Общение

Сейчас 509 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

 

Глава десятая

КАПЛЯ КАМЕНЬ ТОЧИТ

Для Игоря все решилось быстро — он получил согласие родителей. За полтора дня они с Костей добыли билеты, набили рюкзаки книгами, среди которых были режиссерские планы «Отелло» и «Юлия Цезаря» , альбомами, всем необходимым и отправились на местном поезде в северном направлении.
Насчет природы Игорь не ошибся. После горного ландшафта скупые краски среднерусского пейзажа волновали душу, наполняли предвкушением будущего. С каждым часом природа за окном становилась суровее.
К вечеру они уже были на месте. Это был действительно хутор. Костин прадед, как и он — Константин Петрович, — был кузнец. Потому и поселился в двух километрах от деревни, на берегу ручья. Огромный, почерневший, но еще крепкий деревянный дом стоял на высоченном косогоре.
Таких домов теперь не строят: с клетью, просторными сенями и двором для скотины — все под одной крышей. Середину избы занимала русская печь с большой лежанкой и широким подом, на котором стояли ряды чугунов. Вся утварь была ручной работы прадеда — кованые ухваты, кочережки, заслонки, ведра, бачок для древесного угля, даже духовой утюг. Колодца не было за ненадобностью: воду брали из ручья, и по вкусу она не уступала ключевой — горной.
Следов от кузни не осталось — только место. И «прадедов камень», с которого старый кузнец набирал воду. Как ни мал был ручей, но все-таки подточил громадный валун, наглядно подтверждая, что «пословица не даром молвится*. Сколько лет или, вернее, веков трудился ручей? Кстати, Костин прадед был кузнец потомственный. Не отсюда ли пошла фамилия — Кузнецовы?..
Елизавета Константиновна встретила ребят приветливо. Старуха была бодрая, скорая, одна управлялась с необъятным огородом, держала корову, овец, кур.
Женатый сын — Костин дядя — жил в ближайшем городке. Не было там только внучат. Видно, по этой причине она и попросила Игоря называть ее просто бабушкой.
Елизавета Константиновна уклонялась от всякой помощи, даже в мужской работе, повторяя: «Сын приедет — все сделает. Вы гуляйте знайте». Однако обмолвилась: «Скоро сенокос, там руки будут нужны, да вы с непривычки попадаете».
Сенокос подоспел быстро. Приехали Костин дядя с женой. Косили исполу — машину совхозу, машину себе. Работа оказалась и радостной и очень трудной; действительно, руки-ноги отваливались. Костя косить умел, а Игорь — нет, и ему не разрешали портить траву. Он с этим смирился, тем более работы — ворошить, сгребать — ему хватало. Поспела земляника, но почти не было времени ее собирать.
Все было прекрасно, кроме воспоминаний о ссоре с Ольгой, такой пустячной и такой досадной. Игорь догадывался, что и ей это портит отдых. И адреса ведь не сказала!
К концу сенокоса, как ни уставали ребята, их с новой силой потянуло к театральным фантазиям.
Ну, что будем сочинять: современную пастораль, картины жизни последних хуторян? — спросил однажды во время полуденного отдыха Игорь.
Ты как хочешь, а я не брошу горскую легенду. Я о ней все время думаю.
Отлично. Только...
Что?
Мы же уехали оттуда!
А это даже лучше. Издали интереснее. Главное, что мы все это видели. А дальше — бреди куда хочешь. Понимаешь, рассказ я бы уже написал. Но пьеса — чертовски трудная штука. Попробуй собери все в один узел!
Расскажи, может, чем помогу.
И они принялись прослеживать еще и еще раз подробности захвата Мергена разбойниками, жизни его в пещере и встречи с красавицей Чечек.
Как только около дома вырос огромный стог — зимнее пропитание корове и овцам — и стало свободнее со временем, Игорь решил — была не была! — написать Ольге на городской адрес, который тоже помнил приблизительно:
Оля! Не знаю, дойдет ли до тебя это письмо. Мы тут совсем одичали. Зато сочиняем легенду о горцах. Правда, сочиняет Костя, а я... Помнишь, как в басне Крылова — «... мы пахали»? Здесь можно увидеть и услышать то, чего уже почти нет в мире. Например, на заре пастухи играют на самом настоящем рожке. Сколько этих пастухов, не знаю, я их не видел, но каждый раз такое впечатление, что играет новый. Звук рожка особенный — деревянный, мягкий. Мелодия никогда не повторяется. Завидуешь нам? Будет настроение — черкни. С приветом, Игорь». На конверте пришлось написать: «Улица Яблочкова, дом, где булочная, квартира 3».
Ну ты даешь!
Я ничего не теряю. Не захочет отвечать — притворится, что не получала. А я — что поверил.
Первого августа нагрянул Дима. Игорь и Костя встретили его восторженным воплем:
Вот вам, бабушка, и третий внук!
Мне же веселей! А то потом одной всю зиму зимовать-куковать.
Дима — свежая голова — подсказал кое-что для горской легенды.
Все, братцы, больше вы мне не нужны, — решительно заявил Костя, беря удочки.
Нас списали в утильсырье!
Ухожу в монастырь. Ко мне никому не подсаживаться. Начинаю писать. Занимайтесь вашим «Отелло» или «Юлием Цезарем». Смелее, воины! Вас ждут великие дела!
Но вот пошли теплые дожди. Однажды Елизавета Константиновна пришла из лесу с полной корзиной грибов, почти половина которых были белые, остальные — маслята, рыжики, сыроежки.
Ух ты!!
Первенькие белые — колосовички — до вас были, а это уже вторые. А после вас третьи пойдут. Нынче лето грибное.
За грибами ходили спозаранку, так что занятия передвинули на вечера. Середину дня отдавали хозяйству. Пока жарились грибы, ребята шли в огород за укропом, луком, редькой, молодым чесноком, которые пользовались особенным уважением хозяйки. Готовя обед, она сыпала прибаутками и поговорками:
Чеснок да редька, так и на животе крепко. Чеснок-то, сказывают, толченый, да таракан печеный!
Что ты говоришь, бабушка! — извинялся Костя.
Ничего! — успокаивал его Игорь, и не думая терять аппетита. — Ив говорит: слишком брезгливы только грязнули.
Кто говорит? — заинтересовалась бабушка.
Учительница наша.
Умна, значит. Чистый человек зря нос воротить нипочем не будет.
После обеда парни относили продукты в омшаник — чулан с земляным полом — и прижимали крышки камнями от «мышки-домушки», с которой, презирая все увещевания Елизаветы Константиновны, прекрасно уживался кот Дым.
Затем ставили самовар, пили чай, настоянный на смородиновом листе, и садились за работу. Костя в горенке, куда даже не было проведено электричество, при свете керосиновой лампы переписывал и редактировал сочиненные утром эпизоды. Дима и Игорь в кухне, под стук ходиков, пытались постичь законы сцены.
Начали с «Отелло». Вчитывались в трагедию, просматривали вспомогательные материалы, изучая эпоху и Венецию. Подробно оговаривали предысторию каждой сцены.
Дима делал эскизы декорации, Игорь браковал. Наконец пришли к общему решению и выклеили из картона черновой макет. Вылепили из пластилина человечков: «Это у нас будет Отелло, это — Яго, это — Кассио».
Дальше пробовали искать и зарисовывать мизансцены. Шло туго. Воображение не работало. Хотелось скорее заглянуть в «Режиссерский план» Станиславского, но они хватали друг друга за руки:
Давай сначала убедимся в собственном ничтожестве.
А это не отобьет у нас охоту?
Нет. Мы же учимся! Капля камень точит. Раньше художники ездили в Грецию и Италию копировать древние образцы, а уж потом начинали работать самостоятельно.
Дойдя до середины, ребята не выдержали и все-таки перешли к Станиславскому. Изучив помещенный в книге эскиз декорации художника Головина, Дима воскликнул:
Вот видишь, какой я остолоп!
Мы учимся! — твердо повторил Игорь.
По этому эскизу Дима сделал заново макет и раскрасил его акварелью.
Ну что, идем по Станиславскому? — спросил Игорь.
Нет уж! Давай еще раз попробуем сами, но уже в этой декорации. Хотя бы одну-две картины.
В пространстве, решенном Головиным, иначе фантазировалось, по-другому дышалось. И все-таки друзья чувствовали, что выдумка их выходит довольно плоской.
Теперь ты видишь, что первый остолоп — я, — уныло признался Игорь.
Мы что делаем? — задал наводящий вопрос Дима.
У-чим-ся! — хором скандировали оба.
Давай теперь так, — предложил Игорь. — Проходим сцену по-нашему, потом смотрим, как решал ее Станиславский.
Снова читали каждый кусок, обсуждали, проигрывали в человечках на макете, иногда под музыку по радио. Потом, заглядывая в книгу, проходили на макете с помощью тех же фигурок мизансцены Станиславского, записывали каждый переход, повторяли по нескольку раз наизусть, как будто Константин Сергеевич лично просил их провести репетицию с актерами по восстановлению его «Отелло».
Предварительная работа, когда они пытались «выплыть» по-своему, помогала им проникнуть в материал; в результате удавалось не слепо подражать, а осмысленно прослеживать логику режиссерского рисунка Станиславского.
На «Отелло» ушел весь август, и до «Юлия Цезаря» так и не добрались.
Не будем суетиться! — сказал Дима. — Продолжим дома.
Раз в неделю! — подхватил Игорь. — За учебный год это сколько? Тридцать два вечера по три часа. Уложимся с «Цезарем»?
Должны.
Не пропускать ни одной недели, что бы ни случилось.
По рукам!
Накануне отъезда Костя прочел черновик своей пьесы, которую назвал «Изгой».
Изгой — это что за птица?
Всеми отвергнутый.
Вступительная ремарка воскресила в воображении ребят картины горного аула, хотя, как было задумано тогда на горе, Костя перенес события в далекое прошлое. Старый лудильщик жил среди предметов, сделанных его руками, — домашнюю утварь русской избы Костя преобразил в предметы быта горцев. Герой легенды Мерген молчаливой понятливостью напоминал своего десятилетнего тезку, и вместе с тем, вне сомнения, многие черты были списаны с Паши: робкий, ранимый и в то же время безрассудно дерзкий, когда в него поверят. В героине Чечек узнавалась Геля. Среди разбойников угадывались и Денис, и Боба, и администратор Кутаков, но это были не точно они — всех Костя наделил жестокостью настоящих бандитов. Самую же страшную операцию его воображение произвело над полюбившимся студийцам добродушным шофером Осипычем, сделав из него старого атамана — дряхлого, смешного и в то же время свирепого предводителя банды. Интересно вырисовывался характер упрямого лудильщика, отца Мергена.
Ты с кого его пишешь? — спросил Игорь.
Ни с кого. Живой?
Живой!
Слушающим было лестно узнавать свои подсказки, многие из которых хорошо легли в пьесу. Но — странное дело — от картины к картине становилось не интереснее, а скучнее. Дима этого не пытался скрывать и наконец уснул самым настоящим образом. Костя прекратил читать, поглядел на Диму, спокойно отложил пьесу и вышел во двор.
Игорь тут же разбудил товарища:
Димон, как тебе не стыдно!
Я же не виноват, что он мне колыбельную поет. Так хорошо спится!
Вообще-то точно — скучновато... Иди проси прощения!
Дима послушно отправился за Костей. Игорь растянулся на лавке.
Что же такое? — размышлял он. — Вроде бы интересно, а слушать невозможно. И ведь какие образы... И какая девчонка! Точно — Ангелина... Только с восточными скулами, раскосыми глазами... Как две капли — Ольга! И даже не Ольга, а Тамара из «Демона». «Я пронесу тебя над бездной!» — пел баритон. И действительно, нес Тамару над пропастью. А она была легкой и хрупкой, как Дюймовочка, умещалась у него на ладони. «И будешь ты царицей ми-и-и...» — он легко взял верхнюю ноту и вдруг выронил Тамару!.. Или бросил?! Но мгновенно, в сто раз опережая ско-рость падения, кинулся в штопор, чуть не сгорел в атмосфере, поймал Тамару — Ольгу, вырулил, как дельтаплан, и вдруг захохотал на два голоса. Игорь открыл глаза.
И этого убаюкал! — смеялся Костя. — Пляши!
Чего мне плясать, я не сплю.
А я говорю — пляши. Ладно! — он положил на грудь Игорю конверт.
Ты... не обиделся? — спросил Игорь, схватив конверт.
Чего обижаться! — бодрился Костя. — Правильно Ив говорит: все обиды — мещанство. Читай, потом поговорим.
Игорь убежал на чердак.
«Игорь! Письмо твое «на деревню дедушке» дошло
до меня, но почти через две недели, не знаю, успеешь ли получить ответ. Мы — брат, его жена Вика и я — в Крыму. Живем в палатке, в безлюдном месте. Они совершают прогулки в горы, я — за сторожа. Тихо плещут волны. Пишу, читаю. Захватила с собой Жихарева, «Записки старого театрала», и Дорошевича, хочу овладеть искусством очерка. Пока удается плохо. И еще: здесь в библиотеке взяла «Стихотворения в прозе» Тургенева и «Листья травы» Уитмена. Пытаюсь упражняться и в жанре поэтической прозы. Выходит жалкое подражание, но все равно учусь. Пишу в основ-ном о море. Насчет пастушьего рожка, конечно, завидую. Ладно, Игорек! Привет ребятам. Ольга».
Игорь был очень рад, что никаких обид. Письмо, конечно, суховато. Что ж! Женская гордость — дело известное... Последнее «Игорек», однако, обещало потепление.
На день позже — и письмо бы его не застало!
Когда собрались делать прощальную грибную жареху, Костя хотел пустить пьесу на растопку, но Игорь остановил его:
Не горячись. Давай лучше разберемся. Первый блин комом.
Почему обязательно комом?
Потому что всем нам еще учиться надо. Знал бы ты, сколько мы таких блинов напекли!
Не получилось-то почему? Можете вы объяснить?
Если без обид, — решительно сказал Дима, — это не пьеса. Это повесть в разговорах.
Не в конфликтах ты решаешь все, а в беседах, — согласился Игорь. — Как говорит Челищев, на сцене всегда должны быть скрещены шпаги, а то получается вата. Да не вешай ты нос! Из этого сделаешь то, что надо, когда овладеешь секретом. Я недавно читал: ведь Лермонтов поначалу писал слабые пьесы, пока не создал «Маскарад»! И над ним работал два года.
Ему тогда было двадцать два или даже двадцать один, — заметил Дима.
Вот видишь! Значит, у тебя до твоего «Маскарада» еще пять лет! Капля камень точит!
Игорь с благодарностью будет вспоминать этот месяц, считая его началом своего режиссерского образования. И не только потому, что подробно изучил «Режиссерский план «Отелло». Уже в то время он начал догадываться, что настоящий режиссер должен не просто много знать, а как бы уметь проживать несколько жизней сразу. Ведь как иначе прорваться, например, в мир венецианского мавра, созданного воображением английского драматурга, творившего в шестнадцатом веке? Только ли много читать? Но ведь сколько хочешь режиссеров, штудирующих перед началом ра-боты десятки книг, но создающих произведения, которым не веришь.
Уже тогда Игорь понял, что нет другого пути, как воспитать в себе особое внимание ко всему, что тебя окружает, ко всему, что составляет твое — и не твое — повседневье.
Позже он встретил высказывание Марины Цветаевой о том, что проблемы быта в искусстве нет, что все, что наполняется для тебя смыслом и поэзией, — уже не быт; бытом же остается лишь опостылевшее.
И этот его глубокий, неторопливый опыт начался тогда — в августе, на пороге десятого класса. Спустя годы и хутор, и его самобытная обитательница, и тихо поющий вечерами самовар, и шуршание мыши за перегородкой, и запах нагретой солнцем земляники, и вкус студеной ключевой воды — все это оживет в нем, когда он будет ставить и мрачную «Власть тьмы», и светлую «Снегурочку».
Уезжали ребята тридцатого августа на рассвете. Елизавета Константиновна проводила их до дороги. Ходу до станции было полтора часа. В рюкзаках они несли свои первые профессиональные «блины», чеснок, сушеные грибы и соленые — ведро на всех.
И чем дальше они уходили от хутора, тем труднее было различить последние звуки вольной импровизации пастушьего рожка.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования