Общение

Сейчас 483 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

Глава двенадцатая

ЗЕРКАЛО

Подготовка тех, кто собирался на актерский факультет, шла полным ходом. Кольцова отказалась, как она выразилась, натаскивать учеников. Иногда по просьбе ребят она все же прослушивала их репертуар, давала консультации. То и дело у них возникали самые неожиданные разговоры на профессиональные темы.
Случалось ли так: вас уговаривали сделать что- то, что само по себе разумно и не так уж трудно, но чем больше убеждали, тем сильнее в вас зрело желание отказаться? И наоборот, кому-то удавалось быстро уговорить вас на то, что вам, если вдуматься, вовсе не нужно, обременительно. Если да, то от чего это зависит? — начала как-то одну из таких бесед Кольцова.
Смотря кто убеждает!
Доводилось ли вам слышать одну и ту же анекдотическую историю от двух разных людей, но в одном случае она казалась очень смешной, в другом — скучной?
Конечно! Смотря кто рассказывает!
Наблюдали ли вы иногда такое явление: красивое лицо представляется вдруг безобразным, а лицо неправильное кажется красивым?
Очень часто.
А это отчего происходит?
Наверно, от того, что это лицо выражает. Какую суть, — сказал Игорь.
Да, самое прелестное от природы лицо становится отталкивающим, как только сквозь его черты мы разглядим недоброту, ограниченность, неискренность. И наоборот, когда лицо формально некрасивое светится добротой, одухотворенностью, оно не может не казаться прекрасным.
Итак, в первом примере (с уговорами) роль сыграла убедительность собеседника, во втором — заразительность рассказчика, в третьем — обаяние личности, то есть человеческие дарования.
Значит, нельзя воспитать в себе убедительность? — спросил Виктор.
Скажи, пожалуйста, — ответила вопросом Ирина Валентиновна, — когда ты пробивал наши гастроли, как тебе это удавалось?
Сам не знаю. Говорил «надо», и все почему-то верили.
А у меня — все наоборот, — признался Боба, — я уверяю: «Поймите, надо!», а мне: «Уходи, чтоб мы тебя больше не видели!»
Обаятельное признание! — добродушно отметила Ольга.
Молодец! — поддержала Таня.
А что! — продолжал польщенный Боба. — Я рассказываю как есть. Я пытался, как Витька, а мне не верят, кулаком себя в грудь — не верят, рыдаю — не верят!...
Перестань, хватит! — сказала Геля.
А что! — вмешался Денис. — Точно так и было. Раз мы вместе приходим в филармонию. Бобу Витька взял для внушительности: «Ты, говорит, нужен мне как контрабас. Дам знак — вступай, говори «бу-бу», больше от тебя ничего не требуется. Входим. Мы что — мелюзга, а Боба — готовый администратор. Там все такие. Пока, конечно, рот не раскроет. «Вам что, товарищи?» — «Да вот, на гастроли хотим». «А кто вы?» — «Школьники». «Ах, школьники?! Вот и идите в свою школу!» И тут вступает первая скрипка — Виктор, значит. Молча подходит, садится против начальства. Оно делает вид, что не замечает. Потом начинает нервничать. Наконец: «Говорите». А Витька молчит. Начальство откладывает бумаги. И Витя заводит свои «во-первых, во-вторых, тем более, учитывая, не говоря уж...». Начальство начинает оправдываться. Витька переходит в наступление и вижу — не спешит, хочет морально задавить, чтобы оно не сделало прыжок...
Ну, вот вам и пример, — сказала Ирина Валентиновна. — То, что рассказывал Денис, было для вас ново?
Нет, сто раз слышали!
Однако слушали. Потому что у Дениса есть дар рассказчика и необходимая для этого заразительность. То, о чем он рассказывал — о воздействии Вити на администратора, — пример убедительности. Искреннее признание Бобы в его неумелости, как заметила Оля, было обаятельным. Но скажите: что вызвало замечание Гели после того, как Боба продолжил?
Стало почему-то неприятно его слушать, — заметила Лера.
Потому что он «дал педаль», — поддержала Люба.
Кокетничать он стал — вот что! — беспощаднее всех определила Маша.
Да что вы на меня напали! — не понимал Боба. — И не думал...
Кокетничал, кокетничал! Похвалили — и обрадовался! — настаивали девочки.
Итак: собранность, внимание, память, воображение — все эти качества развиваются упражнениями, тренировкой. Что же касается убедительности, заразительности и обаяния — эти три дара родственны между собой. С ними надо родиться.
Значит, и говорить не о чем? — удрученно спросил Боба.
Есть один волшебный глагол, который в некоторой степени может помочь делу.
Какой, какой?
Кольцова не торопилась с ответом. Паузой воспользовался Дима:
Я вот замечал, когда после матча команды приветствуют друг друга... те, кто выиграл — обаятельны, а проигравшие — наоборот.
Выходит, победивший всегда красив, а проигравший — жалок?
Если хочешь, да! В жизни надо побеждать!
Ясно, сильный обаятельней слабого. В силе красота! — поддержала Маша.
Значит, наше обаяние — по количеству выигранных очков?
А что?
Получается, когда приговоренного ведут на казнь, палач обаятелен, а жертва — нет?!
Спор зашел в тупик.
Я думаю, в этом стоит разобраться, — включилась Ирина Валентиновна. — Возьмем Димину модель: победитель и побежденный на спортивной площадке. Представим себе спортсмена, который побеждает каждый раз. При этом нарочно выбирает для себя слабых противников, чтобы силы были заведомо неравны. Мало того, он знает, что во время победного марша он необыкновенно красив, величествен. Что с ним происходит?
Наверно, то же, что и с Бобой, когда ему сказали, что он обаятелен, — предположила Геля.
Обратите внимание, что это случается не раз, не два, а постоянно. Он становится...
...Пошлым! — нашла определение Ольга.
Согласна. А что такое — пошлость?
Что-то застойное... Как вода в нечищеном колодце, — искал ответ Костя.
Неплохое образное сравнение...
А откуда это слово взялось?
В старину пошлой называлась давно исхоженная, сильно истоптанная дорога. В искусстве одни ищут непроторенных путей, открывают новые земли. Другие осмысляют их завоевания. Третьи идут торной дорогой, перепевая на разные лады своих предшественников.
Бывает, что художник в начале пути делает рывок, начинает отважно прорубать свою просеку, а потом сворачивает на торную — пошлую — дорогу. Например, актер создает один удачный образ, затем начинает от роли к роли повторять себя. А то и в одной роли из спектакля в спектакль преподносит зрителю те же самые сценические краски, приспособления. И зритель, восхищенный работой актера на премьере, посмотрев спектакль через год, удивляется, как опошлился образ!
Подобное случается и с режиссером, сценографом, драматургом, критиком, едва к ним приходят самодовольство, леность мысли.
Но мы говорили об обаянии. Надо знать, что оно немедленно улетучивается, как только человек сосредоточивается на нем. И если кто-то из вас достигнет славы или хотя бы популярности у публики, помните, что не выдержать это испытание — значит допустить в себя пошлость. А это одна из худших бед, какая может случиться с человеком искусства. Вот вам завет Шекспира:
«Разумный муж хранит и чистит славу Как панцирь, а не то она ржавеет».
Ирина Валентиновна! А как же спор Димы и Ольги насчет силы и слабости? — напомнил Паша.
Мне кажется, оба правы, — взял слово Игорь.
Как так?
Очень просто. Конечно, сильный обаятельнее слабого. Всякий настоящий герой — прежде всего какой? Сильный! Но это не надо понимать слишком прямо. Вот в примере со спортсменом, который побеждает напоказ. Да разве он сильный? По-моему, наоборот. Ведь он не смог подняться над своей слабостью к успеху. Незаконно, нечестно победивший — не обаятелен. Расправа — не победа, и палач в Олином примере — не победитель, хоть он и сильнее. Он не только не обаятелен, но всегда отвратителен. По закону «лежачего не бьют»: милость к побежденному признак силы и — обаяния. Проигравший, но не сдавшийся, не сломленный в наших глазах может быть обаятельней любого победителя.
Вот сейчас уже разговор пошел серьезный, — отметила Кольцова. — Да, если говорить о силе, то обаяние не в «победоносности», а в человеческом достоинстве, благородстве, искренности...
Вы обещали назвать нам какой-то таинственный глагол!
Глагол этот — раскрыть. Если нельзя благоприобрести, воспитать, даже развить, то можно достать, освободить то, что в вас дремлет. И тут я могу всех утешить. Людей, начисто лишенных обаяния, нет. Только у одних оно загнано так глубоко, что его .очень трудно вытащить наружу, у других, напротив,, оно выпячено и убито излишней любовью к себе.
Ирина Валентиновна, — вспомнил Денис, — вы как-то говорили нам, что жизненное и сценическое обаяние — не одно и то же. В чем разница?
Ты сегодня довольно ярко изобразил нам сценку в филармонии. Теперь представь себе, что, едва ты начал рассказывать, стали прибывать люди. И их уже пятьдесят, сто, тысяча...
Ого!
Легче было бы рассказывать или труднее?
Не знаю, надо проверить.
Вот! Казалось бы, конечно, с десятью собеседниками разговаривать в десять раз труднее, чем с одним, с тысячью — в тысячу. На самом же деле — для кого как. Я знаю людей, которые на сцене прекрасно держат внимание слушателей, то смешат, то завораживают, а в компании, за столом скучны. Определить, есть ли у вас сценическое обаяние, можно только из зрительного зала. Чтобы раскрыть его в себе, необходимо уметь раскрепощать себя, сбрасывать мышечные зажимы. Затем — всегда оставаться самим собой. Поведение человека в обществе, так же как и на сцене, должно быть продуманным, но не запрограммированным. Всякая заданность в жестах, все лишенное непосредственности убивает обаяние человека (как и артиста на подмостках). И, наконец, человек не должен быть влюблен в самого себя. Едва он вспоминает о том, что привлекателен, обаяние улетучивается, будто химический реактив. Это особенно должны пом-нить мужчины. Им не возбраняется быть красивыми. Но вот беда: слишком часто, иногда с раннего детства, окружающие напоминают мальчику о том, как он хорош собой. И он становится развязным, даже наглым. Либо его красота приобретает слащавый, «галантерейный» характер. Поэтому мужчина должен быть выше сознания своей привлекательности.
А женщина?
Для женщины кокетство — не такой уж непростительный грех. Однако некоторые девочки со школьных лет так привыкают кокетничать, что их презрительно зовут ломаками. И на самом деле они становятся от этого не привлекательнее, а гораздо хуже. Вкус предполагает подлинную непосредственность вместо манерности, игры глазками и прочих ужимок.
Кольцова оглядела своих питомцев.
Ну что? Всем все ясно?
Не ясно одно, — сказал Слава. — Ведь при прослушивании будут смотреть, есть ли у нас сценическое обаяние. Как же быть, чтобы оно выявилось, и в то же время не думать о нем?
Прежде всего при выборе репертуара не брать вещей, которые были бы вам противопоказаны.
А что это значит?
Не останавливаться на отрывках, материал которых для вас слишком труден, тяжеловесен, однообразен, который не раскрывает вас.
Ирина Валентиновна, мы как-то спрашивали вас о репетировании перед зеркалом, — напомнил на следующем занятии Слава.
И насчет магнитофона, — присоединился Паша.
Скажите, какие глаза были у княжны Марьи в «Войне и мире»? — неожиданно спросила Кольцова.
Лучистые! — сразу откликнулось несколько голосов.
Как у нашей Татьяны, — добавил вдруг Виктор.
Точно! — согласился Денис.
Что вы смущаете человека! — заступился Дима.
Минутку! А княжна Марья знала, что у нее такие глаза?
Конечно, знала!.. — уверенно ответила Геля.
Слушайте! — Кольцова прочла по записной книжке: «...княжна никогда не видела хорошего выражения своих глаз, того выражения, которое они принимали в те минуты, когда она не думала о себе. Как и у всех людей, лицо ее принимало натянуто-неестественное, дурное выражение, как скоро она смотрелась в зеркало». Вот вам ответ Толстого.
Но она не была актрисой, — возразила Маша.
Есть психологические законы, одинаковые для всех людей. Когда человек хочет выразить какую-то мысль, в чем-то убедить собеседника, это прочтется в выражении его лица, глаз. Но если он задастся целью именно выразить что-то лицом, у него выйдет гримаса. Я знаю одну женщину, она годами вырабатывала перед зеркалом «светские манеры».
И ничего не вышло? — спросила Лера.
Нет, она достигла определенного успеха. Люди без обостренного чувства правды говорят о ней: «Как она мило держится». Другие же, повнимательнее, видят «белые нитки» ее наигранной милоты.
А почему обязательно наигранной? — не понимали девочки.
Потому что единственное, что можно выработать перед зеркалом, — это умение представляться таким, каким бы ты хотел казаться. А мы ценим в людях искренность. Насколько я замечала, так называемым актерам в жизни сценическая деятельность противопоказана.
Почему?
Потому что умение быть всегда самим собой — это та основа, на которой создается художественный образ. Не слишком сложно я изъясняюсь?
Нет, понятно, — сказал за других Слава. — Но ведь актер гримируется перед зеркалом. И еще перед выходом на сцену в актерском фойе висит большое зеркало. Зачем?
А в танцевальных залах вообще все стены из зеркал, — поддержала Геля.
Давайте подойдем с другой стороны... Скажите, мы отражаемся только в зеркалах?
Еще в витринах, лужах, стеклах автомобилей... — начал перечислять Денис.
Я не об этом!..
Понял! — сказал Игорь. — Как бы это выразиться?!.. В мнениях других людей...
Совершенно верно. И если вдуматься, это те же зеркала.
Только иногда кривые, — отметила Ольга.
Согласна. Кто скажет, почему считают, что ранний успех портит? Кружит голову?
Потому что, — откликнулась Таня, — когда мы в мнениях людей отражаемся в улучшенном виде, мы начинаем любоваться собой.
К тому и клоню! Вспоминается мне один диалог. К знаменитому актеру после спектакля зашел за кулисы его приятель-режиссер. И сказал: «У тебя в роли есть изумительные места, но кое с чем я категорически не согласен». Мгновенно последовал ответ: «Говори: какие изумительные!»
Многие из нас жаждут похвал, но к критике относятся болезненно, а то и нетерпимо. Но не все. Большое достоинство художника — любить критику, желать знать о себе правду.
А разве не бывает, что критика сбивает с толку? — спросил Костя.
Бывает. Потому-то настоящий художник так ценит мнение знатока (при этом не обязательно общепризнанного авторитета). И стремится узнать его, каким бы оно ни было...
Но вернемся к зеркалу. Для чего вы смотритесь в него? Если ваша цель единственно увериться: «Я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?» — одно. Если же вы хотите проверить, все ли в вашем костюме и прическе в порядке, если вы полны критичности к себе, зеркало — ваш помощник.
До возникновения Художественного театра актеры прорабатывали роли перед зеркалом. Станиславский же доказал, что, когда мы репетируем какой-то момент роли глядя на свое отражение, оно так и остается перед нашим мысленным взором и мы уже не можем в этом месте избавиться от позировки, фальши.
Совсем другое дело — грим. Всякий актер старается гримироваться самостоятельно не только по той причине, что знает лучше всех свое лицо, а потому еще, что это важная часть его работы над образом, путь к перевоплощению. Не случайно говорят, что мы гримируем не только лицо, но и нашу душу. Зеркало в таких случаях — верный помощник. Оно живо подска- жет вам, какая черта приближает вас к образу, какая — лишняя. — Кольцова достала из сумки кни-гу. — Я вам уже говорила о воспоминаниях Гиацинтовой. На одной из первых страниц Софья Владимировна в этой замечательной книге высказывается как раз о том, что нас интересует: «Гримировальное зеркало отличается от всех других, в которых бегло отмечаешь, что сегодня выглядишь лучше или хуже, чем обычно... В гримировальном ищешь черты той женщины, чью жизнь нужно прожить. И вот уже смотрят на тебя другие глаза — мягкие или недобрые, обрамленные пушистыми ресницами или вовсе безбровые, а возле рта залегает жесткая морщинка или, наоборот, губы вдруг приобретают капризно-чувственное выражение».
При работе над своим телом, например в танцевальном зале, настоящий артист смотрит в зеркало тоже не ради самолюбования. До того ли ему: ведь зеркало открывает ему массу недоработок в его пластике.
А магнитофон? — опять спросил Паша.
Интонацию называют мимикой голоса. Вдумайтесь. Фальшивый человек не только «делает лицо», но таким же образом модулирует свою речь. Актер-представлялыцик — то же самое: вырисовывая интонации фраз, заучивая их и любуясь руладами своего голоса в записи, он уподобляется кокетке, вырабатывающей перед зеркалом приемы привлекательности. Другое дело, когда отрывок в принципе готов, прослушать его на магнитофоне, чтобы понять направление дальнейшей работы. Здесь, как и с зеркалом, важно отмечать недостатки — неточности, шероховатости речи, бесцветность, штампы. Ни в коем случае не следует фиксировать достоинства, удачные интонации, зная, что при воспроизведении звукового рисунка фраза обязательно омертвеет, станет искусственной, пошлой.
Примерно так же относится серьезный киноартист к просмотру отснятого материала: не упивается своим обаянием, а прежде всего ищет пути, как сделать работу совершеннее.
Однажды я вместе с известной актрисой смотрела фильм, в котором она снялась в главной роли.
А публика узнала ее? — поинтересовалась Надя.
Нет. По ее просьбе мы вошли, когда в зале уже было темно, да она еще закуталась платком.
А это не ложная скромность? — спросила Маша.
Думаю, что нет. Напрашиваться на овации или на любопытные взгляды тут же в кинотеатре — зачем? Она смотрела картину далеко не в первый раз и, как я чувствовала, незаметно наблюдала за мной. А я — за ней. Я видела, что она проверяет по реакциям моим и рядового зрителя (который отличается от зрителя премьер), точно ли воздействие того или иного эпизода.
Ну а если не точно? Что она могла сделать? Ведь это же фильм — не спектакль, — не иссякали вопросы.
Ив театре мы не все можем изменить в уже готовой роли.
Но вечное недовольство собой необходимо артисту прежде всего для всех последующих работ.
Кольцова задумала сделать ребятам сюрприз: уговорила Иволгина прийти на одно из занятий. Но в назначенный день встреча сорвалась, а ребята узнали о затее Ирины Валентиновны и долгое время потом спрашивали: когда же придет Василий Николаевич?
Жизнь таких людей расписана по минутам. Но он сказал, что это ему самому интересно, значит — будет.
И вот однажды вечером, подходя к школе, Паша увидел, как у крыльца остановилось такси, из него вышел немолодой элегантный человек и помог выйти из машины даме, в которой Паша узнал Ирину Валентиновну. Она быстро пошла вперед, оглядываясь и продолжая что-то оживленно рассказывать своему спутнику. «Иволгин!» — осознал Паша.
Все выяснилось час назад, — сказала Кольцова студийцам. — Времени у Василия Николаевича ровно два часа. Поэтому никаких неловких пауз. Инициатива — за вами.
Пауза все-таки наступила, но не неловкости, а волнения. Все поглядывали на Игоря, на Пашу. Поднялся Слава:
Василий Николаевич, мы слушали «Руслана». С тех пор стараемся не пропускать ваших концертов...
Спасибо!
Так вот... Мы просим, расскажите нам немного о вашем искусстве, но не так... как на встрече со зрителями, а...
Изнутри, — подсказал Игорь.
Тайны нам свои откройте! — включилась Маша.
Иволгин улыбнулся.
А еще, — продолжал так и не севший Слава, — может быть, вы немного послушаете нас?
Так. Программа понятна, — сказал Иволгин. — И непроста, — добавил он, размышляя.
Я же говорила, Василий Николаевич, — засмеялась Кольцова, — что вас сразу возьмут в оборот.
И потом еще, — осмелел Паша, — как вы стали чтецом?
Иволгин кивнул, затем спросил:
Так что же сначала: разговор или?..
Работа! — раздались голоса.
Вот это по-нашему! — весело воскликнул Иволгин. — Тогда — я весь внимание.
Ребята большей частью читали по три отрывка, как положено для поступающих: прозу, басню, стихи.
Василий Николаевич слушал — мало сказать внимательно. Каждому казалось, что к нему гость особенно расположен. Но Игорю было заметно, что Иволгин воспринимал читавших далеко не одинаково. То есть ко всем он был равно доброжелателен, но реакции его были не схожи. И чем в профессиональном смысле чтение для него было интереснее, тем он становился серьезнее. По окончании никому ничего не говорил, лишь благодарил.
Паша читал довольно длинный отрывок из «Войны и мира» — гибель Пети Ростова. Его Иволгин как бы невзначай задержал на эстраде.
Тут у вас для литературного концерта смонтировано складно, но с точки зрения поступления — целых три отрывка: Петя за столом с офицерами, Петя во дворе в полудреме и собственно гибель. Столько слушать все равно не будут. Давайте-ка попробуем последний — самый пронзительный. И на ваши данные точно ложится...
А ничего, что не будет экспозиции?
Приемной комиссии это нужно меньше всего. Сразу завязывайте узел между собой и слушателями. Крепкий, морской!
Паша начал:
«Быстро в полутьме разобрали лошадей, подтянули подпруги и разобрались по командам. Денисов стоял у караулки, отдавая последние приказания... Петя держал свою лошадь в поводу, с нетерпением ожидая приказания садиться. Обмытое холодной водой, лицо его, в особенности глаза, горели огнем, озноб пробегал по спине, и во всем теле что-то быстро и равномерно дрожало...»
Простите, все это быстро происходит?
Да!
А вы рассказывайте не слишком — с выдержкой. Надо же ввести слушателя в курс событий, обстановки. И вообще, нам на эстраде кажется, что мы читаем медленно, а на самом деле слушатель не поспевает за нами: для него же все внове! Давайте договоримся: темп событий не передавать скоростью речи.
А чем?
Ритмом. А это возможно только, я бы сказал, при спокойствии слова и его абсолютной чистоте.
«Василий Федорович, вы мне поручите что-нибудь? Пожалуйста...» «Об одном тебя прошу, — сказал он строго, — слушаться меня и никуда не соваться».
Через кого идет рассказ? — вновь прервал Иволгин.
Через Петю.
Только?
Еще через Денисова.
Вот и дайте мне этот контраст, стройте все на нем. Денисову понятен восторг Пети?
Нет.
Почему?
Для него война — будни.
А Петя — умный человек?
Очень молодой, — снисходительно оценил Паша.
А вы?
Умный или молодой?
Несмотря на веселую реакцию ребят, Паша попытался ответить на оба вопроса.
Молодой — да, Петя только на год меня моложе. А умный ли? Не знаю...
Хорошо. Слишком умным быть вредно.
Многие не поняли этого замечания, но никто не
переспрашивал: шла работа.
Тем не менее Петя, мне думается, не глуп, — продолжал Иволгин. — Если не ошибаюсь, Толстой о нем еще раньше, когда тот мал, говорит: «умно-озорной мальчик». Это я к тому, чтобы не красить его восторженность одной краской. Это не телячья радость, а полнота жизни — вы согласны? И придерживайте себя, как сдерживал Петя, чтобы выглядеть взрослым, — больше будет правды и останется еще дорога вверх — до кульминации. Понимаете меня?
А как разделить реплики Пети и Денисова, чтобы сразу понятно было, кто говорит?
Выберите двух зрителей — одного в правой части зала, другого — в левой. От имени Денисова обращайтесь к одному, от имени Пети — к другому.
«Петя в пороховом дыму увидал Долохова, с бледным, зеленоватым лицом, кричавшего что-то людям. «В объезд! Пехоту подождать...» «Подождать... Ура-а-а-а-а!... — закричал Петя, и не медля ни одной минуты, поскакал к тому месту, откуда слышались выстрелы...»
Какими вы видите лица Долохова и Пети?
У Долохова лицо злое.
Почему?
У него вообще злой темперамент.
Молодец. А у Пети?
Он на крыльях!
Скажите, а в чем драматургия этого эпизода?
Паша не понял вопроса и за него ответил Игорь:
Петя не чувствует опасности.
Верно! — горячо согласился Иволгин. — Смотрите: поведение Пети могло бы быть вполне логичным, если бы?..
Если бы это была военная игра.
Да! — все более увлекался артист. — Вот так и должно быть: то, что вы читаете через Петю, пусть и будет такой игрой. У него ведь ни одной мысли об опасности.
Паша повторил кусок, и все увидели и зеленовато-бледного Долохова, и брюзгливо-доброго крепыша Денисова, и Петю, размахивающего саблей в апогее юношеского восторга.
«Послышался залп, провизжали пустые и во что-то шлепнувшиеся пули. Казаки и Долохов вскакали вслед за Петей в ворота дома... Петя скакал на своей лошади вдоль по барскому двору и, вместо того, чтобы держать поводья, странно и быстро махал обеими руками и все дальше и дальше сбивался с седла на одну сторону...».
Какой-то все-таки мелодраматический оттенок... Гибель Пети — это что по жанру?
Трагедия, — уверенно сказала Ольга.
Трагедия! — повторил Иволгин. — Значит, ничего общего со слезливой мелодрамой.
У Толстого вообще не может быть мелодрамы, — вставила Кольцова.
Да, Ирочка, совершенно точно! — повернулся к ней Иволгин. — А трагедия сурова и проста. И чем меньше вы будете переживать за зрителя, тем глубже он будет чувствовать... Скажите, а здесь в чем драматургия? — обратился Иволгин к ребятам.
По-моему, в том, — догадался Костя, — что мы не знаем, какая пуля и когда именно подсекла Петю. Не случайно Толстому понадобился дым. И... как там сказано про пули?
«...пустые и во что-то шлепнувшиеся пули», — напомнил Паша.
И чем более мимоходом вы все это подадите, тем точнее сможете передать литературный — а для нас драматургический — ход Толстого: вдруг почему-то Петя начал сползать с лошади.
«Пуля пробила ему голову... Долохов слез с лошади и подошел к неподвижно, с раскинутыми руками, лежавшему Пете. «Готов», — сказал он, нахмурившись, и пошел в ворота... «Убит?!..» — вскрикнул Денисов...».
Тут что? — опять остановил Иволгин.
По-моему, здесь тоже контраст, — подумав, сказала Маша.
В чем?
В том, как принимает гибель Пети Долохов и как — Денисов.
А почему так неодинаково?
Характеры!
Раз! Еще?
Оба знают Петю, его семью, — вспоминала Ольга. — Денисов был влюблен в Наташу — красиво, по-рыцарски. Может быть, до сих пор сохранилась эта романтическая влюбленность. Долохову же неприятно все, что связано с этим семейством. Ведь Петина кузина Соня отвергла его предложение, нанесла его мужскому самолюбию болезненный удар.
«Готов, — повторил Долохов, как будто выговаривание этого слова доставляло ему удовольствие, и быстро пошел к пленным... «Брать не будем!»... Денисов не отвечал; он подъехал к Пете, слез с лошади и дрожащими руками повернул к себе запачканное кровью и грязью, уже побледневшее лицо Пети».
Верно, что вы еще усиливаете контраст, но зачем такая чувствительность?
Как?!
Тут же все сказано: «дрожащими руками*. Зачем же надо, чтобы еще и ваши руки дрожали?
Мои не дрожат.
Ну так голос. Помните, никогда не надо раскрашивать прилагательные. Рисуйте нам картину спокойно, без суеты, и мы все увидим и почувствуем. И еще: постарайтесь не давить на слово. Чем насыщеннее содержание, тем легче должна быть форма.
Паша понял, чего добивался Иволгин, и следующий кусок прозвучал безо всякой сентиментальности, спокойно и просто, как далекое, едва различимое эхо:
«Я привык что-нибудь сладкое. Отличный изюм, берите весь»... И казаки с удивлением оглянулись на звуки, похожие на собачий лай, с которыми Денисов быстро отвернулся, подошел к плетню и схватился за него».
Рыдания Денисова Паше удалось передать сурово, сдержанно — через удивление казаков: ведь они не догадывались о чувствах их закаленного в боях полковника...
После перерыва разговор пошел легко, свободно.
Василий Николаевич, — спросил Ваня, — вы сказали, что не надо быть слишком умным. Артисту или вообще — всякому?
Всякому, кто занимается искусством. Я имел в виду — в момент творчества. Тогда интуиция наша просыпается. А тем более — понимать о себе, что ты самый умный.
Василий Николаевич! Вот вы тоже читаете главы из «Войны и мира». Когда вы выходите к слушателям, вы кто — Лев Толстой? — не без шутовства (иначе он не мог) спросил Денис.
Иволгин на секунду задумался.
Однажды к Толстому на именины были приглашены гости. Каждого он встречал на крыльце, низко ему кланялся, потом просил к столу. Когда все расселись, из двери вышел другой Лев Толстой — точно такой же, только настоящий. Первый был — загримированный и вошедший в роль его знакомый. Хорошенько представьте себе чувства гостей в первую минуту! Вот примерно такое же раздвоение, только уже не в шутку, а всерьез, испытывает слушатель, когда перед ним находится человек, пусть без грима, но воображающий себя тем, кто написал произведение или о ком оно написано. Откуда бы ему взяться на эстраде филармонии? Чтобы слушатель поверил, что перед ним, действительно, писатель или литературный герой, что для этого необходимо?
Декорация!
Свет!
Грим!
Костюм!
Мизансцена! 
Значит, это было бы уже не искусство художественного слова, а?..
Театр! — хором ответили голоса.
Нам свойственно наряжаться, надевать маски, передавать виденное или придуманное в лицах — так возникло искусство актера. Мы любим рассказывать — здесь природа искусства чтеца. Скоморохи — первые актеры, сказители — первые чтецы.
И обратите внимание: правда языка одного искусства оказывается ложью для другого. Хорошая театральная декорация в кино фальшива. Манера игры, верная для кино, на сцене — невнятица, правденка. Так что договоримся: если я выхожу на эстраду читать, это я — Павел?..
Блохин.
Павел Блохин, Василий Иволгин, каждый из нас! Но не я, только что жаривший себе яичницу или сердитый на приятеля, а я — как бы это сказать... Переполненный мыслями Толстого, несущий в себе Толстого. Будучи актером, я иду от себя — к образу, а если я чтец, я...
Остаюсь собой, — сказал Паша.
Да! И здесь первое отличие. Дальше. Если я — актер, на сцену выхожу не я, а мой герой, который внедряется в воображаемую жизнь, вступает в контакт с другими персонажами. Если же я — чтец, я несу себя — кому?
Публике.
Да! Это мой собеседник, мой партнер. Вот почему лично я никогда не читаю при темном зале: если я не вижу глаз живых людей, нарушается правда общения, правда диалога со слушателями. Далее. Если бы любому из вас пришлось сыграть Петю Ростова, вы бы в момент исполнения должны были знать свое будущее?
Нет, — ответил Слава. — За секунду до гибели я должен быть уверен, что все прекрасно. Только тогда я правдиво восприму то, что случится потом.
А при чтении?
Тоже нет, — решительно сказала Маша. — А то не будет неожиданности. Ты ведь не знаешь, Паша, что случится с тобой через минуту?
Со мной не знаю, а с Петей — знаю. Я же рассказчик!
Ведь тебя Василий Николаевич просил рассказывать через Петю. А он — не знает! Василий Николаевич?
Паша, я думаю, сам ответит.
Я — рассказчик, знаю, но могу скрывать, что будет с Петей.
Совершенно верно. Для актера все происходит в настоящем: «прихожу, вижу, побеждаю». Для чтеца — в прошлом: «пришел, увидел, победил». Другое дело — как я преподнесу слушателю неожиданность...
Для чего? — не понимала Маша.
Точно так же, как мы это делаем в жизни, — для остроты воздействия на собеседника. Для этого и я перевоплощаюсь в своих героев, но косвенно — видя их со стороны и сливаясь с ними лишь на минуту.
Кстати, эта двойственность — я перевоплощаюсь, и мне же, рассказчику, все известно наперед — знаете, какую возможность дает чтецу? У актера в такой степени ее нет. Быть самому себе режиссером!
А как же работа актера над ролью?
Работа над ролью — не саморежиссура. В домашней работе актер занят все тем же: как максимально уйти от себя — к образу. А спектакль строит режиссер. И как только актер начинает подменять собой режиссера, он невольно раздваивается, и это сушит, «половинит» его игру. Чтец же, по природе своей, имеет право на эту раздвоенность. Ему тоже нужен режиссер, чтобы видеть себя в мудром зеркале. Но гораздо больше, чем актер, он может делать для себя сам.
Вы интересовались моими секретами. Раскрою вам главный: я стараюсь никогда не выходить на эстраду без находок, без нового осмысления уже годами знакомых мне образов и слов.
Вы спрашивали еще, как я стал чтецом...
Видите ли, каждый артист должен иметь свой концертный репертуар. Так и я сперва готовил маленькие вещи. Потом перешел к большим. И даже не заметил момента, когда концертная эстрада стала перетягивать. И возник конфликт между двумя искусствами...
Из-за времени? — спросил Виктор.
Нет. Конфликт происходил во мне.
Можно сказать — окончательно определилось призвание. Оно рано или поздно забирает человека целиком. Если он, конечно, сам не заглушит в себе внутреннего голоса, подсказывающего ему единственно верный путь в жизни.
С Толстого начали, Толстым предлагаю и завершить нашу встречу. Воспроизведу вам буквально его слова: «Для счастья нам нужно только слушать наш внутренний голос, и он никогда не обманет нас».

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования