Общение

Сейчас 522 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

— ...Расскажи теперь ты, пожалуйста, — обращаюсь я к следующему собеседнику. — Что у тебя было интересного за последние два дня?
«Интересное, интересное, что бы такое рассказать интересное...» — лихорадочно соображает Андрей, и вдруг стоп — нашел.
Во! — обрадованно возвещает он. — Как я разбил голову! — И опять загвоздка: выразить впечатление словами, оказывается, непросто.—Значит, это... Зазвонил звонок на урок, ну, я это... ринулся бежать, ну и врезался головой в эту, как ее... в первую ступеньку. И все...
Группа заливается. Ни намека на сочувствие — всем весело,  больше всего от формы этого сообщения.
Ребята рассказывают, я слушаю. После занятия я запишу в журнале: «Работа над речью — выявление индивидуальных и общих недостатков». Хотя такая формулировка далеко не ис-черпывает всех моих забот.
Речь ребят —- дело мудреное. Все тут переплетено, все взаимосвязанно: и вопросы общего развития, и узкоспециальные задачи.
Приступаем мы к решению этой проблемы исподволь, путями идем извилистыми и — увы! — никогда не достигаем окончательного, постоянного результата, чтобы с чистой совестью можно было утверждать: вот так надо говорить. Ко, может быть, в нашем деле иначе и нельзя? Ведь наша художественная практика   ограничена   возрастными   рамками   воспитанников: дети подрастают и уходят от нас. И уносят в свое взрослое будущее еще недозревшие плоды наших совместных трудов. А мы остаемся, чтобы еще раз пройти уже пройденный путь с другими ребятами. При этом не только мы помогли детям в их развитии, но и они обогатили нас, дали возможность приобрести еще частичку опыта и мастерства. И снова: сегодня наши новые воспитанники невразумительны и неказисты, зато завтра будут чуть-чуть лучше, а через два года все будет выглядеть совсем иначе, хотя до совершенства опять-таки останется еще далеко.
Гласные, согласные, речевые такты, смысловые акценты... Трудно. Но не это составляет мою главную заботу, тем более что в одолении этих трудностей нам помогает большой методический опыт специалистов по технике речи: рекомендуемые тренинги, готовые таблицы, указания...
Но вот как помочь ребятам научиться свободно говорить? Не только четко и логично произносить заученный и отработанный текст, а формулировать свою мысль и доносить ее до слушателей? Как сделать, чтобы их собственные слова стали действенными и убедительными? В наших занятиях, где многое рассчитано на воспроизведение собственных замыслов экспромтом, без предварительной подготовки, это является непременным условием. Ребята должны сметь и уметь выражать себя через собственное слово, а я, со своей стороны, должна заботиться о том, чтобы им было что выражать, — об их внутреннем запасе.
Дело долгое, трудное. Мы в самом начале. Вот с Андреем не все ясно.
Больно было? — спрашиваю сочувственно.
Ага, — почему-то радостно улыбается Андрей и почесывает лохматую голову. — Все мозги отбил, прямо все помутилось, еле очухался. — И, помолчав, торжествующе добавляет:— Зато с урока отпустили. Как раз перед этой, ну, как ее, — перед самой географией. Я жуть как ее не люблю!
«Не может свободно и связано рассказывать. Не собран», — отмечаю я про себя.
—    Географию не любишь?
- Да нет, эту самую — географичку нашу. Жуть! Слово скажешь — к доске. За одну ошибку пару ставит. Не могу прямо! А мне с ней это, ну, как это — сработаться нужно.
—    А у нас!.. А у нас!.. — налетает на меня шквал заявок на горячую тему.
Я спешу восстановить порядок (не было бы хуже!) и вернуть всех к поставленному вопросу. Вопрос носит разминочный характер, отчасти поставлен провокационно. Я знаю, что ничего, кроме поверхностных впечатлений, он не вызовет. Как правило, на память приходят события случайные. Но зато таким образом я буду посвящена в будничные, повседневные дела моих ребят.
 
—    Твоя очередь, Ира. Пожалуйста. Что у тебя интересного?
Пауза...  Пауза затягивается. Ира скользит взглядом по стенам, будто ищет, за что бы зацепиться.
— Ну, что-нибудь такое, что произвело впечатление, — выжимаю я из своей любимицы. — Ведь что-то было!
Вот... ну вот у меня... — И, чуть всхлипнув, Ира умолкает с трагическим выражением лица, остановившись взглядом на электрическом плафоне.
«Вот она — зона молчания! — отмечаю я. — В этюдах умели бы так выразительно молчать».
Наконец, набравшись духу, Ира плаксиво и шепеляво заводит на одной ноте:
—    Ну, вот у меня... это... я как раз собиралась на кружок, а в это время моя мама как раз уехала в другой город, в эту, как ее, командировку, а была бабуфка, и когда она поехала, она сказала, фто меня не надо пускать далеко, а в крушок не далеко, а она схватила меня за сумку...
«Ах, Ира, Ира, — сокрушаюсь я втихомолку. Мое внимание невольно ускользает от нудной, хотя и взволнованной невнятицы. — Кто же все-таки уехал, а кто остался и фто мне с тобой делать?»
Следующий — Игорь, потом Оля, потом Маша...
Я слушаю, отмечаю для себя то одно, то другое, из многих недостатков пытаюсь выявить общие беды и понять их причины. А между тем передо мной возникают картинки из жизни ребят в их собственном освещении: акценты их внимания, их приятие и неприятие, их печали и радости. Чтобы быть с ребятами во внутреннем контакте, чтобы не бить мимо цели, мне необходимо чувствовать и понимать их такими, какие они есть на самом деле, не обольщаясь детской непосредственностью самой по себе и не закрывая глаза на недостатки и промахи в их воспитании, развитии.
Нельзя только отвечать на их откровенность морализирующим комментарием. Лучше всего, чтобы все делалось как бы само собой: незаметно направлять ребят к выводам, которые они должны сделать.
Теперь ты, — обращаюсь я к Свете, которая, как обычно, заплетает и расплетает свои косички. Она поспешно складывает руки на коленях и, видно, хочет начать рассказывать, но не сразу решается.
У нас сегодня на последнем уроке, — молвит она наконец очень робко, еле внятно, — ну, на уроке пения, — и Света смущенно хихикает. — У нас учительница по пению, — Света уже давится смехом, так что разобрать можно только отдельные слова. — Не... сказать... очки на носу... поет — вдруг: апч-хи!.. дальше поет... мы... а она... что, я виновата?..
Как видно, всем близко и в общем понятно, поскольку опять оживление, опять незапрограммированные страсти: «А у нас одна есть — мы ее Клетчатой, зовем!» — «Противный по рисованию, его здорово доводить...»
К заранее заготовленным вопросам, которые сегодня ребята запишут себе на дом, я спешу добавить еще один и ставлю его первым номером: «Что ты заметил хорошего в учителе, который тебе не нравится?»
У нас всегда так: потянешь одну ниточку — вытащишь сразу несколько, и на каждой свои хитрые узелки. С какого .конца начинать? Что вначале, что потом? Все важно. И все, чего ни коснись, задевает вопросы нравственного и общего воспитания, общей культуры. Без учета этих факторов, без внимания к ним ни одна форма работы с детьми не может дать серьезных результатов. Неизбежно приходится смещать акценты с узко профессиональных задач в сторону заботы о том, что ребятам может пригодиться не только на сцене, не только в их любимом увлечении, но в первую очередь — в жизни, в любой возможной их деятельности.
Кто еще не рассказал?.. Алеша? Мы тебя слушаем...
Вот мы с Андреем собирались ехать сюда, короче, в Дом пионеров, — тянет Алеша, как тяжкий воз в гору, свою «короткую» историю.
«И почему эти «короче», «ну»", «значит» называют словами-паразитами? — думаю я. — Пожалуй, наоборот: это слова-работяги, слова-искатели. Они выполняют очень активную роль. Когда мысль не собрана, не дисциплинировано сознание, эти проныры бегают туда-сюда: ищут, нащупывают, пытаясь собрать растрепанные обрывки и связать их в нечто целое. Не будь их, ребята просто пропали бы, не в состоянии выразить простейшее. Беда не в этих «ну вот», «значит», «так сказать» — это только производное от главного, — а в общей несобранности, внутренней недисциплинированности. А при данной постановке вопроса: «Что было интересного за последние два дня?» — несобранность усугубляется еще и тем, что ребятам нечего сказать: они оказались как бы застигнутыми врасплох».
Из того, что сейчас происходит на занятиях, можно сделать ложный вывод о бедности, унылости ребячьего восприятия. Нет, не уныло, не бедно их восприятие. Ребята приметливы, понятливы и восприимчивы, и круг их впечатлений широк и разнообразен. Но их сознание не нацелено на художественный отбор. Большое и малое, значительное и ничтожное — все у них вперемешку, все слито в море беспрерывно текущей жизни.
Одна из моих двух Светлан сама поняла это: «Даже не знаю, что рассказать. Так много всего было за эти два дня! Что самое интересное?..»
В этом «многом» трудно разобраться, трудно сразу из хаоса впечатлений отобрать наиболее существенное, наиболее яркое. Но на следующий раз им уже будет что рассказать, а пройдет некоторое время — и эти же ребята на этот же вопрос будут отвечать действительно содержательно и интересно,
А пока достаточно, что внимание ребят сориентировано на отбор своих впечатлений в дальнейшем. Я же, со своей стороны, выявила для себя частные дефекты их речи и некоторые общие для всех беды.
Красным карандашом я старательно обвожу у себя в тетради: «Общая несобранность. Отсутствие внутреннего контроля. Нет сознательного отбора».
Сейчас небольшая подвижная разминка, а потом мы попробуем поставить вопрос иначе: может быть, удастся копнуть поглубже.
Но все же как быть с самим произношением слов, с этой их беспомощной невнятицей? «Не слышно», «непонятно», «невразумительно» — пестрят замечаниями мои записи. Удивительное дело: такие дерзкие, шумные, крикливые, они оказываются тихими мямлями, когда нужно от них добиться слова. Так в жизни, так и в наших играх.
Понять это можно. Ребята приняли условие: действовать в воображаемых обстоятельствах так, как если бы это все было на самом деле. И они стараются соблюсти это условие — вести себя как в жизни. Но в результате оказывается: не слышно, невыразительно, непонятно.
Пока сидят и старательно, по правилам техники речи произносят отдельные звуки, словосочетания, скороговорки — все слышно, все отчетливо, все понятно. Стали двигаться, действовать — началась милая органичная невнятица, смерть любому сценическому действу. Хотят исправиться, стараются говорить громче, тщательно произносят слова, и сразу — нажим, поза, фальшь в поведении. Сами не верят в правдивость собственных действий, а значит, уже неинтересно, уже неувлекательно.
В противоречие вступают требования сценической выразительности и естественное чувство жизненной правды, желание говорить в свойственной тебе манере и интонации, не заботясь, слышна твоя речь на расстоянии или не слышна, выразительна или не выразительна.
Как же быть?
Я думаю: не торопить результаты. Не натаскивать ребят в угоду своему честолюбию до уровня сценических стандартов. Не нужно это даже и в отношении отдельных, особенно одаренных ребят. Все, что касается специальной профессиональной шлифовки, они получат в театральных училищах, если туда поступят. А сейчас и для них важнее всего развитие их творческих сил, общее формирование их личности.
Не торопить результаты, но и не пускать все на самотек. Не насиловать природу, а потихоньку помогать ей. Пусть каждый возьмет для себя столько, сколько он сможет  и захочет взять.
Сейчас разминка. В нее включаются такие упражнения, в которых движение, физическое действие сочетается со словом.
Это могут быть упражнения с предметами, к примеру с теми же скакалками. Прыгая через веревочку, ребята громко, отчетливо и в ритме движения произносят подходящий к этому случаю стихотворный текст, который все знают или специально для этого разучили («Весна, весна на улице, Весенние деньки...»).
По такому же принципу можно действовать и с воображаемыми предметами, например подбрасывать и ловить воздушные шары («Разные, разные: Голубые, красные, Желтые, зеленые — Воздушные шары»).
Можно предложить выходить по очереди в круг и так, чтобы всем было слышно, называть свое имя, фамилию, класс и школу, где учишься. Это можно делать и в разных характерах, и с разным значением: с угрозой, с вызовом, с жалобой. Каждый сам для себя решит это, а остальные должны разгадать, с чем он вышел.
Есть у нас такая игра — в считалочку (роль считалочек могут выполнять и скороговорки). Каждый в свой черед выходит в круг и считает. Двигаясь под музыку, он произносит слова своей считалочки, указывая на партнеров не рукой, а глазами. Это вызывает необходимость направлять слово точно по адресу, тренирует чувство контакта. Постепенно это упражнение можно усложнять. Например, предложить считать не в полный голос, а тихо, почти шепотом, однако так, чтобы всем все было слышно и понятно. Такая задача обяжет к особенно четкой артикуляции и дикции. Можно усложнять игру, постепенно раздвигая круг. Чем больше расстояние друг от друга, тем активнее должно быть слово, тем больше заботы о том, чтобы донести его.
Упражнения для работы над речью могут быть самые разные. Мы предпочитаем такие, в которых словесное действие сочетается с физическим, и делаем упор именно на них.
...Разминка окончена. После того как ребята хорошо потрудились (пришлось по конвейеру передавать друг другу воображаемые тяжести, поторапливая друг друга и подбадривая слоил ми), я снова перевожу их в намеченное русло: сегодня у нас вопросы и ответы.
Итак, попробуем поставить вопрос иначе — обратимся к помощи ассоциативных связей.
—    Расскажите, что у вас возникнет в связи со словом, которое я сейчас произнесу, — обращаюсь я к ребятам. — Никаких усилий не надо, специально ничего не придумывайте: возник-
пет— хорошо, не возникнет — не беда, так бывает поначалу.
Может быть, все же что-то забрезжит в вашем сознании: случай из жизни, или образ какой-то, или просто настроение. Тогда постарайтесь это поймать и выразить словами. Поняли?.. Итак:
что у вас возникает в связи со словом...
И я произношу то, что приходит мне на ум, наверное, в связи с выражением ребячьих лиц:
—    Радость...
Наступает тишина. Ребята как бы прислушиваются к себе. Одна... две... три руки... Остальные медлят. На некоторых лицах непонимание. Юля настойчиво ловит мой взгляд, спрашивает глазами: «Можно я?» Я также молча ей киваю: «Расскажи, пожалуйста».
—    У меня возникло, — говорит она. — Я маленькая. Болею. Приходит мой папа и приносит мне серого котенка. Это мой Тишка. Вы его видели, я вам фото показывала.
— А у меня — радуга, — как-то особенно, нараспев произносит Алеша и зачарованно по слогам повторяет: радость — радуга...
Ну что ж, у него возникла ассоциация по сходству звучания слов.
—Во! — выкрикивает Андрей. — Отпустили одного купаться!
—Наша команда выиграла в хоккей! — и, победно потирая руки, Игорь подпрыгивает на стуле.
Постепенно ребята становятся активнее. Рук поднимается все больше. Ассоциации возникают все интереснее. У девочек они носят особенно эмоциональный характер.
—    Мне вспомнилось, — говорит Ира, — под Новый год пришла моя бабуфка и подарила мне наконечник к елке, красивый-красивый!
«Та самая бабушка, с которой она сегодня воевала», — смекаю я.
—Парк. Растут деревья, — рассказывает Таня. — Мне хорошо, и я ни с того ни с сего начинаю танцевать.
—А у меня, — говорит Света мечтательно, — что-то такое прямо необыкновенное: все солнечное и разноцветное — дождь бьет по листьям, осыпаются сережки и много, много разноцветных зонтов... Весна!
—Бегу я по поляне,—рассказывает Оля, — спотыкаюсь о корягу и падаю. Мне больно, я уткнулась, лицом в траву и плачу. Подбегает моя собака Дэн и лижет меня. Я поднимаю голову и вижу — ромашковое поле.
Общий эмоциональный настрой передается и мне: я чувствую себя приподнято.
«Вот они какие! — ликую я, будто только что их узнала.— Надо только зацепить их за живое. И куда девались все эти «ну вот», «значит»... Выходит, то, что отложилось глубоко, выявляется уже сформированным?»
И странное чувство возникает во мне — какое-то затаенное беспокойство: можно ли делать то, что я делаю? Дозволено ли?.. На память приходит, как в, Яснополянской школе крестьянские дети писали сочинение и их учитель Лев Николаевич Толстой испытывал чувство, будто он касается того, чего нельзя касаться, видит то, чего не должен видеть человек, — тайну зарождения цветка поэзии.
Сейчас мне это так понятно! Но вопреки чувству недозволенности я продолжаю. Эта тайна меня завораживает. «Воспитание немыслимо без опоры на чистый душевный отклик», — думаю я.
—Горе. — И, затаив дыхание, я жду чуть ли не с трепетом, что за этим последует.
И опять наступает тишина. Лица ребят тихие, простые. Грустнеют, уходят в себя. Рук на этот раз не поднимают, только смотрят...
— В том году мы нашли воробья с подбитым крылом, — задумчиво начинает Андрей. — Боря взял его к себе, а его мама выбросила его. — И лицо у Андрея серьезное, без обычной для него шаловливости.
Настроение Андрея, его отношение к животным будто заразили всю группу. Последовали рассказы о животных — один печальнее другого.
Летом мы с бабушкой ездили в ее деревню, там у нее родные,— рассказывает Игорь. — Мой дядя и двоюродный брат Генка поймали в лесу лисенка и оставили у себя. Такой хороший лисенок — мы все к нему привыкли. А он подрос и стал у соседей кур воровать. И тогда его убили. А разве он виноват?..
—Для породы надо отрезать ушки, хвостик и два пальца, — делится своим потрясением Света. — Представляете? Такое злодейство! Изуродовать собаку! И вот лежит она, бедная, вся в крови. Это жестоко и непонятно, — заканчивает она решительно, и все с нею согласны, и лица у всех встревоженные.
—У нас жили два маленьких попугайчика. Однажды было открыто окно и не заметили, как один улетел. А другого поймали— он запутался в тюлевой занавеске. Остался он один и зимой умер. Может быть, он скучал, а может быть, от холода — он же не привык, — и Ира тяжело вздыхает: — Горе такое...
Я понимаю, что это не все, что есть и другие горести-печали, не только в связи с животными. Некоторые таят в себе такое, что так просто не скажешь. Вот и Саня как-то уж очень тяжело погрузился в себя...
— Жизнь, — произношу я, чтобы поднять настроение. Но ребята отходят не сразу.
—Ну что же вы?.. Жизнь. — пытаюсь я вывести их из грустной задумчивости. — Андрей!
Да вот шел пьяный по проезжей части, — начинает он «про жизнь». — А на него такси чуть не наехало. Шофер резко затормозил — весь белый вышел из кабины, пот со лба вытирает. А пьяному хоть бы что: не понимает, что на волосок от смерти был. И шофер бы из-за него пострадал. — И, тяжело издохнув, Андрей философски резюмирует: — Вот она — жизнь-то.
—Кто еще? — спрашиваю я и повторяю слово с особой приподнятой интонацией: — Жизнь...
У меня возникло, — говорит Игорь, — поле, а на нем рожь.

—Когда я был на Кавказе,-рассказывает Алеша, — мы в горы ходили. И вот был закат, и солнце как будто на вершину горы наделось. Я сфотографировал, но не вышло.
— Зеленый сад на даче, — радостно улыбаясь, рассказывает Таня. — Возле забора растут кусты шиповника. Моя сестренка Оленька играет на песке: подбрасывает его совочком и смеется.
Саня смотрит на меня, видно, хочет рассказать, но стесняется.
—    Что у тебя, Саня?
—Мне представилось: длинная-длинная дорога и мы трое —« дед, отец и я — идем по этой дороге, а на горизонте солнце закатывается. И туман...
«Вот он, Саня, — радуюсь я за него. — Оказывается, он способен видеть и мыслить образами».
Мне приходит в голову: а нельзя ли таким образом получить от них нечто такое, что поможет в постановке спектакля? Мы с ними собираемся ставить «Снежную королеву» (какая детская самодеятельность не ставила эту сказку!). Интересно, что особенно глубоко запало в их душу от этой сказки, какое получило преломление в их сознании? Но прежде всего — как воспринимают они самого автора?
—Ганс Христиан Андерсен, — говорю я. — Только, пожалуйста, ничего не придумывайте, а сразу, что возникнет.
—У меня, — как-то особенно задушевно говорит Ира,— комната со старинной мебелью и много полок с книгами.
—А у меня, — улыбается Таня, — старинная улица и пожилой человек, одетый по-старинному, идет по этой улице, а за ним бежит мальчик и держит оловянного солдатика.
—Андерсен в саду сидит за столом, а вокруг него дети, и он их угощает, а лицо у него доброе-доброе. Вокруг холодно, ветер дует, и вдруг — маленькая дверь, вроде калитки, открывается, а там тепло и много-много роз.
—Большой межпланетный корабль, — начинает Игорь. (Совсем, видно, помешался на космосе!)—На борту люди в шлемах и скафандрах. Это переселенцы, они летят на другую планету. Среди них мальчик и девочка, они сидят и смотрят картинки в книжке «Сказки Андерсена».
А почему межпланетный корабль? — спрашиваю.
—    Не знаю, — щуря глаза в неведомую даль, говорит Игорь. — Так возникло. — И, помедлив, добавляет: — Я бы взял с собой книжку Андерсена.
«Вот так-то, — мысленно щелкаю я себя по носу, — стереотипно мыслишь».
—Снежная королева,-—говорю я.
И опять картины и образы. И все необыкновенно, и все сказочно одухотворено.
Мальчик, который наводит зеркальцем солнечные зайчики. Девочка, пытающаяся их поймать. Осколки этого зеркальца — девочка собирает их. Вихревые кони в белых облаках, крик «Кай! Кай!» —и эхо, возвращающее этот крик назад. А потом: туманное отражение замка на поверхности льда и трещина на этом льду — отражение рушится, ломается. И капель с ледяных наростов на выступах стен. И расцветающие морозные тропики на стеклах окон...
Примолкнув, я все это впитываю в себя. Увиденное внутренним взором этих удивительных ребят тут же преломляется в моем сознании — додумывается, дофантазируется, связывается между собой, и я уже не знаю, где мое, где их.
«Эхо, которое возвращает крик Герды, непременно надо оставить,— думаю я.— А может быть „Кай! Кай!" провести через весь спектакль как настойчивый зов, обращенный к самому сердцу? Это могло бы связать все воедино, как сквозная мысль. Солнечные зайчики, а потом осколки на полу... А почему бы и нет? В этом тоже — и мысль, и образ, и ассоциация с кривым зеркалом злого тролля, с которого в сказке Андерсена все и начинается. В каком же месте это может быть?.. Пожалуй, в самом начале пьесы. Дети в ожидании бабушки играют, и солнечные зайчики можно вплести в ткань игры...»
Я уже вижу, как Андрей — будущий Кай — от неожиданности, что входит не бабушка, которую они с Гердой так ждали, а какой-то чужой важный господин, неловко роняет зеркальце и оно разбивается. «Так, — мысленно констатирую я приход Советника как событие. — Теперь начнется». И я слышу, как хрустнул осколок под его ногой, как чуть слышно вскрикнула Герда, едва успев отдернуть руку из-под башмака незваного гостя. «Да, и бабушки нет, — мысленно переживаю я развитие действия,— и этот неприятный господин появился, и зеркальце разбилось, и что делать с этими осколками на полу...»
И мне уже не терпится увидеть все это въяве.
«Надо попробовать, надо предложить ребятам сделать это этюдно... Но вот кони... Коней не будет — не вытянем мы коней, не получатся они на нашей сцене... И трещины на льду, и двор-цовые руины — тоже. Хотя... А что, если попробовать все это сделать с помощью световой проекции? Ну конечно — фонарь с проекционной приставкой! И даже кони получатся! — я уже предвкушаю театральные чудеса. На стеклянной вращающейся приставке нарисуем их — вихревых, сказочных. Фонарь светит, приставка крутится — и по сцене, по потолку, по стенам зала летят в снежных облаках белые кони, уносят Кая в царство Снежной королевы. «Кай! Кай!» — слышен голос Герды — и занавес закрывается: конец первого действия.
Потом, в процессе работы над спектаклем, будет еще много всего. А многое уйдет, отсеется. Что-то, материализовавшись, утратит прелесть первоначального замысла, но что-то непременно останется, разовьется и обретет сценическую плоть.
Как бы там ни было, у нас уже есть из чего выбирать, есть над чем думать, есть первые ростки общего замысла. И мысль еще не раз будет возвращаться и кружиться вокруг того ценного, что дали сейчас ребята.
«Я бы взял с собой книжку Андерсена в космос», — сказал Игорь. Может ли это найти преломление в зрительном образе спектакля? В принципе может: все зависит от точки зрения ре-жиссера и его фантазии. Разве нельзя допустить в решении спектакля такое: космический корабль и на его борту — переселенцы на другую планету, а среди них девочка и мальчик читают сказку Андерсена? Разве нельзя допустить, что дети будущего видят себя героями этой сказки — такой земной, такой им близкой?..
Или такой мотив: кругом холодно, и вдруг маленькая дверь, вроде калитки, приоткрывается, а там тепло-тепло и много-много роз... Это так наивно и так безыскусственно, что специально не придумаешь. И как верно по настроению! Но можно ли от этого что-то взять в постановку, хотя бы чуть-чуть?.. А что, если в самом конце спектакля, когда Герда и Кай наконец возвратятся из своих странствий, окажется: кустик розы, который когда-то подарил им Сказочник и который они пестовали, за время их отсутствия разросся и превратился в прекрасный розовый сад?..
Сколько раз потом я буду недовольна своими ребятами, порой мы будем даже ссориться. Не сейчас у нас счастливые минуты полного согласия и взаимопонимания.
—    Спасибо, — говорю я, сдерживая волнение. — Вы сами не знаете, какие вы молодцы! Вы сейчас подсказали мне многое для нашего спектакля. Вы очень интересные люди и очень нравитесь мне такими.
Ребята и горды, и смущены, и рады, и чуть сами не кланяются мне: мол, спасибо и вам, мы и не знали, что можем вам что-то дать, берите, берите, пожалуйста...
А теперь запишите задание на дом, — перехожу я на волевые нотки. Ребята огорчены: «Уже все?» — «Еще рано!» — «Давайте еще так поиграем! Интересно!»
Не успеем, на этот раз длинное задание, много вопросов. Вот посмотрите. — Я показываю им сплошь исписанный листок бумаги и для пущей убедительности добавляю: — Это обязательный тренинг. Во-первых, на наблюдательность, во-вторых, на самоконтроль и, в-третьих, на самовоспитание.
Вопросов ребятам задают много. В учебниках, в задачниках, в школе на уроках — по физике, по русскому, по географии... в детских передачах по радио и телевидению. Все это ради того, "чтобы проверить их знания, расширить, закрепить. В этом отношении держат их строго. Сколько маленьких трагедий из-за неправильных ответов, из-за плохих оценок в дневниках!
Я тоже задаю вопросы. Только не на оценку. И с виду совсем пустяковые, бесхитростные. Ответы на них в учебниках искать не надо — они в самой жизни, в собственном к ней отношении, в самих себе. Но чтобы ответить на эти вопросы, ребятам придется чуть-чуть больше задуматься, на чем-то подольше остановить внимание, при этом невольно контролируя и познавая себя.
—    Пишите: «Что ты заметил хорошего в учителе, который тебе не нравится?»
Первая реакция — удивление. Потом заминка. Потом реплики: «А если ничего не заметишь?» — «Если нет ничего хорошего?» — «Ха-ха, хорошее! Ей надо только, чтобы все дрожали!..»
Я терпелива—я ограничиваюсь безобидным  замечанием:
—    Если вы не сможете заметить ничего хорошего, значит, вы не умеете видеть и понимать человека. Или смотрите на него злыми, обиженными глазами, а это всегда вводит в заблуждение. Так не бывает, чтобы в человеке было одно плохое.
—    А сейчас можно сказать?! — выскакивает Юля. — У нас есть один такой, Сергей Васильевич. Он, правда, противный, мы его всем классом доводим, но он хороший, только, правда, бешеный. Он нам дает интересную работу, даже не по программе, и рассказывает интересно. А еще его интересно доводить: он разозлится, головой трясет, хохол прыгает — смешно так!..
Я с трудом сдерживаюсь. «Что же делать-то, а? Люди добрые, помогите!»
—    На следующем занятии, — говорю я спокойно, — расскажешь о Сергее Васильевиче только хорошее. Постарайся заметить как можно больше и чтобы все это была истинная правда.
Конечно, я могла бы сейчас же выразить свое непримиримое отношение к Юлиному и другим выступлениям. Но вряд ли этот мой протест повлиял бы на них глубоко и надолго, зато у неко-торых вызвал бы опасение в дальнейшем откровенничать со мной. Будет значительно лучше, если ребята сделают собственные выводы в результате наблюдений и размышлений.
Через несколько занятий, когда они расскажут все хорошее, что заметили в своих нелюбимых учителях, мы, по общему согласию, введем новое правило: никогда не говорить о своих учителях в неуважительном тоне. И придет время — эта же самая Юля полностью пересмотрит свое отношение к Сергею Васильевичу, и переведет его в разряд своих любимых, и развернет в своем классе настоящую кампанию в защиту его авторитета.
Это будет потом. А сейчас записываем вопросы на дом:
Что особенно запечатлелось в твоей памяти за последние два дня?
Какое ненужное слово ты чаще всего употребляешь, когда что-нибудь рассказываешь?
Что ты, как правило, не успеваешь сделать за день?
Что ты обычно делаешь кое-как?
Как часто ты грубишь дома, в школе, своим товарищам?
Из-за чего по большей части у тебя случаются неприятности дома и в школе?
Что ты особенно не любишь делать?
Что тебе не нравится в самом себе?
Какими качествами ты хотел бы обладать?
Что для тебя самое трудное?
Ребята тут же, по ходу дела, спешат высказать первое, что приходит им в голову в связи с тем или иным вопросом. Они уже производят себе маленькую ревизию, и первые ее результаты и обескураживают, и потешают своей наивностью: «Кое-как болею: родители уйдут, а я вскакиваю и начинаю бегать». — «Стол убираю кое-как: сгребу все в ящик — бух-бух!» — «Одно и то же есть не нравится». — «Не нравится поднимать что-нибудь, что не ты насорил». — «Водить в игре не нравится: водишь-водишь— надоест!» — «Я  сегодня на улице какой-то бабуле нагрубила: зачем же вы пинаете собаку ногами, — говорю ей, — а еще потом жаловаться будете, когда она вас уку-сит»...
«Вот она, приблизительная высота нравственной требовательности к себе, — мысленно посмеиваюсь я. — Настраивайся на нее, а то так и будет: ты им про Фому, а они тебе про Ерему».
—    Можно задать вопрос? — спрашивает Ира. — Ну вот, как раз этот вопрос: «Какое ненужное слово ты чаще всего употребляешь?» Ну вот, я как раз знаю, что я все время говорю: «ну вот», «ну вот», «ну вот». Ну вот... что делать?
- А что делают с ненужным? — навожу я Иру на мысль.— Правильно, выбрасывают, чтоб не мешалось. — И я обращаюсь ко всей группе:
—    Я думаю, что, прежде чем что-то сказать, надо собраться с мыслями, подумать, что именно вы хотите сказать, а потом уже говорить. Тогда и слов ненужных будет значительно меньше. Давайте проверим: потренируйтесь за эти два дня, и на следующем занятии будет видно, есть результат или нет.
Потом я объясняю ребятам, что в целом это задание долгосрочное, хотя и будет систематически проверяться; что ответить на эти вопросы раз и навсегда нельзя: время будет идти, вопросы останутся, а ответы на них будут становиться все сложнее и сложнее; что вслух отвечать на вопросы, если того не хочется, не обязательно, главное — научиться честно и до конца отвечать самим себе, а это иногда бывает нелегко.
Я говорю, а сама смотрю на ребят: понимают ли? Не утомила ли я их? Нет, слушают, воспринимают заинтересованно. Любят, когда с ними говорят серьезно и на равных. Всё они понимают, и нельзя недооценивать этой их способности,— в который раз отмечаю я про себя. — И значение прямого слова, направленного к их сознанию, тоже нельзя недооценивать.
И я продолжаю говорить. Признаюсь им, что то, чего я от них добиваюсь, нужно не только им, но и мне тоже; что мне совсем не безразлично, с кем я имею дело — с думающими, тре-бовательными к себе людьми или с самодовольными потребителями. Мне бы хотелось еще сказать им о том, как проявляется внутренний мир каждого из них. Стоит ему только выйти на середину и начать действовать, как сразу становится ясно, какая это натура — богатая или 'бедная, честная или в чем-то фальшивая. Но я воздерживаюсь: боюсь сковать их свободу, их естественность в самопроявлении. Я говорю им только:
— Если вы всерьез захотите поработать над собой, я постараюсь вам помочь. Но для этого надо, чтобы вы сами осознали такую необходимость. Для начала подумайте над вопросами, которые вы записали, постарайтесь сформулировать свои соображения. Подойдет время — расскажете...
—- Здравствуйте! Это мы. Пустите бедных крошек под вашу кровлю, — просунув в дверь курчавую голову, дурачится Стас, а у самого рот до ушей. — Почему вы без света?
Не переступая порога, он привычно дотрагивается до выключателя. Зал ярко освещается. Сосредоточенной задумчивости как не бывало — все, будто очнувшись, весело хлопают в ладоши (наверное, просто от избытка чувств).
Да будет свет! — польщенный шумным приемом, провозглашает Стас, воздевая руку с огромной холщовой папкой собственного производства.
Это мы, здравствуйте, — выглядывает из-за его спины Оля Шумихина и тоже почему-то  радостно смеется.— Можно?
А за ней еще: Таня, Лена, Иван... Значит, пора переключаться.
—    Заходите, — говорю, — у нас здесь разговоры, увлеклись мы, даже про свет забыли.
И я виновато взглядываю на моих младших: «Всё — занятие окончено».
Те неохотно, с явной завистью поглядывая на старших—таких взрослых, таких уверенных в себе, начинают собираться. Всеми своими чувствами я еще с ними. После наших откровений мне тоже не хочется отпускать их так просто. Но старшие обступают меня тесным кольцом.
—Принес эскизы, — говорит Стас, намереваясь с ходу приступить к делу. — Надо обсудить. Кажется, я все же нашел принцип оформления: никаких затрат, никаких особых трудов— сплошная импровизация.
—Сочинил песню, не знаю, подойдет ли, — говорит Иван и нетерпеливо пощипывает струны гитары. — Сейчас послушаете или потом?
—Выгородки сразу ставить или начнем с разминки?
—Вот пластинка — то самое, что мы ищем. Проигрыватель в порядке?
—Дайте, пожалуйста, ключи от кладовки!
—Мы хотели с Вами посоветоваться. Разговор долгий. Когда это можно?
—Вот светофильтры. Не горят под любым накалом. Вы о таких говорили?..
Я решительно отмахиваюсь от такого мощного напора: «Потом, подождите»,— и, глазами указывая на младших, поясняю:
—    Вначале давайте проводим. Не хочется с ними так просто расставаться — сегодня они были такие молодцы!
Старшие притихли. Теперь уже они внимательно и чуть завистливо смотрят на своих младших преемников. Похвалу в их адрес они воспринимают без всякой снисходительности: раз хвалят, значит, действительно молодцы — в чем-то всерьез отличились. Еще бы! Они такие непосредственные, у них такое чувство новизны. Не случайно, если у кого-то из старших начи-нают появляться признаки штампа, ему предлагается посетить одно-два занятия младшей группы, чтобы с малышами поделать их немудреные упражнения и этюды, заразиться от них свежестью и непритязательностью...
—До свидания! — До свидания! — До свидания!.. — расходятся младшие.
—Здравствуйте! — Здравствуйте! — продолжают подходить старшие. И с каждым новым приходом в зал будто вливается свежая струя воздуха.
Вот пришел Алеша. С гордостью демонстрирует чудо-крючок, который можно крепить на любую основу, — и тогда вешай на него, что хочешь, — хоть картину, хоть зонт, хоть ту же гитару (незаменимая вещь для оформления сцены в наших условиях).
Лена Нахаева предлагает свой вариант музыкального оформления к спектаклю, горячится, волнуется. Очень интересное и умное решение...
И все рады друг другу, и все спешат поделиться последними новостями.
Мой стол постепенно заваливается множеством вещей: пластинка, журнал, сборник стихов, подборка графического материала к спектаклю...
Прочитала, — говорит Оля и кладет мне на стол книгу. — Очень понравилось. Я выбрала самый конец; по-моему, мне это подойдет.
Вот статья, про которую мы говорили, — и Алеша кладет на стол журнал.
Я принес, — говорит Коля и бережно вынимает из сумки заветную тетрадь — свои первые литературные пробы.
А между тем вокруг все преображается: скучные стандартные столы на железных ножках сдвигаются, причудливо переворачиваются, ставятся один на другой и превращаются в удиви-тельный интерьер — без единого гвоздя, без финансовых и трудовых затрат. На фоне светлых плоскостей перевернутых столов и черного кружева железных ножек даже будничная одежда ре-бят выглядит необыкновенно выразительно, эффектно. Звучит музыка и сообщает ребятам особую – естественную пластику и одухотворенность.
Фонарь с новыми светофильтрами отбрасывает странный и таинственный свет на лица, фигуры, самообразующиеся мизансцены... Вот Стае разложил прямо на полу свои эскизы, и ребята столпились около них тесным полукругом.
—Ты это чем рисовал? — спрашивает Ваня. — Что-то я не пойму.
—Разноцветные чернила и немного белил — искал новую технику.
—Здорово!
—Слушай, а это зеркало, как его сделать, из чего?
— Это может быть обычный гимнастический обруч: сплющить его с обоих боков и обмотать желтыми шелковыми тряпками. Сейчас покажу...
Обмениваясь с ребятами замечаниями, удивляясь и радуясь вместе с ними новым выдумкам, в какой-то момент я ловлю себя на том, что вот эта атмосфера взаимной доброжелательности и совместных поисков мне особенно желанна и необходима, что это, пожалуй, и есть моя личная жизненная среда, без которой я не могу обходиться.
И вот уже я мысленно с кем-то спорю, отстаивая преимущество нашего дела:
«Неправда, что здесь нет места режиссеру. Где еще от него требуется такая изобретательность?... При минимуме средств максимум выразительности — это непросто. Как знать, может быть, именно этот злосчастный минимум и постоянные поиски выхода из него и формируют режиссерскую фантазию?
А разве не в работе с детьми требуется совершенно особое чутье, особое ощущение материала, с которым имеешь дело? И чисто художническое, и просто человеческое? И это очень серьезно и ответственно, потому что становление человека, иногда даже его судьба, о многом зависит от того, с какими взрослыми он повстречается в детстве, в самом своем начале, когда все— в будущем».
Однако как быстро идет время, спохватываюсь я и деловито оглядываю зал: выгородка поставлена, группа в полном сборе, все готово — пора начинать. Что у меня на сегодня в занятиях со старшими?..
Однако об этом я надеюсь рассказать в другой книге.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования