Общение

Сейчас 394 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Композиция Эрвина Гааза для одного актёра по произведениям:
Автобиография, Золотой век, Люди, близкие к населению, Неизлечимые, Пасхальные сны, Поэт, Пропавшая калоша Доббльса, Рыцарь индустрии, Старческое, Сухая Масленица, Эволюция русской книги

Это - текст к моноспектаклю-фарсу по рассказам Аркадия Тимофеевича Аверченко. Очень смешной и очень грустный. Все роли должен исполнять один артист.
Я отобрал те из рассказов писателя, что раскрывают тему литературного творчества в юмористическом ключе.
За неполные полтора часа перед зрителями предстанет редактор, скрывающийся от мечтающего издаться в его журнале поэта-графомана, потом персонаж, стремящийся, ничего не создав, снискать писательские лавры, за ним - модный автор, известности переевший и пытающийся от неё сбежать... А еще человек, которому привиделся страшный сон, за ним другой сон, третий... И сон этот, местами страшный, а местами весьма фривольный, выглядит, как дурной литературный сюжет, комически путается и мешается с жизнью, с суперпопулярными литературными героями (например, Холмсом и Ватсоном), приводя героя к неожиданной развязке. И даже некое страшноватое «Его Превосходительство», поставленное управлять всеми музыкантами, художниками, писателями, возникнет в финале...
Я старался смонтировать текст так, чтобы рассказы Аверченко выглядели как вариации на тему человеческой жизни. Персонажи (ради интриги скажем, что среди них
есть даже и женщины), с одной стороны, люди совершенно разные, а с другой, это - один человек. Этот человек как бы играет в игру - сочиняет свою биографию, используя то один поворот сюжета, то другой. Временами, когда по сюжету звучит диалог, ему приходится изображать попеременно, в бешеном темпе, всех действующих лиц... Возможно ли это?.. По опыту (я играю данный моноспектакль на разных площадках уже несколько лет) скажу, что возможно. Вот и сейчас, когда пишу это предисловие, я готовлюсь к очередному представлению. Попробуйте сыграть Аверченко и вы... Удачи!

ОН вспоминает...

Он. Падают, падают желтые листья на серые, скользкие дорожки. Нехотя падают.
Оторвется лист и тихо, неуверенно колеблясь, цепляясь за каждую ветку, за каждый сук, падает, падает лист, потерявший все соки, свернувшийся, как согбенный старичок.
- Кхе-кхе...
Невеселую песню тянет тонким голосом запутавшийся среди черных голых ветвей ветер, тоже состарившийся с весны, когда было столько надежд и пышного ощущения своего бытия.
У черта на куличках теперь эти надежды и это пышное ощущение бытия!
Где та нарядная береза, которую он любил целовать в теплый задумчивый вечер, когда озеро гладко, как дорогое зеркало, а оттуда, где закат, доносится мирный, умилительный колокольный звон?
От березы остался грязный скелет, и сама она вместо гармоничного шелеста издает такой печальный скрип, что взять бы да и повеситься на ней от тоски и ужаса.
И еще упало несколько листьев. И еще...
- Кхе-кхе...
К вам, бедные старики человеки, обращаются мои взоры, и тоска давит сердце: ведь и я буду стариком.
Не хочется...
Бедные старики.
Не старик я, а буду стариком.
Богатая у меня фантазия, роскошная фантазия! Вот захочу сейчас, закрою глаза, да и представлю себе, ясно, как на солнце, - отрывок, огрызочек моей старческой жизни.
Слушай, читатель.
- Кхе-кхе...

Он подходит к прилавку с книгами, разговаривает с воображаемым продавцом...

- Ну, у вас на этой неделе не густо: всего три новых книги вышло. Отложите мне «Шиповник» и «Землю». Кстати, есть у вас «Любовь в природе» Бельше? Чье издание? Сытина? Нет, я хотел бы саблинское. Потом, нет ли «Дети греха» Катюль Мендеса? Только, ради бога, не «Сфинкса» - у них перевод довольно неряшлив. А это что? Недурное издание. Конечно, Голике и Вильборг? Ну, нашли тоже, что роскошно издавать: «Евгений Онегин» - всякий все равно наизусть знает. А чьи иллюстрации? Самокиш-Судковской? Сладковаты. И потом формат слишком широкий: лежа читать неудобно!..

Разочарованный, отходит от прилавка.

Голос свыше (Потом будет идентичен с голосом графомана Кандыбина). Господин редактор, мне очень совестно, что я беспокою вас. Когда я подумаю, что отнимаю у вас минутку драгоценного времени, мысли мои ввергаются в пучину мрачного отчаяния... Ради Бога, простите меня!..
Он (в образе редактора отвечает голосу). Ничего, ничего, не извиняйтесь... Да вы не стесняйтесь! Я очень рад. К сожалению, только ваши стишки не подошли... Да, да. Эти самые. (Берёт со стола лист. Читает).
Хотел бы я ей черный локон
Каждое утро чесать
И, чтоб не гневался Аполлон,
Ее власы целовать...
...Лично я очень ими позабавился, но... для журнала они не подходят. (Пауза.) Да зачем же «ещё разик»? Ведь я читал...
Хотел бы я ей черный локон...
Стихи не подходят... (Делает отклоняющий жест). Нет, зачем же оставлять?! Оставьте их у себя... До свиданья! (Провожает гостя взглядом, берёт книжку, оттуда выпадает бумажка. Читает).
Хотел бы я ей черный локон...
Каждое утро чесать - Ах, черт его возьми! Забыл свою белиберду... Опять будет шляться! Николай! Догони того человека, что был у меня, и отдай ему эту бумагу.

Пауза. Редактор успокаивается.

В пять часов я поехал домой обедать...

Пантомима: берёт с вешалки пальто, надевает, суёт руку в карман, достаёт бумажку, развёртывает, читает.

Хотел бы я ей черный локон
Каждое утро чесать
И, чтоб не гневался Аполлон,
Ее власы целовать...
(Мрачно). И т. д... (Комкает и отбрасывает бумажку. После паузы). Когда горничная внесла суп, то, помявшись, подошла ко мне и сказала, что: (Пародирует горничную).
- Кухарка чичас нашла на полу кухни бумажку с написанным. Может, нужное...
(Своим голосом, раздражённо). Покажи. (Достаёт «из воздуха» бумажку, читает).
- «Хотел бы я ей черный ло...» Ничего не понимаю! Ты говоришь, в кухне, на полу? Черт его знает... Кошмар какой-то! (Рвёт бумажку.) Я в скверном настроении сел обедать... (Берёт со стола нож с вилкой, в задумчивости перекрещивает, опускает на стол. Опять пародирует собеседницу).
- Чего ты такой задумчивый? - спросила жена.
- Хотел бы я ей черный ло... Фу-ты черт!! Ничего, милая. Устал я... (Отвечая на воображаемый раздражитель). Что такое?.. (Отходит в сторону, тихо). Тсс... Что за письмо?.. От какой барышни?.. (Достаёт опять-таки «из воздуха» письмо, оглядываясь на воображаемую жену, читает).
Хотел бы я ей черный локон...
(В бешенстве рвёт письмо в клочья и бросает на пол. Вздрагивает, реагируя на неожиданное приближение «жены»). Брось! Это так... глупости. Один очень надоедливый человек... (Отстраняется как будто от пощёчины). Было не особенно больно, но обидно. (После паузы). Так как обед был испорчен, то я оделся и, печальный, пошел побродить по улицам. (Одевается.)
Он опять подходит к прилавку с книгами. Выбирает...
Он. Дайте мне этот каталог технической конторы... я очень интересуюсь новинками в области техники... Простите, это не каталог, а литературный ежемесячный журнал?.. Как же он... называется? (Растерянно). «Аполлон»?.. Почему же журнал называется «Аполлон», а на рисунке изображена пронзенная стрелами ящерица?.. Когда я издам книгу своих рассказов под названием «Скрежет», то на обложке попрошу нарисовать барышню, входящую в здание зубоврачебных курсов... (Раскрывает наугад, читает). «О современном лиризме». «Жасминовые тирсы наших первых мэнад примахались быстро...»
Ничего нельзя поручить русскому человеку... Дали ему в руки жасминовый тирс, а он обрадовался, и ну - махать им, пока не примахал этот инструмент окончательно... (Продолжает чтение). «В русской поэзии носятся частицы теософического кокса, этого буржуазнейшего из Антисмертинов...» (Быстро перелистывает страницу.)
«В ожидании гимна Аполлону». «Так как танец есть прекраснейшее явление в жизни, то нужно сплетаться всем людям в хороводы и танцевать. Люди должны сделаться прекрасными непрестанно во всех своих действиях, и танец будет законом жизни». (Приплясывает в восторге.)
Действительно! Как мы живем... Ни тебе удовольствия, ни тебе веселья. Все ползают по земле, как умирающие черви, уныние сковывает костенеющие члены... Нет, решительно, обетные шествия и плясы - вот то, что выведет нас на новую дорогу. (Перелистывает страницу.) «О театре»... «Единственное спасение и возрождение театра в том, чтобы публика участвовала в действии наравне с актерами...» (Задумавшись). Интересно, будет ли публика на жаловании у дирекции театра, или актеры будут приобретать в кассе билеты «на право игры»... И как отнесутся актеры к той ленивой, инертной части публики, которая предпочтет участию в игре - простое глазение на все происходящее... Впрочем, согласен, важна идея, а детали можно разработать после. (Перелистывает страницу, внезапно достаёт из середины журнала листок, читает). «Хотел бы я ей чёрный локон...» (В гневе комкает листок. Опять в образе редактора отходит от прилавка.)
...На углу я заметил около себя мальчишку, который вертелся у моих ног, пытаясь всунуть в карман пальто что-то беленькое, сложенное в комочек... (Даёт воображаемому мальчишке подзатыльник.) На душе было тоскливо. Потолкавшись по шумным улицам, я вернулся домой и на пороге парадных дверей столкнулся с нянькой, которая возвращалась с четырехлетним Володей из кинематографа. (Обращаясь к воображаемому сыну). Тебя дядя держал на руках?.. Незнакомый... дал шоколадку?., бумажечку дал?.. (Взрываясь). Я тебя высеку!!! Ты у меня будешь знать!.. (Затыкает уши как от воображаемого детского рёва.) Жена встретила меня пренебрежительно и с презрением, но все- таки сочла нужным сообщить, что без меня был один господин... Очень извинялся за беспокойство, что принес рукопись на дом. Оставил её для прочтения. Наговорил массу комплиментов и просил замолвить словечко за его стихи. (Пародируя жену). Ах! Когда он читал о локонах, то так смотрел на меня...
Я пожал плечами и пошел в кабинет.

Далее - пантомима. За что бы ни взялся редактор, отовсюду появляются записки с текстом. В конце концов целый дождь записок летит с колосников.
Рекламная пауза. Голос диктора рекламирует товар.

Диктор. Переживаете из-за хорошенькой женщины?.. Хе-хе... А вы, вероятно, любитель этих сюжетцев, хе-хе?! Не желаете ли - могу предложить серию любопытных открыточек? Немецкий жанр! Понимающие люди считают его выше французского...
Он (как редактор). Утром после бессонной ночи я встал и, взявши вычищенные кухаркой ботинки, пытался натянуть их на ноги, но не мог, так как в каждом лежало по идиотскому желанию целовать чьи-то власы.
Я вышел в кабинет и, севши за стол, написал издателю письмо с просьбой об освобождении меня от редакторских обязанностей.
Письмо пришлось переписывать, так как, сворачивая его, я заметил на обороте знакомый почерк. (Демонстрирует, читает).
Хотел бы я ей черный локон...

Бесконечно смакует строки «Хотел бы я ей чёрный локон...», постепенно «присваивая» их себе и убеждаясь в собственной гениальности. Вдруг неожиданно требовательно обращается к кому-то.

Он (в образе Кандыбина). Стремглавов! Я хочу быть знаменитым.
Голос Стремглавова свыше. Нынче многие хотят сделаться знаменитыми.
Кандыбин. Я не «многие». Василиев, чтоб они были Максимычами и в то же время Кандыбинами - встретишь, брат, не каждый день. Это очень редкая комбинация!
Голос Стремглавова. Ты давно пишешь?
Кандыбин. Что... пишу?
Голос Стремглавова. Ну, вообще, - сочиняешь!
Кандыбин. Да я ничего и не сочиняю.
Голос Стремглавова. Ага! Значит - другая специальность. Рубенсом думаешь сделаться?
Кандыбин. У меня нет слуха...
Голос Стремглавова. На что слуха?
Кандыбин. Чтобы быть этим вот... как ты его там назвал?.. Музыкантом...
Голос Стремглавова. Ну, брат, это ты слишком. Рубенс не музыкант, а художник.
Кандыбин. Я умею рисовать метки для белья.
Голос Стремглавова. Не надо. На сцене играл?
Кандыбин. Играл. Но когда я начинал объясняться героине в любви, у меня получался такой тон, будто бы я требую за переноску рояля на водку. Антрепренер и сказал, что лучше уж пусть я на самом деле таскаю на спине рояли. И выгнал меня.
Голос Стремглавова. И ты все-таки хочешь стать знаменитостью?
Кандыбин. Хочу. Не забывай, что я умею рисовать метки!
Голос Стремглавова. Хорошо. Придется сделать тебя знаменитостью. Отчасти, знаешь, даже хорошо, что ты мешаешь Рубенса с Робинзоном Крузо и таскаешь на спине рояли, это придает тебе оттенок непосредственности.
Кандыбин (берёт газету, читает). «Здоровье Кандыбина поправляется». (Удивлённо, Стремглавову). Послушай, Стремглавов! Почему мое здоровье поправляется? Я и не был болен.
Голос Стремглавова. Это так надо. Первое известие, которое сообщается о тебе, должно быть благоприятным... Публика любит, когда кто-нибудь поправляется.
Кандыбин. А она знает - кто такой Кандыбин?
Голос Стремглавова. Нет. Но она теперь уже заинтересовалась твоим здоровьем, и все будут при встречах сообщать друг другу: «А здоровье Кандыбина поправляется».
Кандыбин. А если тот спросит: «Какого Кандыбина?»
Голос Стремглавова. Не спросит. Тот скажет только: «Да? А я думал, что ему хуже».
Кандыбин. Стремглавов! Ведь они сейчас же и забудут обо мне!
Голос Стремглавова. Забудут. А я завтра пущу еще такую заметку: «В здоровье нашего маститого...» Ты чем хочешь быть: писателем? художником?..
Кандыбин. Можно писателем.
Голос Стремглавова. «В здоровье нашего маститого писателя Кандыбина наступило временное ухудшение. Вчера он съел только одну котлетку и два яйца всмятку. Температура 39,7».
Кандыбин. А портрета еще не нужно?
Голос Стремглавова. Рано. Ты меня извини, я должен сейчас ехать давать заметку о котлете.
Кандыбин. Я с лихорадочным любопытством следил за своей новой жизнью. Поправлялся я медленно, но верно. Температура падала, количество котлет, нашедших приют в моем желудке, все увеличивалось, а яйца я рисковал уже съесть не только всмятку, но и вкрутую. Наконец, я не только выздоровел, но даже пустился в авантюры. (Читает газетную статью). «Вчера на вокзале произошло печальное столкновение, которое может окончиться дуэлью. Известный Кандыбин, возмущенный резким отзывом капитана в отставке о русской литературе, дал последнему пощечину. Противники обменялись карточками».
Этот инцидент вызвал в газетах шум. Некоторые писали, что я должен отказаться от всякой дуэли, так как в пощечине не было состава оскорбления, и что общество должно беречь русские таланты, находящиеся в расцвете сил. (Читает одну статью за другой). «Вечная история Пушкина и Дантеса повторяется в нашей полной несообразностей стране. Скоро, вероятно, Кандыбин подставит свой лоб под пулю какого-то капитана Ч*. И мы спрашиваем - справедливо ли это? С одной стороны - Кандыбин, с другой - какой-то никому не ведомый капитан Ч*».
«Мы уверены, что друзья Кандыбина не допустят его до дуэли».
Большое впечатление произвело известие, что Стремглавов (ближайший друг писателя) дал клятву, в случае несчастного исхода дуэли, драться самому с капитаном Ч*.
Ко мне заезжали репортеры... (Отвечая интервьюеру). Что побудило меня дать капитану пощечину?.. Да ведь вы читали... Он резко отзывался о русской литературе. Наглец сказал, что Айвазовский был бездарным писакой... Ну и что, что Айвазовский - художник! (Строго). Все равно. Великие имена должны быть святыней... (Облегчённо вздохнув). Сегодня я узнал, что капитан Ч* позорно отказался от дуэли, а я уезжаю в Ялту. (Стремглавову, в ужасе). Что, я тебе надоел, что ты меня сплавляешь?
Голос Стремглавова. Это надо. Пусть публика немного отдохнет от тебя. И потом, это шикарно: «Кандыбин едет в Ялту, надеясь окончить среди чудной природы юга большую, начатую им вещь».
Кандыбин. А какую вещь я начал?
Голос Стремглавова. Драму «Грани смерти».
Кандыбин. Антрепренеры не будут просить ее для постановки?
Голос Стремглавова. Конечно, будут. Ты скажешь, что, закончив, остался ею недоволен и сжег три акта. Для публики это канальски эффектно!
Кандыбин. Через неделю я узнал, что в Ялте со мной случилось несчастье: взбираясь по горной круче, я упал в долину и вывихнул себе ногу. Опять началась длинная и утомительная история с сидением на куриных котлетках и яйцах.
Потом я выздоровел и для чего-то поехал в Рим... Дальнейшие мои поступки страдали полным отсутствием всякой последовательности и логики.
В Ницце я купил виллу, но не остался в ней жить, а отправился в Бретань кончать комедию «На заре жизни». Пожар моего дома уничтожил рукопись, и поэтому (совершенно идиотский поступок) я приобрел клочок земли под Нюрнбергом.
Мне так надоели бессмысленные мытарства по белу свету и непроизводительная трата денег, что я отправился к Стремглавову и категорически заявил: (капризно, Стремглавову). Надоело! Хочу, чтобы юбилей.
Голос Стремглавова. Какой юбилей?
Кандыбин. Двадцатипятилетний.
Голос Стремглавова. Много. Ты всего-то три месяца в Петербурге. Хочешь десятилетний?
Кандыбин (подумав). Ладно... Хорошо проработанные десять лет дороже бессмысленно прожитых двадцати пяти.
Голос Стремглавова. Ты рассуждаешь, как Толстой.
Кандыбин. Даже лучше. Потому что я о Толстом ничего не знаю, а он обо мне узнает...

Действие опять прерывается рекламной паузой. Голос диктора рекламирует товар.

Диктор. Моё лицо кажется Вам знакомым?.. Да, я агент по страхованию жизни. Как вы хотите у нас застраховаться - на дожитие или с уплатой премии вашим близким после - дай вам Бог здоровья - вашей смерти?..
Кандыбин. Сегодня справлял десятилетний юбилей своей литературной и научно-просветительной деятельности... На торжественном обеде один маститый литератор (не знаю его фамилии) сказал речь. (Пародирует литератора).
- Вас приветствовали как носителя идеалов молодежи, как певца родной скорби и нищеты, - я же скажу только два слова, но которые рвутся из самой глубины наших душ: здравствуй, Кандыбин!!! (От своего лица). А, здравствуйте, - приветливо отвечал я, польщенный - Как вы поживаете?..
Все целовали меня... Не буду перечислять имена тех лиц, которые в последнее время мною заинтересовались и желали со мной познакомиться. Но если читатель вдумается в истинные причины приезда славянской депутации, испанского инфанта и президента Фальера, то, может быть, моя скромная личность, упорно державшаяся в тени, получит совершенно другое освещение...

Он опять подходит к прилавку с книгами...

Он. Барышня! Я записал по каталогу вашей библиотеки 72 названия - и ни одного нет. Что ж мне делать?.. Это те книги, что остались?.. Гм! Вот три-четыре более или менее подходящие: «Описание древних памятников Олонецкой губернии», «А вот и она - вновь живая струна», «Макарка Душегуб» и «Собрание речей Дизраэли (лорда Биконсфильда)»... Слушайте... А «Памятники Олонецкой губернии» - интересная?..
Голос свыше. Интересная, интересная. Не задерживайте очереди.
Он (в возмущении отходит от прилавка.) Как вы можете?!! Я - знаменитый писатель!.. (Грустно и задумчиво). Знаменитый писатель...

И опять действие прерывается рекламной паузой.

Диктор. У вас нет близких? Вы одиноки?.. Так вам нужно жениться - очень просто! Могу вам предложить девушку - пальчики оближете! Двенадцать тысяч приданого, отец две лавки имеет! Хотя брат шарлатан, но она такая брюнетка, что даже удивительно. Вы завтра свободны? Можно завтра же и поехать посмотреть. Сюртук, белый жилет. Если нет - можно купить готовые. Адрес - магазин «Оборот»... Наша фирма...
О н (в образе писателя Перезвонова продолжает действие). Я, знаменитый писатель Иван Перезвонов, задумал изменить своей жене... Жена... хорошая добрая женщина... очень любит меня - своего знаменитого мужа... Но это-то, в конце концов, мне и надоело!
Целый день на глазах жены и репортеров... Репортеры подстерегают, когда жена куда-нибудь уходит, приходят и начинают бесконечные расспросы. А жена - улучает минуту, когда нет репортеров, целует в нос, уши и волосы и, замирая от любви, говорит: (Пародирует, кривляясь).
- Ты не бережешь себя... Если ты не думаешь о себе и обо мне, то подумай о России, об искусстве и отечественной литературе...
(От своего лица). .. .Смертельно скучно...
(Опять в образе Жены). Ты что-то бледный сегодня?
(От своего лица). ...спрашивает она, целуя где-нибудь за ухом или в грудо-брюшную преграду. (Отстраняясь от невидимой жены). Да. У меня индейская чума в легкой форме. И сотрясение мозга! И воспаление почек!!!
(Опять пародирует Жену). Милый! Ты шутишь, а мне больно... Не надо так...
(От своего лица). ...умоляюще просит она и целует в ключицу или любовно прикладывается к сонной артерии... А иногда широко раскрывая глаза, тихо говорит:
(Вновь от лица Жены). Если ты мне когда-либо изменишь - я умру.
(От своего лица). Почему? Лучше живи. Чего там... (В отчаянии). Господи! Хотя бы она меня стулом по голове треснула или завела интригу с репортером каким-нибудь... Все-таки веселее! (После паузы). Но стул никогда не поднимался над моей головой, а репортеры боялись жены и старались не попадаться ей на глаза. (Пауза.)
Однажды была Масленица. (С завистью). Всюду веселились, повесничали на легкомысленных маскарадах, пили много вина и пускались в разные шумные авантюры...
А я сидел дома, ел домашние блины и слушал разговор жены, беседовавшей с солидными, положительными гостями. (В образе жены вертится вокруг пустого кресла, где только что сидел и жалуется воображаемым гостям).
(От лица Жены). Ване нельзя много пить. Одну рюмочку, не больше. Мы теперь пишем большую повесть. Мерзавец этот Солунский!.. Как же. Писал он рецензию о новой Ваниной книге и сказал, что он слишком схематизирует взаимоотношения героев. Ни стыда у людей, ни совести...
(Выйдя из образа). Когда гости ушли, я лежал на диване и читал газету. (Укладывается, закрывшись газетой от невидимой жены, читает). «Спрос на порнографическую литературу упал. Публика начинает интересоваться сочинениями по истории и естествознанию. (Книжные известия)». (Отвлекаясь от чтения, Жене). Что со мной?.. Я, кажется, хромаю?.. Ничего, благодарю вас, у меня только разжижение мозга и цереброспинальный менингит. Я пойду пройдусь... Да, на меня может наехать автомобиль или обидят злые люди... Но до сих пор меня обижали только добрые люди. (Комкает газету, резко поднимается.)

И, твердо отклонив предложение жены проводить меня, я вышел из дому.

Он опять у прилавка с книгами. Берёт одну, читает:
«...Темная мрачная шахта поглотила их. При свете лампочки была видна полная волнующаяся грудь Лидии и ее упругие бедра, на которые Гремин смотрел жадным взглядом. Не помня себя, он судорожно прижал ее к груди, и все заверте...» (Откладывает книгу, сухо). Еще что?.. (Берёт другую, читает). «Дирижабль плавно взмахнул крыльями и взлетел... На руле сидел Маевич и жадным взором смотрел на Лидию, полная грудь которой волновалась и упругие выпуклые бедра дразнили своей близостью. Не помня себя, Маевич бросил руль, остановил пружину, прижал ее к груди, и все заверте...» (Брезгливо откладывает). Еще что?.. (Открывает следующую). А... еще... вот... Зззаб...бавно! «Линевич и Лидия, стесненные тяжестью водолазных костюмов, жадно смотрели друг на друга сквозь круглые стеклянные окошечки в головных шлемах... Над их головами шмыгали пароходы и броненосцы, но они не чувствовали этого. Сквозь неуклюжую, мешковатую одежду водолаза Линевич угадывал полную волнующуюся грудь Лидии и ее упругие выпуклые бедра. Не помня себя, Линевич взмахнул в воде руками, бросился к Лидии, и все заверте...» Не надо... (К продавцу). Первее всего теперь читается естествознание и исторические книги. Есть что-нибудь там о боярах, о жизни мух разных?.. (Берёт книгу). «Боярышня Лидия, сидя в своем тереме старинной архитектуры, решила ложиться спать. Сняв с высокой волнующейся груди кокошник, она стала стягивать с красивой полной ноги сарафан, но в это время распахнулась старинная дверь и вошел молодой князь Курбский. Затуманенным взором, молча, смотрел он на высокую волнующуюся грудь девушки и ее упругие выпуклые бедра. - Ой, ты, гой, еси! - воскликнул он на старинном языке того времени. - Ой, ты, гой, еси, исполать тебе, добрый молодец! - воскликнула боярышня, падая князю на грудь, и - все заверте...» (В бешенстве отшвыривает книгу, берёт последнюю). «Очерки из жизни насекомых». «Небольшая стройная муха с высокой грудью и упругими бедрами ползла по откосу запыленного окна. Звали ее по- мушиному - Лидия. Из-за угла вылетела большая черная муха, села против первой и с еле сдерживаемым порывом страсти стала потирать над головой стройными мускулистыми лапками. Высокая волнующаяся грудь Лидии ударила в голову черной мухи чем-то пьянящим... Простерши лапки, она крепко прижала Лидию к своей груди, и все заверте...» (В ужасе отбегает от прилавка, кричит).
(От лица Перезвонова). Нет... нет... нет!!! Жена невыносима. Я молод и жажду впечатлений. Я изменю жене... (После паузы, спокойно). На углу двух улиц стоял писатель и жадными глазами глядел на оживленный людской муравейник. Мимо прошла молодая, красивая дама, внимательно оглядела меня и слегка улыбнулась одними глазами. (Заинтересованно). Ой-ой. Этого так нельзя оставить... Не нужно забывать, что нынче Масленица - многое дозволено. (Обращаясь к воображаемой даме, изо всех сил старается взять тон залихватского ловеласа и уличного покорителя сердец).
- Послушайте... Вам не страшно идти одной?
(В образе Дамы). Мне? Нисколько. Вы, вероятно, хотите меня проводить?
(От себя, в сторону). Что бы такое придумать попошлее?.. (Даме). Да... Надо, пока мы молоды, пользоваться жизнью.
(В образе Дамы, восторженно). Как? Как вы сказали? Пока молоды... пользоваться жизнью. О, какие это слова!.. Пойдемте ко мне!.. О, что мы будем делать!.. Я так счастлива. Я дам вам альбом - вы запишете те прекрасные слова, которыми вы обмолвились. Потом вы прочтете что-нибудь из своих произведений. У меня есть все ваши книги!
(От себя, угрюмо). Вы меня принимаете за кого-то другого.
(В образе Дамы). Боже мой, милый Иван Алексеевич... Я прекрасно изучила на вечерах, где вы выступали на эстраде, ваше лицо, и знакомство с вами мне так приятно...
(От себя, грубо). Просто я маляр Авксентьев. Прощайте, милая бабенка. Меня в трактире ждут благоприятели. Дербалызнем там. Эх вы!! (Отходит от Дамы).
Прах их побери, так называемых порядочных женщин. Я думаю, если бы она привела меня к себе, то усадила бы в покойное кресло и спросила - отчего я такой бледный, не заработался ли? Благоговейно поцеловала бы меня в височную кость, а завтра весь город узнал бы, что Перезвонов был у Перепетуи Ивановны... Черррт! Нет, Перезвонов... Ищи женщину не здесь, а где-нибудь в шантане, где публика совершенно беззаботна насчет литературы... (Решительно). И поехал в шантан. Разделся, как самый обыкновенный человек, сел за столик, как самый обыкновенный человек, и мне, как обыкновенному человеку, подали вина и закусок. Мимо проходила какая-то венгерка.
(К Венгерке). Садитесь со мной. Выпьем хорошенько и повеселимся.
(В образе Венгерки). Хорошо. Познакомимся, интересный мужчина. Я хочу рябчиков...
(От себя). Через минуту ее отозвал распорядитель. Когда она вернулась, я недовольно спросил:
- Какой это дурак отзывал вас?
(В образе Венгерки). Это здесь компания сидит в углу. Они расспрашивали, зачем вы сюда приехали и о чем со мной говорили. Я сказала, что вы предложили мне «выпить и повеселиться». А они смеялись и потом говорят: «Эта Илька всегда напутает. Перезвонов не мог сказать так!»
(От себя, торопливо). Черррт! Вот что, Илька... Вы сидите - кушайте и пейте, а я расплачусь и уеду. Мне нужно.
(В образе Венгерки). Да расплачиваться не надо. За вас уже заплачено. Вон тот толстый еврей-банкир. Подзывал сейчас распорядителя и говорит: «За все, что потребует тот господин, - плачу я! Перезвонов не должен расплачиваться». Мне дал пятьдесят рублей, чтобы я ехала с вами. Просил ничего с вас не брать. (Сужасом). Вы, вероятно... переодетый пристав?..
(От себя). Я вскочил, бросил на стол несколько трехрублевок и направился к выходу. Сидящие за столиками посетители встали, обернулись, и - гром аплодисментов прокатился по зале... Так публика выражала восторг и преклонение перед своим любимцем, знаменитым писателем. Бывшие в зале репортеры выхватили из карманов книжки и со слезами умиления стали заносить туда свои впечатления. А когда я вышел в переднюю, то наткнулся на лакея, который продавал по полтиннику за штуку окурки папирос, выкуренных мною за столом. Торговля шла бойко.
Я слетел с лестницы, вскочил на извозчика и велел ему ехать в лавчонку, которая отдавала напрокат немудрые маскарадные костюмы...
Через полчаса на шумном маскарадном балу в паре с испанкой танцевал веселый турок, украшенный громадными наклеенными усами и горбатым носом. Турок веселился вовсю: кричал, хлопал в ладоши, визжал, подпрыгивал и напропалую ухаживал за своей испанкой. (Танцует в маске Турка с воображаемой испанкой, кричит).
- Ходы сюда! Целуй менэ, барышна, на морда. Поэдем ужин... Очин прекрасно... Одын ужин - и никаких Перезвонов!
(От себя). Было два часа ночи... Усталый, но довольный, я сидел в уютном ресторанном кабинете, на диване рядом с хохо- тушкой-испанкой и взасос целовался с ней. Усы и нос лежали тут же на столе, и испанка, шутя, пыталась надеть мне турецкий нос на голову и на подбородок. (Напевает пьяным голосом, притоптывая).

Ой, не плачь, Маруся, - ты будешь моя!
Кончу мореходку, женюсь я на тебя...

Испанка потянулась ко мне молодым теплым телом... Я потребовал кофе, отослал лакея и стал возиться с какими-то крючками на лифе испанки... В дверь осторожно постучались. (Кричит). Ну? Нельзя! (В ужасе). Дверь распахнулась, и из нее показалась странная процессия... Впереди всех шел маленький белый поваренок, неся на громадном блюде сдобный хлеб и серебряную солонку с солью. За поваренком следовал хозяин гостиницы, с бумажкой в руках, а сзади буфетчица, кассир и какие-то престарелые официанты. Хозяин выступил вперед и, утирая слезы, сказал, читая по бумажке. (Достаёт бумажку, читает).
- «Мы счастливы выразить свой восторг и благодарность гордости нашей литературы, дорогому Ивану Алексеичу, за то, что он почтил наше скромное коммерческое учреждение своим драгоценным посещением, и просим его от души принять по старорусскому обычаю хлеб-соль, как память, что под нашим кровом он вкусил женскую любовь, это украшение нашего бытия»... (Отбросив бумажку, в панике). В дверях показались репортеры.

Длинная пауза.

Вернувшись домой, я застал жену в слезах.
- Чего ты?!
Голос Жены Перезвонова (фонограмма). Милый... Я так беспокоилась... Отчего ты такой бледный?.. Я думала
- ушел... Там женщины разные!.. Масленица... Думаю, изменит мне...
Перезвонов. Где там! - махнув рукой, печально вздохнул знаменитый писатель. - Где там!.. (Грустно). Сны... Праздничные сны...
Он (продолжает рассказ от лица следующего героя). Вероятно, многие наблюдательные люди, мимо носа которых жизнь не проскальзывает незамеченной, обратили внимание на то, что праздничные сны не похожи на сны будничные... Почему?
Мое мнение таково, что между содержанием сна и меню обеда или ужина, проглоченного перед сном, существует больше связи, чем думают.
Заметьте: на праздниках мы видим совсем не такие сны, как в будничные дни, и на праздниках же мы совершенно искажаем свое меню по сравнению с буднями.
Всякий здравомыслящий русский человек на пасху считает долгом ошеломить, изумить и поразить свой желудок самыми странными неподходящими сочетаниями: жареного барашка есть с куличом, после пары красных или синих яиц проглатывает солидный кусок творожной пасхи, запивает все это ликером, а через десять минут в другом доме он как ни в чем не бывало поглощает розовую нежную ветчину, фаршированного цыпленка, кулич, рюмку рябиновой, сардинку и, наконец, сахарный розан с верхушки осиротелого кулича...
И всякому, умеющему логически мыслить, ясно, что после таких шагов человек совершенно соскакивает с рельс.
Может быть, если бы какой-нибудь ученый нашел лабораторию в тихой аристократической части города, оборудовал ее достойным образом и потом погрузился в опыты на свежих, доставляемых ему ежедневно организмах, он установил и проверил бы научным образом мою гипотетическую теорию.
Более того, работы в этом направлении могли бы выяснить даже совершенно определенное взаимоотношение между сортом потребляемой пищи и содержанием сна. Так что человек, которому пришла бы охота пережить во сне нападение на него шакалов в зловещей африканской пустыне, залитой прозрачным лунным светом, знал бы, что для этого ему нужно просто съесть кусок абрикосового торта, семь яиц вкрутую, два всмятку, кусок кулича, намазанного маслом, стаканчик вермута и кусочек ливерной колбасы.
Может быть, любители амурных похождений легко могли бы прочувствовать их, лежа в безопасной, в смысле ревнивого мужа или серной кислоты, постели - стоило только перед сном проглотить стакан кофе с лимоном, головку чеснока, рюмку крем-деваниль и пару слоеных пирожков с сыром.
Если бы наука заинтересовалась этим, треть нашей жизни мы могли бы просмаковать по своему выбору и вкусу.
Эх! Да разве кто-нибудь займется этим! Теперь все пошли карьеристы, выскочки или напыщенные, набитые по горло схоластикой глупцы, предпочитающие идти лучше по проторенному пути, чем заглянуть в сладкую манящую область широкой неизвестности. Эх! Где Мечников? Где доктор Ру? Где Маркони? (Пауза.)
Не помню, в каком порядке я уничтожил в течение этого достопамятного пасхального дня: десяток яиц вкрутую, ногу каплуна, три ломтя кулича, половину сырной пасхи, шесть рюмок наливок, водок и полторы бутылки разного вина. Не помню, съел ли я в начале, в середине или в конце пару молоденьких огурцов и четверть барашка, искусно сделанного из сливочного масла. А ветчина - была она или нет? А может быть, в ней-то и вся суть.
Помню только, что я лег, когда в окно глядели теплые весенние сумерки. Лег и заснул.
Я бы сказал, что в это же время радостно гудели и заливались радостные пасхальные колокола. Это было бы чистейшей правдой, но дело в том, что я, по справедливому замечанию одного критика, всегда стараюсь избегать тривиальных образов и выражений.
Проснулся я уже вечером, когда свеча, забытая мною, сгорела наполовину, а за стеной часы отчетливо пробили десять раз.
Мне захотелось промочить пересохшее горло, и я позвонил.
К моему удивлению, вместо горничной вошла бонна и, опершись о притолоку, принялась созерцать меня своими белыми рыбьими глазами.
Ее молчание привело меня в беспокойство.
- Я звонил горничной, - заявил я. - Почему пришли вы? Разве в доме никого нет?
Она сделала шаг ко мне, упала вдруг на колени и, схватив мою руку, осыпала ее поцелуями.
- Фрейлейн, что вы делаете?! Бросьте, оставьте! - встревожено закричал я. - Не надо! Что такое, в самом деле?..
Дальнейшее поведение фрейлейн совсем испугало меня. Она подскочила к стене, сняла картину, изображавшую известный эпизод со Стенькой Разиным и персидской княжной, закрылась картиной, и вдруг... лицо ее выглянуло из-за верхнего края рамы... Страшное, неузнаваемое лицо: черная борода, красные, как у вампира, губы и лихо сдвинутая набекрень шапка. Решив, что больше скрываться и притворяться незачем, она отбросила картину в сторону и предстала передо мной во весь рост в алом, шитом позументом кафтане, сафьянных сапогах и с зловещим бердышом в руках.
«Не может быть, - подумал я, - тут что-нибудь да не так!..»
Она шагнула ко мне и, хищно улыбаясь, схватила меня на свои сильные мускулистые руки.
- Оставьте! - крикнул я.- Это совершенно лишнее... Здесь даже воды нет... Поставьте меня на пол.
Она тихо засмеялась и, размахнувшись, ударила меня головой о стенку...
Я закричал, открыл глаза и увидел себя лежащим по- прежнему на постели. (Просыпается). Картина, изображающая эпизод Стеньки Разина с персидской княжной, мирно висела на стене.
«Черт знает что, - подумал я недовольно. - Лучше встать...»
Однако пить хотелось по-прежнему, как и во сне. «Очевидно, - подумал я, - жажда, томившая меня, имела тесную связь с Волгой, по которой плыли струги Разина, на картине».
Я закурил папироску, пошел в столовую, с жадностью выпил воды и вернулся к себе в спальню.
(Подходит к окну.) Подняв шторы, я увидел залитую светом луны улицу и много праздничного народа, сновавшего взад и вперед. Это было красивое зрелище из окна четвертого этажа- черные пятна на прозрачном фоне.
Почему-то мне сделалось грустно. Вы заметили, что в праздник перед вечером, когда внизу шныряет веселая толпа, раздаются отдаленные голоса и крики, когда откуда-то доносится звук хриплого граммофона, особенно бывает грустно. Будто ничего не было позади, ничего не будет потом и время остановилось, и не хочется пошевелиться в этом углу без времени и пространства, без прошлого и будущего, с одним мертвым настоящим, с печальной нирваной остановившегося человека, замурованного в стеклянном гробу.
Очнулся я от громких криков на улице...
- Стой, оставь! Не трогай! Я тебе говорю, оставь!
Потом раздалось несколько глухих ударов и подавленный крик:
- Держи его, стой! Ах, мерзавец!
Из толпы, сгрудившейся около трамвайной остановки, вырвалась человеческая фигура и побежала по мостовой.
«Пьяная, праздничная история», - с отвращением подумал я.
Человек бежал, подпрыгивая, как серна, молчаливый, с опущенной головой. Так должен бежать убийца от жертвы.
Он добежал до моего дома и вдруг с энергией отчаяния стал карабкаться по водосточной трубе.
- Не убежит! - орали злобные разъяренные голоса. - Все равно поймаем голубчика!..
Человек, однако, молча продолжал свое рискованное упражнение. Я уже слышал его тяжелое дыхание на расстоянии одного этажа от меня...
«Наверное, собирается вскочить в открытое окно третьего этажа», - подумал я.
Но он полз и полз по водосточной трубе...
И вдруг... Я вскрикнул от ужаса... В уровень с подоконником показалась лысая голова, без единого волоска, обильно забрызганная кровью. Кровью налились и страшные вампирьи глаза, и шея, красная неизвестно от чего - от напряжения или чужой крови.
Его скрюченные пальцы уцепились за мой подоконник, и он, глядя на меня упорным пронзительным взглядом, вдруг стал медленно вползать в мою комнату...
Секунда нечеловеческого ужаса, и я с отчаянным криком бросился к нему, стараясь отделить его пальцы от подоконника, толкая его вниз, пачкая руки о его кровавую лысую голову.
Но он, изловчившись, схватил меня за руку и вдруг, весь осунувшись вниз, медленно потащил меня за собою.
Тоска близкой смерти, холод отчаянного ужаса заморозил мое сердце.
Я дико закричал и... (просыпается) проснулся на постели, держась судорожно сжатыми пальцами за спинку кровати.
«Какой вздор, - сердито подумал я, - сон во сне». Это напоминает мне деревянные пасхальные яйца, вложенные одно в другое: откроешь синее — внутри красное, откроешь красное- дальше зеленое.
И, энергично вскочив с постели, решил: самое лучшее - пойти на воздух.
Позвонил, приказал горничной дать холодной воды, освежился и, одевшись, вышел на улицу.
Никакой луны не было, и темные улицы опустели: только издали доносился отголосок погасающего шума.
«Странно, - подумал я. - Кажется, ведь сон был, а как здраво и ясно рассуждал я, стоя около окна, о праздничной грусти и щемящем одиночестве!»
И вдруг мне пришла в голову безумно жуткая мысль: а что, если я и теперь сплю, а эта улица, этот извозчик, дремлющий на углу, эта горничная, глазеющая у ворот на редких прохожих, - все это сон?
Конечно, есть тривиальнейшее испытание для таких случаев: ущипнуть себя, но я ничего не знаю нелепее этого опыта: сонный щипать себя не будет, а бодрствующий слишком ясно сознает, что он бодрствует, чтобы щипать себя.
Успокоившись на этом, я бодро зашагал дальше... Из переулка вышла прихрамывавшая старуха и, заметив меня, привязалась ко мне, требуя, чтобы я успокоил «ее старые кости каким-нибудь пятачком».
Я пошарил по карманам. Мелочи не было.
«Бог подаст, бабушка. Нет мелких».
Она залилась вдруг ядовитым смешком, прыгнула с не свойственной ее возрасту резвостью ко мне и, ухватив меня костлявыми руками за шею, стала пригибать к земле...

И вновь действие рассказа прерывает диктор своей рекламной паузой.

Диктор. Как, вы не созданы для семейной жизни?.. Почему? Может, вы до этого очень шумно жили? Так вы не бойтесь... Это сущий, поправимый пустяк. Могу предложить вам средство, которое несет собою радость каждому меланхоличному мужчине. Имеем массу благодарностей! Пробный флакончик...
О н (продолжает рассказ). Удивительная вещь: я нисколько не испугался. Я уже знал, что это сон.
И тут же, будто пораженная этим моим сознанием, старушка сразу свалилась с меня, а я побежал дальше, свободный, вольный и восхищенный сознанием, что все это сон и бояться мне нечего.
Действительно, добежав до какой-то реки, я прыгнул в воду и, нырнув, попал в ярко освещенную комнату; какие-то люди толпились в ней, громко разговаривая и смеясь. Очень красивая дама подошла ко мне и положила обнаженные руки ко мне на плечи... Сладостное чувство охватило меня: я прижался щекой к ее гладкой голой руке, обвил рукой ее гибкую талию, припал к полуобнаженной груди и... проснулся, конечно, проснулся! Проснулся, когда не надо!.. (Просыпается.)
Злость охватила меня... Я оказался в каком-то другом дурацком мире, я шел по какой-то неведомой дороге, которая неизвестно когда окончится.
В комнате было темно, а за стеной пробило десять часов.
Сплю я или не сплю?..
Я вскочил с постели, умылся, оделся и выбежал с тяжелой головой на улицу.
Признаться ли: то, что красавица, такая близкая, такая доступная, ускользнула из моих рук, страшно взбесило меня.
Когда я хотел прервать сон, он не прервался; когда я хотел его продолжить, проснулся.
И опять я шагал по улице и опять с недоумением спрашивал себя: сплю я или не сплю?
Улица была почти пустынна. Только издали доносился топот чьих-то тяжелых ног и гортанный крик.
...В темноте показалось что-то громадное, массивное... Оно шло, издавая странный трубный звук. Я приостановился... Три слона цугом шагали ко мне, с какими-то странными попонами на спине. Человек в чалме прыгал и суетился около.
А сзади меня раздался серебристый голос:
- Вот они, наконец-то!
Я оглянулся: сзади меня стояла красавица в полном смысле слова: высокая, стройная, с бледным очаровательным лицом и блестящими глазами. Я потянулся к ней руками, обнял и стал крепко целовать в губы и глаза. Полное чувство безответственности, безнаказанности пьянило меня странным сладким образом... Но она закричала и вырвалась от меня...

Он, раздосадованный, уходит со сцены и диктор заполняет повисшую паузу своей рекламой.

Диктор. У Вас не такая наружность, чтобы внушить к себе любовь?.. На голове порядочная лысина, уши оттопырены, морщины, маленький рост?.. (Смеётся.) Что такое лысина? Если вы помажете ее средством нашей фирмы, которой я состою представителем, так обрастете волосами, как, извините, кокосовый орех! А морщины, а уши? Возьмите наш усовершенствованный аппарат, который можно надевать ночью... Всякие уши как рукой снимет! Рост? Наш гимнастический прибор через каждые шесть месяцев увеличивает рост на два вершка. Через два года вам уже можно будет жениться, а через пять лет вас уже можно будет показывать! А вы мне говорите - рост...

Он возвращается на сцену и продолжает рассказ.

Он. Я бросился за ней и побежал, как на крыльях, настигая беглянку, которая, как раненая птица, издавала отчаянные крики. Я настигал, я настиг ее... Но грубые руки городового схватили меня и крепко встряхнули...
«Эх, - весело подумал я, - хоть раз в жизни...» - и крепко ударил городового по лицу.
Тут случилось нечто до такой степени реальное, что я был потрясен: городовой дал свисток, прибежали четыре дворника... Все толкали меня, хватали за руки, а красавица, плача, объясняла в это время сурово настроенному после пощечины городовому, что она жена директора цирка, что она мирно стояла, ожидая своих слонов с вокзала, что я набросился на нее с явной целью лишить ее чести и что она требует отвести «этого мерзавца» в участок и дать делу дальнейший ход.
Когда нас вели в участок, я шел и думал, что пристав, увидев меня, станет на голову или превратится в старуху, набросится на меня и начнет душить, а я по шаблону «вскрикну и проснусь».
Ничего подобного... Пристав был как пристав, и он составил протокол, и потом удостоверяли мою личность, и, когда меня отпустили, я вернулся домой, опозоренный, вернулся преступником, над которым висит обвинение в «покушении на лишение чести женщины и в оскорблении городового при исполнении сим последним служебных обязанностей».
И теперь, хотя уже прошло с тех пор три дня и я уже являлся на допрос, у меня в самой глубине души теплилась маленькая надежда: а вдруг я проснусь еще раз...

Он вновь у книжного прилавка, который с каждым его приходом становится всё более пустым... Бесплодно шарит по нему глазами, поворачиваясь к публике, тихо сообщает.

Он. Слышали новость?!! Ивиковы у себя под комодом старую книгу нашли! Еще с 1917 года завалялась! Везет же людям. У них по этому поводу вечеринка... Что значит как называется?.. Книга! 480 страниц! К ним уже записались в очередь Пустошкины, Бильдяевы, Россомахины и Партачевы. Побегу и я. Не опоздать бы... Ивиковы, кажется, собираются разорвать книгу на 10 тоненьких книжечек по 48 страниц и продать... Ну и что: «без начала, без конца»?.. Подумаешь - китайские церемонии... (Отбегает от прилавка.) Вдруг случится что-нибудь такое, от чего я «вскрикну и проснусь»... Дай Бог... (Достаёт газету, читает). «Известный чтец наизусть стихов Пушкина ходит по приглашению на семейные вечера - читает всю «Полтаву» и всего «Евгения Онегина». Цены по соглашению. Он же дирижирует танцами и дает напрокат мороженицу»... (Задумывается). Откуда он так хорошо знает стихи Пушкина? Кто ж его учил: сам Пушкин, что ли?.. А мороженицу тоже лично от него получил?.. (Отшвыривает газету... Вспоминает). А ведь были когда-то и такие... сочинения Конан-Дойля... (Цитирует). «После «Таймса» мы зашли в редакцию «Дэли-Нью», «Пель-Мель» и еще в несколько»... Соч. А. Конан-Дойля... (Оборудует несколькими элементами реквизита на сцене уголок «Викторианской Англии». Говорит от лица доктора Ватсона).
Ватсон (в зал). Мы сидели в своей уютной квартирке на Бэкер-стрит в то время, когда за окном шел дождь и выла буря. (Удивительно: когда я что-нибудь рассказываю о Холмсе, обязательно мне без бури и дождя не обойтись...) Итак, по обыкновению, выла буря, Холмс, по обыкновению, молча курил, а я, по обыкновению, ожидал своей очереди чему-то удивиться.

Актёр меняет мизансцену, продолжает от лица Холмса. Далее постоянно меняет маски (Холмса, Ватсона, Бенгама, Добблъса.)

Холмс. Ватсон, я вижу, у тебя флюс.
Ватсон. Откуда вы это узнали?
Холмс. Нужно быть пошлым дураком, чтобы не заметить этого! Ведь вспухшая щека у тебя подвязана платком.
Ватсон. Поразительно!! Этакая наблюдательность. (В зал). Холмс взял кочергу и завязал ее своими жилистыми руками на шее в кокетливый бант. Потом вынул скрипку и сыграл вальс Шопена, ноктюрн Нострадамуса и полонез Васко да Гама.

И вновь - традиционная рекламная пауза.

Диктор. Я вам действую на нервы?.. Нервы!.. А он молчит!.. Патентованные холодные души, могущие складываться и раскладываться! Есть с краном, есть с разбрызгивателем. Вы человек интеллигентный и очень мне симпатичный... Поэтому могу посоветовать взять лучше разбрызгиватель. Он дороже, но...
Ватсон (продолжает). Когда он заканчивал 39-ю симфонию Юлия Генриха Циммермана, в комнату с треском ввалился неизвестный человек в плаще, забрызганный грязью.
Бенгам. Г. Холмс! Я Джон Бенгам... Ради бога помогите! У меня украли... украли... Ах! Страшно даже вымолвить...
Холмс. Я знаю, у вас украли фамильные драгоценности.
Бенгам (с нескрываемым удивлением). Как вы сказали? Фамильные... что? У меня украли мои стихи.
Холмс. Я так и думал. Расскажите обстоятельства дела.
Бенгам. Какие там обстоятельства! Просто я шел по Трафальгар-скверу и, значит, нес их, стихи-то, под мышкой, а он выхвати, да бежать. Я за ним, а калоша и соскочи у него. Вор-то убежал, а калоша - вот. (Передаёт калошу.)
Холмс (актер подхватывает калошу у самого себя, осматривает ее, нюхает, лижет языком и наконец, откусивши кусок, проглатывает.) Теперь я понимаю! Я понимаю... Ясно, что эта калоша резиновая!
Ватсон (изумленно). Господи помилуй! Это - колдовство какое-то! (В зал). Я уже немного привык к этим блестящим выводам, которым Холмс скромно не придавал значения, но на гостя такое проникновение в суть вещей страшно подействовало... (Пауза.) По уходе Бенгама мы помолчали.
Холмс. Знаешь, кто это был? Это мужчина, он говорит по-английски, живет в настоящее время в Лондоне. Занимается поэзией.
Ватсон. Холмс! Вы сущий дьявол. Откуда вы все это знаете?
Холмс (презрительно). Я знаю еще больше. Я могу утверждать, что вор - несомненно, тоже мужчина!
Ватсон. Да какая же сорока принесла вам это на хвосте?
Холмс. Ты обратил внимание, что калоша мужская? Ясно, что женщины таких калош носить не могут!
Ватсон. Я был подавлен логикой своего знаменитого друга и ходил весь день как дурак. (Пауза.) Двое суток Холмс сидел на диване, курил трубку и играл на скрипке. Подобно богу, он сидел в облаках дыма и исполнял свои лучшие мелодии. Кончивши элегию Ньютона, он перешел на рапсодию Микеланджело и на половине этой прелестной безделушки...
Вновь возникает рекламная пауза.
Диктор. Чего вы хватаетесь? Г олова болит? Вы только скажите: сколько вам надо тюбиков нашей пасты «Мигренин»- фирма уж сама доставит вам на дом...
Ватсон (продолжает). ...и на половине этой прелестной безделушки английского композитора обратился ко мне.
Холмс. Ну, Ватсон, собирайся! Я-таки нащупал нить этого загадочного преступления.
Ватсон. Мы оделись и вышли. Зная, что Холмса расспрашивать бесполезно, я обратил внимание на дом, к которому мы подходили. Это была редакция «Таймса». Мы прошли прямо к редактору.
Холмс (обращаясь к воображаемому редактору, твёрдо). Сэр. Если человек, обутый в одну калошу, принесет вам стихи, задержите его и сообщите мне.
Ватсон. Боже! Как это просто... и гениально. (В зал). После «Таймса» мы зашли в редакцию «Дэли-Нью», «Пель-Мель» и еще в несколько. Все получили предупреждение. Затем мы стали выжидать. Все время стояла хорошая погода, и к нам никто не являлся. Но однажды, когда выла буря и бушевал дождь, кто-то с треском ввалился в комнату, забрызганный грязью.
Доббльс (грубо). Холмс. Я Доббльс. Если вы найдете мою пропавшую на Трафальгар-сквере калошу, я вас озолочу. Кстати, отыщите также хозяина этих дрянных стишонок. Из-за чтения этой белиберды я потерял способность пить свою вечернюю порцию виски.
Холмс. Ну, мы эти штучки знаем, любезный...
Ватсон. ...пробормотал Холмс, стараясь свалить негодяя на пол. Но Доббльс прыгнул к дверям и, бросивши в лицо Шерлоку рукопись, как метеор, скатился с лестницы и исчез.
Другую калошу мы нашли после в передней... (После паузы заканчивает повествование). Я мог бы рассказать еще о судьбе поэта Бенгама, его стихов и пары калош, но так как здесь замешаны коронованные особы, то это не представляется удобным...

И вновь он подходит к тому месту, где прежде был книжный прилавок... Стучит в воображаемое «окно». Кричит.

Он. Послушайте! Хоть вы и хозяин только мелочной лавочки, но, может быть, вы поймете вопль души старого русского интеллигента и снизойдете...Слушайте... Ведь вам ваша вывеска на ночь, когда вы запираете лавку, не нужна? Дайте мне ее почитать на сон грядущий - не могу заснуть без чтения. А текст там очень любопытный - и мыло, и свечи, и сметана - обо всяком таком описано. Прочту - верну... (Плачет). Ваше Превосходительство!..

Он отползает от бывшего прилавка, падает в кресло, постепенно успокаивается, продолжает...

Его Превосходительство откинулось на спинку удобного кресла и сказало разнеженным голосом... (Далее продолжает в образе сытого и довольного Его Превосходительства).
Ах, вы знаете, какая прелесть это искусство!.. Вот на днях я был в Эрмитаже, такие есть там картинки, что пальчики оближешь: Рубенсы разные, Тенирсы, голландцы и прочее в этом роде... Что живопись? А музыка! Слушаешь какую-нибудь ораторию, и кажется тебе, что в небесах плаваешь... Возьмите Гуно, например, Берлиоза, Верди, да мало ли... А поэзия! Стихи возьмите. Что может быть возвышеннее? (Декламирует).

Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
И я понял в одно мгновенье...

Ну, дальше я не помню. Но, в общем, хорошо!.. А науки!.. Климатология, техника, гидрография... Я прямо удивляюсь, отчего у нас так мало открытий в области науки, а также почти не слышно о художниках, музыкантах и поэтах.
Надо их открывать и... как это говорится, вытаскивать за уши на свет божий... Надо поручить тем, кто стоит ближе к населению. Кто у нас стоит ближе всех к населению?.. Полиция!.. Это как раз по нашему департаменту. Пусть ищут, пусть шарят! Мы поставим искусство так высоко, что у него голова закружится...

Актёр переходит на другое место и продолжает в образе Секретаря Его Превосходительства...

О-о, какая чудесная мысль! Ваше Превосходительство, вы будете вторым Фуке!.. (Извиняющимся тоном). Первый уже был... При Людовике XIV. При нем, благодаря ему расцветали Лафонтен, Мольер и др... Я распоряжусь циркулярчиком...

Вновь переходит на другое место, продолжает от лица Губернатора. В задумчивости читает бумагу.

«Принимая во внимание близость полиции к населению, поручить подведомственной вам полиции в случае каких-либо открытий и изобретений, проявленного тем или иным лицом творчества, или сделанных кем-либо ценных наблюдений, будет ли то в области сельского хозяйства или технологии, поэзии, живописи, или музыки, техники в широком смысле, или климатологии, - немедленно доводить о том до вашего сведения, и затем по проверке представленных вам сведений, особенно заслуживающих действительного внимания, сообщать безотлагательно в министерство внутренних дел...» (Очнувшись). Позвать Илью Ильича! Здравствуйте, Илья Ильич! Я тут получил одно предписаньице: узнавать, кто из населения занимается живописью, музыкой, поэзией и вообще какой-нибудь климатологией, и по выяснении лиц, занимающихся означенными предметами, сообщать об этом в департамент полиции. Так уж, пожалуйста, дайте ход этому распоряжению!..

От лица исправника.

Слушаю-с. (Приказывает). Становые пристава все в сборе?.. До сведения департамента дошло, что некоторые лица подведомственных вам районов занимаются живописью, музыкой, климатологией и прочими художествами. Предлагаю вам, господа, таковых лиц обнаруживать и, по снятии с них показаний, сообщать о результатах в установленном порядке...

От лица станового пристава, приказывает урядникам.

Ребята! Тут некоторые из населения занимаются художеством - музыкой, пением и климатологией. Предписываю вам обнаруживать виновных и, по выяснении их художеств, направлять в стан. Предупреждаю: дело очень серьезное, и потому никаких послаблений и смягчений не должно быть. Поняли?

От лица урядника.

Понял, ваше благородие! Они у нас почешутся. Всех переловим... (Хватает кого-то воображаемого). Ты Иван Косолапое? На гармонии, говорят, играешь?.. «С вдовольствием»? Вот же тебе, паршивец! Ты у меня заиграешь! А климатологией занимаешься?.. А кто же у вас тут климатологией занимается?

От лица Косолапова, плача...

Да не занимался я климатологией!!! Зачем мне? Слава богу, жена есть, детки... А песни пел... Так нешто я один?.. На лугу-то запрошлое воскресенье все пели: Петрушака Кондыба, Фома Хряк, Хромой Елизар, дядя Митяй да дядя Петряй...

Опять от лица урядника.

Стой не тарахти! Дай записать... Эка, сколько народу набирается. Куда его сажать? Ума не приложу...

Передаёт доклад «наверх» по инстанции. Читает от лица всех персонажей иерархической лестницы, вплоть до Секретаря Его Превосходительства.

«Согласно циркуляра от 2 февраля, лица, виновные в пении, живописи и климатологии, обнаружены, затем, после некоторого запирательства, изобличены и в настоящее время состоят под стражей впредь до вашего распоряжения».

Секретарь, удовлетворённый, закончив читать, аккуратно кладёт листок на стол Его Превосходительства...

Он (выйдя из образа, заканчивает рассказ). Второй Фуке мирно спал, и грезилось ему, что второй Лафонтен читал ему свои басни, а второй Мольер разыгрывал перед ним «Проделки Скапена»...А Лафонтены и Мольеры, сидя по «холодным» и «кордегардиям» необъятной матери-России, закаивались так прочно, как только может закаяться простой русский человек. (Напевает).

Чижик-пыжик, где ты был?
На Фонтанке водку пил...

И последний раз возникает рекламная пауза...

Диктор. Ваши дверные замки никуда не годятся... Они отворяются от простого нажима! Хорошие английские замки вы можете иметь через меня - один прибор два рубля сорок копеек, за три - шесть рублей пятьдесят копеек, а пять штук...
О н (прерывая рекламу, напевает).
Чижик-пыжик, где ты был?
На Фонтанке водку пил...

В последний раз подходит к месту книжного прилавка.

Где был?.. За городом был, прогуливался... На виселицы любовался, поставлены у заставы... Что?.. Скажете: «Тоже нашли удовольствие: на виселицы смотреть»?!! Нет, не скажите. Я, собственно, больше для чтения: одна виселица на букву «Г» похожа, другая - на «И» - почитал и пошел. Все-таки чтение - пища для ума...

В мизансцене начала спектакля завершает действие.

Падают, падают желтые листья на серые, скользкие дорожки. Нехотя падают... Оторвется лист и тихо, неуверенно колеблясь, цепляясь за каждую ветку, за каждый сук, падает, падает лист, потерявший все соки, свернувшийся, как согбенный старичок... Богатая у меня фантазия, роскошная фантазия! Вот захотел сейчас, закрыл глаза, да и представил себе, ясно, как на солнце,
- отрывок, огрызочек моей старческой жизни... Послушал, читатель?..

Финал.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования