свои мысли...
А Ольга в этот вечер записала в своем дневнике:
«17 октября, четверг.
Сегодня меня проводил Игорь. Я поняла, что он у нас серьезнее других... Когда я общаюсь с девчонками в классе, все время как будто приходится переводить себя на другой язык. В студии это ощущение стало меньше, а вот с Игорем его совсем нет. У нас с ним одинаковые представления о главном...»

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования