Общение

Сейчас 399 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

Инсценировка Эрвина Гааза

В тексте использованы произведения Леонида Андреева, Фёдора Достоевского, Даниила Хармса, а также русский жестокий романс «Каторжанец»

«Сама жизнь, в её наиболее драматических и трагических коллизиях, всё дальше отходит от внешнего действа, всё больше уходит в глубину души, в тишину и внешнюю неподвижность интеллектуальных переживаний» , - так писал Леонид Андреев, автор направления «панпсихизма» в драматургии, этого своеобразного ответвления символизма.
Исследуя процессы, происходящие в человеческом мозге, в человеческой душе, Андреев делает их основой драматургического действия. В 1902 году он пишет рассказ «Мысль», а спустя 12 лет, по заказу Немировича-Данченко превращает его в пьесу... И вот что мне показалось: рассказ сам по себе гораздо более символичен и сценичен. Такое впечатление, что Андреев скован рамками традиционного реалистического театра, пытаясь втиснуть в них несвойственную им экспрессию процессов, происходящих в воспалённом мозгу главного героя. Всё в пьесе как бы размыто, в «расфокусе», и главный оппонент Керженцева - его Мысль, «вечно лгущая, изменчивая, призрачная», - остаётся за кулисами, вместо того, чтобы вести действие.
В наше время в театре возможно всё. И нереалистическим персонажем уже никого не удивишь.
Например, Антонен Арто в работе «Театр жестокости (первый манифест)» пишет:
«Манекены, огромные маски, предметы своеобразных пропорций будут участвовать в спектакле с тем же правом, что и словесные образы. Тем самым упор будет делаться на конкретной стороне всякого образа и всякого выражения. В качестве противовеса, вещи, обыкновенно требующие реального представления, должны быть незаметно подменены или скрыты...
Не должно быть вообще никаких декораций. Для осуществления их функции довольно будет иероглифических персонажей, ритуальных костюмов, десятиметровых манекенов, являющих собою образ бороды короля Лира в бурю, музыкальных инструментов высотой в человеческий рост, предметов неизвестной формы и назначения»*.
Поэтому я и попытался скомпилировать обе «Мысли», выведя этот, ставший для доктора Керженцева столь реальным, персонаж на первый план. Два других женских образа - Татьяна и сиделка Маша - всего лишь личины, в которые перевоплощается Мысль. Они существуют (или не существуют) в воспалённой голове доктора, где эта Мысль царит безраздельно. Они не более и не менее реалистичны, чем Сонечка Мармеладова, героиня романа Достоевского, с которым полемизирует Керженцев, чем звуки тюремного романса, который звучит в безумной голове героя и манит его на каторгу.
В инсценировке использовано и гениальное стихотворение Хармса «Нетеперь». Для меня оно - квинтэссенция абсурдизма, гипертрофированное сведение общей картины мира к нескольким основным понятиям, мыслям, символам, звукам. Это - полемика с привычной аристотелевской логикой, зарождение того страшноватого мира «в котором нет верха, низа, в котором всё повинуется только прихоти и случаю», о котором говорит наш бедный, сводящий себя с ума герой.

Действующие лица:

Доктор Керженцев
Мысль, она же Татьяна Николаевна, сиделка Маша и Сонечка Мармеладова

Сцена 1.

После убийства Савелова. Палата сумасшедшего дома. Керженцев и его вышедшая из повиновения Мысль...
Мысль. Тише! Он спит! От сна он незаметно идет к смерти. И уже теперь, когда он так долго спит, в нем наблюдаются признаки трупного окоченения. (Берёт со стола исписанные листки, читает). «Только один я знал, что здоров, как никто, и наслаждался отчетливой, могучей работой своей мысли. Из всего удивительного, непостижимого, чем богата жизнь, самое удивительное и непостижимое - это человеческая мысль. В ней божественность, в ней залог бессмертия и могучая сила, не знающая преград. Люди наслаждаются восторгом и изумлением, когда глядят на снежные вершины горных громад, если бы они понимали самих себя, больше чем горами, больше, чем всеми чудесами и красотами мира, они были бы поражены своей способностью мыслить...» (Отбрасывает листки. С сожалением). Его мозг остановился и с ним остановилось все! Все! Он умирает от невыносимой тоски. (Представляется публике). Мысль! — Конечно, мысль! Он наслаждался своею мыслью! (Продолжает чтение). «Невинная в своей красоте, она отдавалась мне со всей страстью, как любовница, служила мне, как раба, поддерживала меня, как друг».
Да. Та мысль вдруг изменила ему. Это ужасная катастрофа, страшнее потопа! И он встал на четвереньки, он перестал смеяться - он должен умереть от тоски! Недурно, а?.. (Пауза. К зрителям). Скажите мне вы: вы осмелились бы на месяц, на два притвориться сумасшедшим? Постойте, не надеть маску дешёвого симулянта, а вызвать заклинанием самого Духа Безумия? Вы видите его: вместо короны - солома в седых волосах и мантия его растерзана, видите? Я разбужу его. Если только он уже не умер. Да, он дышит. Я бужу его!
Керженцев. До сих пор, гг. эксперты, я скрывал истину, но теперь обстоятельства вынуждают меня открыть ее...
Мысль. Вот письменное объяснение...
Керженцев. Дело вовсе не так просто, как это может показаться профанам: или горячечная рубашка, или кандалы.
Мысль. Тут есть третье - не кандалы и не рубашка, а, пожалуй, более страшное, чем то и другое, вместе взятое. Вот письменное объяснение...
Керженцев. Убитый мною Алексей Константинович Савелов был моим товарищем по гимназии и университету, хотя по специальностям мы разошлись: я, как вам известно, врач, а он окончил курс по юридическому факультету.
Мысль. Нельзя сказать, чтобы он не любил покойного...
Керженцев. Он всегда был мне симпатичен...
Мысль. Более близких друзей, чем Савелов, он никогда не имел. Но Савелов не принадлежал к тем людям, которые могут внушить уважение.
Керженцев. Удивительная мягкость и податливость его натуры, странное непостоянство в области мысли и чувства, резкая крайность и необоснованность его постоянно менявшихся суждений заставляли меня смотреть на него, как на ребенка или женщину.
Мысль. Близкие ему люди, нередко страдавшие от его выходок и вместе с тем, по нелогичности человеческой натуры, очень его любившие, старались найти оправдание его недостаткам и своему чувству и называли его «художником».
Керженцев.И действительно, выходило так, будто это ничтожное слово совсем оправдывает его и то, что для всякого нормального человека было бы дурным, делает безразличным и даже хорошим. Такова была сила придуманного слова, что даже я одно время поддался общему настроению и охотно извинял Алексею его мелкие недостатки.
Мысль. Когда Алексей умер, ему было тридцать один год.
Керженцев. На один с немногим год моложе меня.
Мысль. Алексей был женат.
Керженцев. Если вы видели его жену теперь, после его смерти, когда на ней траур, вы не можете составить представления о том, какой красивой была она когда-то: так сильно, сильно она подурнела. Щеки серые, и кожа на лице такая дряблая, старая-старая, как поношенная перчатка. И морщинки. Это сейчас морщинки, а еще год пройдет - и это будут глубокие борозды и канавы: ведь она так его любила! И глаза ее теперь уже не сверкают и не смеются, а прежде они всегда смеялись!

Сцена 2.

Квартира Савеловых. Повсюду разбросаны книги и детские игрушки. Доктор Керженцев разговаривает с Татьяной Николаевной Савеловой. Вертит в руках пресс-папье.
Керженцев. Дети здоровы, Татьяна Николаевна?
Татьяна Николаевна. Слава богу, здоровы. А что?
Керженцев. Скарлатина гуляет, надо оберегать.
Татьяна Николаевна. Что это вы смотрите, Антон Игнатьевич?
Керженцев (спокойно кладя пресс-папье). Тяжелая вещь, можно убить человека, если ударить по голове. Куца пошел Алексей?
Татьяна Николаевна. Так, пройтись. Он скучает. Садитесь, Антон Игнатьевич, я очень рада, что вы заглянули наконец.
Керженцев. Скучает? Давно ли это?
Татьяна Николаевна. У него это бывает. Вдруг бросит работу и начинает разыскивать какую-то настоящую жизнь. Теперь он пошел шататься по улицам и, наверное, ввяжется в какую-нибудь историю. Мне печально то, Антон Игнатьевич, что, видимо, я чего-то ему не даю, каких-то необходимых переживаний, наша с ним жизнь слишком спокойна...
Керженцев. И счастлива?
Татьяна Николаевна. А что такое счастье?
Керженцев. Да, этого никто не знает.
Татьяна Николаевна. Сегодня вы бросили один очень странный взгляд на Алексея, на мужа. Мне не нравится, Антон Игнатьич, что за шесть лет... вы не могли простить ни мне, ни Алексею. Вы всегда были так сдержанны, что это мне и в голову не приходило, но сегодня... Впрочем, оставим этот разговор, Антон Игнатьич!
Керженцев (встает. Смотрит сверху вниз на Татьяну Николаевну). Зачем же менять, Татьяна Николаевна? Он мне кажется интересным. Если я сегодня впервые за шесть лет проявил что-то - хотя я не знаю что - то и вы сегодня в первый раз заговорили о прошлом. Это интересно. Да, шесть лет тому назад, а вернее, семь с половиной - ослабление моей памяти не коснулось этих дат - я предложил вам руку и сердце и вы изволили отвергнуть и то и другое. Вы помните, что это было на Николаевском вокзале и что стрелка на станционных часах показывала в эту минуту ровно шесть: диск делился пополам одною черною чертою?
Татьяна Николаевна. Я этого не помню.
Керженцев. Нет, это верно, Татьяна Николаевна. И помните, что вы тогда еще пожалели меня? Этого вы не можете забыть.
Татьяна Николаевна. Да, это я помню, но что я могла сделать другое? В моей жалости не было ничего оскорбительного для вас, Антон Игнатьич. Я, к счастью, совершенно уверена, что вы не только не любите меня...
Керженцев. Это неосторожно, Татьяна Николаевна! А вдруг я скажу, что и до сих пор я люблю вас, что я не женюсь, веду такую странную замкнутую жизнь только потому, что люблю вас?
Татьяна Николаевна. Вы этого не скажете!
Керженцев. Да, я этого не скажу.
Татьяна Николаевна. Послушайте, Антон Игнатьич: я очень люблю говорить с вами...
Керженцев. Говорить со мной, а - спать с Алексеем?
Татьяна Николаевна (встает, возмущенно). Нет, что с вами? Это же грубо! Это... невозможно! Я не понимаю. И может быть, вы действительно больны? Этот ваш психоз, о котором я слыхала...
Керженцев. Что ж, допустим. Пусть это будет тот самый психоз, о котором вы слыхали, - если иначе нельзя говорить. Но неужели вы боитесь слов, Татьяна Николаевна?
Татьяна Николаевна. Я ничего не боюсь, Антон Игнатьич. (Садится.) Но я все должна буду рассказать Алексею.
Керженцев. А вы уверены, что вы сумеете рассказать и он сумеет что-нибудь понять?
Татьяна Николаевна. Алексей не сумеет понять?..
Керженцев. Что ж, можно допустить и это. Вам, конечно, Алексей говорил, что я... как бы вам это сказать... большой мистификатор? Люблю опыты и шутки. Вот и теперь я шучу, и пока вы волнуетесь, я, может быть, спокойно и с улыбкой рассматриваю вас... с легкой улыбкой, впрочем.
Татьяна Николаевна. Плохие шутки, от которых никому не хочется смеяться.
Керженцев (смеется.) Разве? Засмейтесь! (Пауза.) Вы очень несправедливы сегодня, Татьяна Николаевна, да: Алексею вы отдаете все, а у меня хотели бы отнять последние крохи. Только потому, что я люблю ваш смех и нахожу в нем ту красоту, которой, быть может, не видят другие, вы уже не хотите смеяться!
Татьяна Николаевна. Все женщины несправедливы. С
вами трудно спорить... говорите.
Керженцев. Но ведь это же правда, Татьяна Николаевна! Вы умнее вашего мужа, я также умнее его, и поэтому вы всегда так любили говорить со мной... Представьте, что у меня сегодня странное шутливое настроение.
Татьяна Николаевна. Я это заметила, Антон Игнатьевич. Но чего же вы хотите?
Керженцев. Сочинять. Выдумывать.
Татьяна Николаевна. Господи, какие мы, женщины, несчастные, вечные жертвы ваших гениальных капризов: Алексей убежал, чтобы не сочинять, и я должна была придумывать ему утешения, а вы... (Смеется.) Сочиняйте!
Керженцев. Вот вы и засмеялись.
Татьяна Николаевна. Да уж бог с вами. Сочиняйте, но только, пожалуйста, не о любви!
Керженцев. Иначе нельзя. Мой рассказ начинается с любви.
Татьяна Николаевна. Ну, как хотите. (Садится на диван с ногами и оправляет юбку.) Теперь я слушаю.
Керженцев. Так вот, допустим, Татьяна Николаевна, что я, доктор Керженцев... как неопытный сочинитель, я буду от первого лица, можно?.. - так вот, допустим, что я люблю вас - можно? - и что я стал нестерпимо раздражаться, глядя на вас с талантливым Алексеем. Моя жизнь благодаря вам расклеилась, а вы нестерпимо счастливы, вы великолепны, вас одобряет сама критика, вы молоды и прекрасны... кстати, вы очень красиво причесываетесь теперь, Татьяна Николаевна!
Татьяна Николаевна. Да? Так нравится Алексею. Я слушаю.
Керженцев. Вы слушаете? Прекрасно. Так вот... вы знаете, что такое одиночество с его мыслями? Допустим, что вы это знаете. Так вот, однажды, сидя один за своим столом...
Татьяна Николаевна. У вас великолепный стол, я мечтаю о таком для Алеши. Простите...
Керженцев. ...и раздражаясь все более и более - думая о многом, - я решил совершить ужасное злодейство: прийти к вам в дом, так-таки просто прийти к вам в дом и... убить талантливого Алексея!
Татьяна Николаевна. Что? Что вы говорите!
Керженцев. Это же слова!
Татьяна Николаевна. Неприятные слова!
Керженцев. Вы боитесь?
Татьяна Николаевна. Опять боитесь? Нет, я ничего не боюсь, Антон Игнатьич. Но я требую, то есть я хочу, чтобы... рассказ был в пределах... художественной правды. (Встает и ходит.) Я избалована, голубчик, талантливыми рассказами, и бульварный роман с его ужасными злодеями... вы не сердитесь?
Керженцев. Первый опыт!
Татьяна Николаевна. И это видно. Как же вы... то есть ваш герой хочет осуществить свой страшный замысел?
Керженцев. Я... то есть мой герой для этой цели притворяется сумасшедшим.
Татьяна Николаевна. Что?
Керженцев. Вы не понимаете? Убьет, а потом выздоровеет и вернется к своей... удобной жизни. Ну, как, дорогой критик?
Татьяна Николаевна. Плохо, неестественно, Антон Игнатьич!
Керженцев. А игра? Прекрасный критик мой, а игра? Или вы не видите, какие бешеные сокровища бешеной игры сокрыты здесь: самой жене говорить о том, что я хочу убить ее мужа, смотреть ей в глаза, улыбаться тихонько и говорить: а я хочу убить вашего мужа! И, говоря это, знать, что она не поверит... или поверит? И что когда она станет рассказывать об этом другим, ей также никто не поверит! Она будет плакать... или не будет? - а ей не поверят!
Татьяна Николаевна. А вдруг поверят?
Керженцев. Что вы: ведь только сумасшедшие рассказывают такие вещи... и слушают! Но какая игра - нет, вы подумайте серьезно, какая бешеная, острая, божественная игра! Конечно, для слабой головы это опасно, легко можно перейти грань и назад уже не вернуться, но для сильного и свободного ума? Послушайте, зачем писать рассказы, когда их можно делать! А? Не правда ли? Зачем писать? Какой простор для творческой, бесстрашной, воистину творческой мысли!
Татьяна Николаевна. Ваш герой доктор?
Керженцев. Герой - это я.
Татьяна Николаевна. Ну, все равно, вы. Он может незаметно отравить или привить какую-нибудь болезнь...
Керженцев. Но если я незаметно отравлю, то как же вы будете знать, что это сделал я?
Татьяна Николаевна. Но зачем же я должна знать это? Антон Игнатьич, голубчик, дорогой, вы же никогда так не шутили! Не надо! Ведь вы же сильный! У вас огромная воля!
Керженцев. Воля? Да. Татьяна Николаевна, голубчик, перестаньте, ну что вы! Я шутил. Взгляните на меня: вы видите, я уже улыбаюсь. Чудак я, ну, чудак - мало ли чудаков, да еще каких! Дорогая моя, мы с вами старые друзья, сколько одной соли съели, я люблю вас, люблю милого, благородного Алексея. А милые детишки ваши? Вероятно, это чувство, общее для всех упорных холостяков, но ваших детей я считаю почти за своих. Ваш Игорь мой крестник...
Татьяна Николаевна. Вы милый, Антон Игнатьич, вы милый! (Пауза.) Антон Игнатьевич, вы сегодня не будете спорить с Алексеем!

Сцена 3.

После убийства. Воображаемый разговор Керженцева с Татьяной и появление голоса Мысли.

Керженцев. Я не помню, когда впервые пришла мне мысль убить Алексея. Как-то незаметно она явилась, но уже с первой минуты стала такой старой, как будто я с нею родился.
Татьяна (вторгаясь в его воспоминания). Я знаю, что вам хотелось сделать меня несчастной, и что сперва вы придумывали много других планов, менее губительных для Алексея, - вы всегда были врагом ненужной жестокости.
Керженцев. Пользуясь своим влиянием на Алексея, я думал влюбить его в другую женщину или сделать его пьяницей (у него была к этому наклонность), но все эти способы не годились.
Татьяна. Дело в том, что я ухитрилась бы остаться счастливой, даже отдавая его другой женщине, слушая его пьяную болтовню или принимая его пьяные ласки.
Керженцев. Ей нужно было, чтобы этот человек жил, а она так или иначе служила ему. Бывают такие рабские натуры. И, как рабы, они не могут понять и оценить чужой силы, не силы их господина. Были на свете женщины умные, хорошие и талантливые, но справедливой женщины мир еще не видал и не увидит.
Признаюсь искренно, не для того чтобы добиться ненужного мне снисхождения, а чтобы показать, каким правильным, нормальным путем создавалось мое решение, что мне довольно долго пришлось бороться с жалостью к человеку, которого я осудил на смерть. Жаль его было за предсмертный ужас и те секунды страдания, пока будет проламываться его череп. Жаль было - не знаю, поймете ли вы это - самого черепа.
Голос Мысли (назидательно). В стройно работающем живом организме есть особенная красота, и смерть, как и болезнь, как и старость, прежде всего - безобразие.
Керженцев. И если б Алексей не был таким болезненным, хилым, не знаю, быть может, я и не убил бы его. Но красивую его голову мне и до сих пор жаль. Передайте, пожалуйста, Татьяне Николаевне и это. Красивая, красивая была голова. Плохи у него были одни глаза — бледные, без огня и энергии.
Не убил бы я Алексея и в том случае, если бы критика была права и он действительно был бы таким крупным литературным дарованием.
Голос Мысли (торжественно). В жизни так много темного, и она так нуждается в освещающих ее путь талантах, что каждый из них нужно беречь, как драгоценнейший алмаз, как то, что оправдывает в человечестве существование тысяч негодяев и пошляков.
Керженцев. Но Алексей не был талантом.
Татьяна (вновь возникает в глубине сцены). Вы не можете простить ему другого.
Керженцев. Чего же?
Татьяна. Того, что он мой муж и я люблю его!

Сцена 4.

Полемика с Достоевским. «Преступление и наказание».
Керженцев берёт с полки книгу, читает.

Керженцев. «Говорите лучше прямо, чего вам надобно! - вскричала со страданием Соня...»
Появляется Соня Мармеладова.
Соня. Говорите лучше прямо, чего вам надобно! Вы опять на что-то наводите... Неужели вы только затем, чтобы мучить, пришли!
Керженцев (продолжает читать, сначала иронически, но постепенно присваивая себе образ Раскольникова). А ведь ты права, Соня, - тихо проговорил он наконец. Он вдруг переменился; выделанно- нахальный и бессильно-вызывающий тон его исчез. Даже голос вдруг ослабел. - Сам же я тебе сказал вчера, что не прощения приду просить, а почти тем вот и начал, что прощения прошу... Я это прощения просил, Соня...
Соня. Что с вами?
Раскольников. Ничего, Соня. Не пугайся... Вздор! Право, если рассудить, - вздор. Зачем только тебя-то я пришел мучить? Право. Зачем? Я всё задаю себе этот вопрос, Соня...
Соня. Ох, как вы мучаетесь!
Раскольников. Всё вздор!.. Вот что, Соня, помнишь ты, что я вчера хотел тебе сказать? Я сказал, уходя, что, может быть, прощаюсь с тобой навсегда, но что если приду сегодня, то скажу тебе... кто убил Лизавету. Ну так вот, я и пришел сказать.
Соня. Так вы это в самом деле вчера... почему ж вы знаете?
Раскольников. Знаю.
Соня. Нашли, что ли, его?
Раскольников. Нет, не нашли.
Соня. Так как же вы про это знаете?
Раскольников. Угадай.
Соня. Да вы... меня... что же вы меня так... пугаете?
Раскольников. Стало быть, я с ним приятель большой... коли знаю... он Лизавету эту... убить не хотел... Он ее... убил нечаянно... Он старуху убить хотел... когда она была одна... и пришел... А тут вошла Лизавета... Он тут... и ее убил... Так не можешь угадать-то?
Соня. Нет.
Раскольников. Погляди-ка хорошенько. Угадала?
Соня. Господи! (Бросается к Раскольникову и пытается поцеловать его.)
Раскольников. Полно, Соня, довольно! Не мучь меня! (Вдруг на мгновение внезапно выходит из образа и выдаёт авторский текст). Он совсем, совсем не так думал открыть ей, но вышло так.
Соня. Что вы, что вы это над собой сделали!
Раскольников. Странная какая ты, Соня, - обнимаешь и целуешь, когда я тебе сказал про это. Себя ты не помнишь.
Соня. Нет, нет тебя несчастнее никого теперь в целом свете!
Раскольников. Так не оставишь меня, Соня?
Соня. Нет, нет; никогда и нигде! За тобой пойду, всюду пойду! О господи!.. Ох, я несчастная!.. И зачем, зачем я тебя прежде не знала! Зачем ты прежде не приходил? О господи!
Раскольников. Вот и пришел.
Соня. Теперь-то! О, что теперь делать!.. Вместе, вместе! В каторгу с тобой вместе пойду!
Керженцев-Раскольнков (резко выходя из образа). Его как бы вдруг передернуло, прежняя, ненавистная и почти надменная улыбка выдавилась на губах его... Я, Соня, еще в каторгу-то, может, и не хочу идти...

Сцена 5.

Продолжение полемики с Достоевским. Тюремный романс.

Керженцев (опять читает книгу). Вспомните Раскольникова, этого так жалко, так нелепо погибшего человека, и тьму ему подобных. (Поёт русский тюремный романс).

Скажи-ка, скажи, каторжанец,
За что ты в остроге сидишь?
Зачем твои алые губы
Так редко слова говорят?..

Мысль (появляется, продолжает песню).

Скажи, арестанец, всю правду,
И сколько на свете прожил,
И сколько людей ты ограбил,
И сколько ты душ загубил?..

Керженцев.

Нет-нет, я не резал. Не грабил,
Разбойником тоже не был.
В жизни своей я только
Младую девчонку любил!
Она предо мною склонялась
Как будто морская волна.
Окончу бывало работу
И к ней на свиданье спешу!
И вот я пришел... и что же?..
Красотку ласкает другой.
Красавица мне изменила.
Её уж ласкает другой!
С ненависти сердце забилось,
От злобы я весь задрожал.
И то, чему быть, то случилось –
Со мною был острый кинжал...
И точно как зверь озлобленный
К кровати ее подскочил,
И в грудь я ее молодую
Кинжал по ручку вонзил!
И кровью она облилася,
Склонилась как скошенный сноп.
При свете луны я увидел,
Что соперник был брат мой родной!

Мысль и Керженцев (дуэт).

Но нету для брата пощады –
Блеснул в руках острый кинжал.
И тут своего любимого брата
Я тоже убил наповал!

Керженцев.

Потом я пошел в отделенье,
И все я там сообщил.
Что сделал я преступленье:
Девчонку и брата убил...

Мысль и Керженцев (дуэт).

Пришли понятые и взяли,
Связали меня, молодца.
И двух сыновей порешилась
Моя дорогая семья.
Окончил рассказ каторжанец
И сам головой закачал.
Из глаз покатилися слёзы,
И он, как дитя, зарыдал...

Керженцев по-оперному смеётся.

Сцена 6.

Зарождение замысла. Мысль - провокатор.

Керженцев. Я очень долго, очень внимательно останавливался на этом вопросе, представляя себя, каким я буду после убийства. Не скажу, чтобы я пришел к полной уверенности в своем спокойствии, - подобной уверенности не могло создаться у мыслящего человека, предвидящего все случайности. Но, собрав тщательно все данные из своего прошлого, приняв в расчет силу моей воли, крепость неистощенной нервной системы, глубокое и искреннее презрение к ходячей морали, я мог питать относительную уверенность в благополучном исходе предприятия.
Я очень люблю жизнь.

Танцует.

Я люблю, когда в тонком стакане играет золотистое вино; я люблю, усталый, протянуться в чистой постели; мне нравится весной дышать чистым воздухом, видеть красивый закат, читать интересные и умные книги. Я люблю себя, силу своих мышц, силу своей мысли, ясной и точной. Я люблю то, что я одинок и ни один любопытный взгляд не проник в глубину моей души с ее темными провалами и безднами, на краю которых кружится голова.

Пауза.

Никогда я не понимал и не знал того, что люди называют скукою жизни. Жизнь интересна, и я люблю ее за ту великую тайну, что в ней заключена, я люблю ее даже за ее жестокости, за свирепую мстительность и сатанински веселую игру людьми и событиями.
Я был единственный человек, которого я уважал, - как же мог я рисковать отправить этого человека в каторгу, где его лишат возможности вести необходимое ему разнообразное, полное и глубокое существование!.. Да и с вашей точки зрения я был прав, желая уклониться от каторги. Я очень удачно врачую; не нуждаясь в средствах, я лечу много бедняков. Я полезен. Наверное, полезнее, чем убитый Савелов.
Мысль. Симулировать сумасшествие, убить Алексея в состоянии якобы умоисступления и потом «выздороветь» - вот план, создавшийся в одну минуту, но потребовавший много времени и труда, чтобы принять вполне определенную конкретную форму. Провести роль сумасшедшего казалось не очень трудно.
Керженцев. Часть необходимых указаний дали мне книги; часть я должен был, как всякий настоящий актер во всякой роли, восполнить собственным творчеством...
Мысль. А остальное воссоздаст сама публика, давно изощрившая свои чувства книгами и театром, где по двум-трем неясным контурам ее приучили воссоздавать живые лица. (После паузы, очень серьезно). Сумасшествие - это такой огонь, с которым шутить опасно. Разведя костер в середине порохового погреба, вы можете чувствовать себя в большей безопасности, нежели тогда, если хоть малейшая мысль о безумии закрадется в вашу голову.

Сцена 7.

Припадок на вечере у Каргановых.

Керженцев. Теперь вы понимаете, что это за страшный припадок случился со мною на вечере у Каргановых.
Мысль. Татьяны Николаевны и ее мужа на вечере не было, - не знаю, обратили ли вы на это внимание.
Керженцев. Самый фокус был поразительно груб, даже глуп, но на это именно я и рассчитывал. Более тонкой штуки они не поняли бы.
Голоса гостей.
- Что с вами, Антон Игнатьевич?
- Отчего вы такой мрачный?
- Вы нездоровы?
Керженцев. Да. Немного. Кружится голова. Но не беспокойтесь, пожалуйста. Это сейчас пройдет. (Симулирует припадок. Потом «приходит в себя»). Где я? Что со мною? Даже это нелепо французское: «Где я?» - имело успех у этих господ, и не меньше трех дураков немедленно отрапортовали:
Голоса гостей.
- У Каргановых.
- Вы знаете, дорогой доктор, кто такая Ирина Павловна
Карганова?
Мысль. Положительно, они были слишком мелки для хорошей игры.
Керженцев. Второй припадок случился через месяц после первого.
Мысль (подсказывает). Негодяи...
Керженцев (разыгрывая припадок). Негодяи! Поганые, довольные негодяи! Лжецы, лицемеры, ехидны! Ненавижу вас!.. (Довольный произведенным впечатлением). А дома я лег спать и на ночь читал книжку, даже могу вам сказать, какую: Гюи де Мопассана.
Мысль. Милый друг.
Керженцев. Как всегда наслаждался ею и заснул, как младенец. А разве сумасшедшие читают книги и наслаждаются ими? Разве они спят, как младенцы?

Сцена 8.

Убийство Савелова. Сумасшествие. На фоне звучащих голосов Татьяны, Савелова и своего собственного, Керженцев берёт со стола пресс-папье, и медленно подходит к зеркалу.

Голос Татьяны. Пожалуйста, сходите к доктору, дорогой Антон Игнатьевич.
Голос Керженцева. Хорошо, дорогая Татьяна Николаевна, я схожу.
Голос Савелова. Да, Антон, обязательно сходи. А то наделаешь чего-нибудь такого.
Голос Керженцева. Но что же я могу «наделать»?
Голос Савелова. Мало ли чего. Голову кому-нибудь прошибешь.
Голос Керженцева. Голову? Ты говоришь - голову?
Голос Савелова. Ну да, голову. Хватишь вот такой штукой, как эта, и готово.
Голос Керженцева. Ну, едва ли можно сделать что-нибудь этой вещью. Она слишком легка.
Голос Савелова. Что ты говоришь: легка! Попробуй!
Голос Керженцева. Да я же знаю...
Голос Савелова. Нет, ты возьми вот так и увидишь.
Голос Татьяны. Алексей, оставь! Алексей, оставь!
Голос Савелова. Что ты, Таня? Что с тобой?
Голос Татьяны. Оставь! Ты знаешь, как я не люблю такие штуки. Антон Игнатьич! Алексей! Алексей... Он...
Голос Савелова. Ну, что он?..
Голос Керженцева. Она думает, что я хочу убить тебя этой штукой.
Голос Савелова. Она думает...
Голос Керженцева. Да, она думает... Погоди!

На последних словах Керженцев, подойдя к зеркалу, замахивается на свое отражение. В момент удара — затемнение и тревожные звонки, звучащие в психиатрической клинике.

Сцена 9.

В психиатрической клинике. Керженцев сидит, что-то пишет. Входит сиделка Маша.

Керженцев (не оборачиваясь). Маша!
Маша. Что, Антон Игнатьич?
Керженцев. Хлораламиду в аптеке отпустили?
Маша. Отпустили, я сейчас принесу, когда за чаем пойду.
Керженцев (переставая писать, оборачивается). По моему рецепту?
Маша. По вашему. Иван Петрович посмотрел, ничего не сказал, подписал. Головой только покачал.
Керженцев. Головой покачал? Что же это значит: много, по его мнению, доза велика? Неуч!
Маша. Не бранитесь, Антон Игнатьич, не надо, миленький.
Керженцев. А вы ему сказали, какая у меня бессонница, что я ни одной ночи как следует не спал?
Маша. Сказала. Он знает.
Керженцев. Неучи! Невежды! Тюремщики! Ставят человека в такие условия, что вполне здоровый может сойти с ума, и называют это испытанием, научной проверкой! (Ходит по камере.) Ослы! Маша, нынче ночью этот ваш Корнилов опять орал. Припадок?
Маша. Да, припадок, очень сильный, Антон Игнатьич, насилу успокоился.
Керженцев. Невыносимо! Рубашку надевали?
Маша. Да.
Керженцев. Невыносимо! Он воет по целым часам, и никто не может его остановить! Это ужасно, Маша, когда человек перестает говорить и воет: человеческая гортань, Маша, не приспособлена к вытью, и оттого эти полузвериные звуки и вопли так ужасны. Хочется самому стать на четвереньки и выть. Маша, а вам, когда вы слышите это, не хочется самой завыть?
Маша. Нет, миленький, что вы! Я ж здоровая.
Керженцев. Здоровая! Да. Вы очень странный человек, Маша... Куда вы?
Маша. Я никуда, я здесь.
Керженцев. Побудьте со мной. Вы очень странный человек, Маша. Вот уже два месяца я приглядываюсь к вам, изучаю вас и никак не могу понять, откуда у вас эта дьявольская твердость, непоколебимость духа. Да. Вы что-то знаете, Маша, но что? Среди сумасшедших, воющих, ползающих, в этих клетках, где каждая частица воздуха заражена безумием, вы ходите так спокойно, словно это... луг с цветами! Поймите, Маша, что это опаснее, чем жить в клетке с тиграми и львами, с ядовитейшими змеями!
Маша. Меня никто не тронет. Я здесь уже пять лет, а меня никто даже не ударил, даже не обругал.
Керженцев. Маша, а Евангелие вы хорошо знаете?
Маша. Нет, Антон Игнатьич, откуда ж знать. Только то и знаю, что в церкви читается, да и то разве много запомнишь! Я в церкви люблю бывать, да не приходится, некогда, работы много, дай бог только на минутку вскочить, лоб перекрестить. Я, Антон Игнатьич, в церковь норовлю попасть, когда батюшка говорит: «и всех вас, православных христиан!» Услышу это, вздохну, вот я и рада.
Керженцев. Маша, голубчик, вы знаете, что я скоро действительно сойду с ума?
Маша. Нет, не сойдете.
Керженцев. Да? А скажите, Маша, но только по чистой совести, - за обман вас накажет бог! - скажите по чистой совести: я сумасшедший или нет?
Маша. Вы же сами знаете, что нет...
Керженцев. Ничего я сам не знаю! Сам! Я вас спрашиваю!
Маша. Конечно же не сумасшедший.
Керженцев. А убил-то я? Это что же?
Маша. Значит, так хотели. Была ваша воля убить, вот и убили вы.
Керженцев. Что же это? Грех, по-вашему?
Маша (несколько сердито). Не знаю, миленький, спросите тех, кто знает. Я людям не судья. Мне-то легко сказать: грех, вертанула языком, вот и готово, а для вас это будет наказание... Нет, пусть другие наказывают, кому охота, а я никого наказывать не могу. Нет.
Керженцев. А Бог, Маша? Скажи мне про Бога, ты знаешь.
Маша. Что вы, Антон Игнатьич, как же я смею про Бога знать? Про Бога никто не смеет знать, не было еще такой головы отчаянной. Не принести вам чайку, Антон Игнатьич? С молочком?
Керженцев. С молочком, с молочком... Нет, Маша. Мне изменили, Маша! Мне подло изменили, как только изменяют женщины, холопы и... мысли! Меня предали, Маша, и я погиб.
Маша. Кто же вам изменил, Антон Игнатьич?
Керженцев (ударяя себя по лбу). Вот. Мысль! Мысль, Маша, вот кто мне изменил. Вы видали когда-нибудь змею, пьяную змею, остервеневшую от яда? И вот в комнате много людей, и двери заперты, и на окнах решетки - и вот она ползает между людей, взбирается по ногам, кусает в губы, в голову, в глаза!.. Маша!
Маша. Антон Игнатьич! Вы никогда не молитесь Богу?
Керженцев. Нет, Маша, никогда. Но если это доставит вам удовольствие, вы можете перекрестить меня.
Маша. Прилягте на постельку, голубчик... Ах, миленький, и до чего же мне вас жалко! Ничего, ничего, все пройдет, и мысли ваши прояснятся, все пройдет... Прилягте на постельку, отдохните, а я около посижу. Ишь, сколько волос-то седеньких, голубчик вы мой,
Антошенька...
Керженцев. Ты не уходи.
Маша. Нет, мне некуда идти. Прилягте.
Керженцев. Дай мне платок.
Маша. Нате, голубчик, это мой, да он чистенький, сегодня только выдали. Вытрите слезки, вытрите. Прилечь вам надо, прилягте.
Керженцев (опустив голову, глядя в пол, переходит на постель, ложится навзничь, глаза закрыты). Маша!
Маша. Я здесь. Я стул себе взять хочу. Вот и я. Ничего, что я руку вам на лоб положу?
Керженцев. Хорошо. Рука у тебя холодная, мне приятно.
Маша. А легкая рука?
Керженцев. Легкая. Смешная ты, Маша.
Маша. Рука у меня легкая. Прежде, до сиделок, я в няньках ходила, так вот не спит, бывало, младенчик, беспокоится, а положу я руку, он и заснет с улыбочкой. Рука у меня легкая, добрая.
Керженцев. Расскажи мне что-нибудь. Ты что-то знаешь, Маша: расскажи мне, что ты знаешь. Ты не думай, я спать не хочу, я так глаза закрыл.
Маша. Что я знаю, голубчик? Это вы все знаете, а я что ж могу знать? Глупая я. Ну вот, слушайте. Раз это, девчонкой я была, случился у нас такой случай, что отбился от матери теленочек. И как она его, глупая, упустила! А уж к вечеру это было, и говорит мне отец: «Машка, я направо пойду искать, а ты налево иди, нет ли в Корчагинском лесу, покликай». Вот и пошла я, миленький, и только что к лесу подхожу, глядь, волк-то из кустов и шасть!

Керженцев, открыв глаза, смотрит на Машу и смеется.

Что вы смеетесь?
Керженцев. Вы мне, Маша, как маленькому - про волка рассказываете! Что ж, очень страшный был волк?
Маша. Очень страшный. Только вы не смейтесь, я не все еще досказала...
Керженцев. Ну, довольно, Маша. Спасибо. Мне надо писать. (Встает.)
Маша (отодвигая стул и поправляя постель.) Ну, пишите себе. А чаю вам сейчас принести?
Керженцев. Да, пожалуйста.
Маша. С молоком?
Керженцев. Да, с молоком. Хлораламид не забудьте, Маша...

Маша поворачивается, чтобы уйти. Керженцев окликает ее.

Маша! Вы понимаете: их убивают, ранят, и у них остаются маленькие голодные дети. Война, Маша.
Маша. Да, понимаю...

Керженцев вдруг встает на стул и пытается демонстративно повеситься на ее глазах.

Не надо, голубчик.
Керженцев. Вы думаете, что самоубийство - грех, что его запретил Бог?
Маша. Нет.
Керженцев. Почему же не надо?..
Маша. Так. Не надо. Не теперь.
Керженцев. Да что же это?!!

За его спиной Маша внезапно превращается в Мысль.

Сцена 10.

Театр абсурда.

Мысль.
Это есть Это.
То есть То.
Это - не то.
Это не есть не это.

Керженцев.

Остальное?..

Мысль.

Либо это, либо не это.
Все либо то, либо не то.

Керженцев.

Что не то и не это?

Мысль.

То не это и не то.

Керженцев.

Что то и это?

Мысль.

То и себе Само.

Керженцев.

Что себе Само?!!

Мысль.

То может быть то,
да не это, либо это, да не то.
Это ушло в то, а то ушло в это.
Мы говорим: Бог дунул.
Это ушло в это, а то ушло в то...

Керженцев.

И нам неоткуда выйти и некуда прийти.

Мысль.

Это ушло в это.

Керженцев.

Мы спросили: где?

Мысль.

Нам пропели: тут.
Это вышло из Тут.

Керженцев.

Что это?

Мысль.

Это То.
Это есть то.
То есть это.
Тут есть это и то.
Тут ушло в это, это ушло в то, а то ушло в тут.

Керженцев.

Мы смотрели, но не видели.

Мысль.

А там стояли это и то.
Там не тут.
Там то.
Тут это.
Но теперь там и это и то.
Но теперь и тут это и то.

Керженцев.

Мы тоскуем и думаем и томимся.
Где же теперь?

Мысль.

Теперь тут, а теперь там, а теперь тут,
а теперь тут и там.

Керженцев.

Это быть то.
Тут быть там.

Мысль.

Это. То. Тут. Там. Быть.

Керженцев.

Я.

Мысль.

Мы.

Керженцев (кричит).

Бог!!!

Сцена 11.

Театр панпсихизма.

Мысль (издевается). А весьма возможно, что доктор Керженцев действительно сумасшедший. Он думал, что он притворяется, а он действительно сумасшедший. И сейчас сумасшедший.
Керженцев. Кто это сказал? Кто? Кто сказал? Кто? Кто? Нет! Нет! Это неправда, я знаю. Стой. Все стой! Да не надо же сводить себя с ума! Не надо, не надо - сводить себя с ума. Как это?!!
Мысль. Он думал, что он притворяется, а он действительно сумасшедший. И сейчас сумасшедший.
Керженцев. Так. Случилось. То, чего ждал, то случилось. Кончено.
Мысль. Ты думал, что ты притворяешься, а ты был сумасшедшим. Ты маленький, ты злой, ты глупый, ты доктор Керженцев. (Хохочет). Какой-то доктор Керженцев, сумасшедший доктор Керженцев!..
Керженцев. Маша, милая женщина, вы знаете что-то, чего не знаю я. Скажите, кого просить мне о помощи? Я знаю ваш ответ, Маша. Нет, это не то. Вы добрая и славная женщина, Маша, но вы не знаете ни физики, ни химии, вы ни разу не были в театре и даже не подозреваете, что та штука, на которой вы живете, принимая, подавая и убирая, вертится. В одной из темных каморок вашего нехитрого дома живет кто-то, очень вам полезный, но у меня эта комната пуста. Он давно умер, тот, кто там жил, и на могиле его я воздвиг пышный памятник. Он умер. Маша, умер - и не воскреснет.
Кто же я, господа эксперты, сумасшедший или нет? В помощь вашему просвещенному уму я приведу интересный, очень интересный фактик.
В один тихий и мирный вечер, проведенный мною среди этих белых стен, на лице Маши, когда оно попадало мне на глаза, я замечал выражение ужаса, растерянности и подчиненности чему-то сильному и страшному...
Мысль. Потом она ушла, а ты сел на приготовленной постели и продолжал думать о том, чего МНЕ хочется.
Керженцев. А хотелось мне странных вещей. Мне, доктору Керженцеву, хотелось выть. Не кричать, а именно выть, как вон тот. Хотелось рвать на себе платье и царапать себя ногтями. Взять рубашку у ворота, сперва немного, совсем немного потянуть, а там - раз! - и до самого низа. И хотелось мне, доктору Керженцеву, стать на четвереньки и ползать.
Мысль. А кругом было тихо, и снег стучал в окна, и где-то неподалеку беззвучно молилась Маша. И ты долго обдуманно выбирал, что тебе сделать.
Керженцев. Если выть...
Мысль. То выйдет громко, и получится скандал.
Керженцев. Если разодрать рубашку...
Мысль. То завтра заметят. И вполне разумно ты выбрал третье.
Керженцев. Ползать.
Мысль. Никто не услышит.
Керженцев. А если увидят?
Мысль. То скажешь: запонку потерял. (Провоцирует). Ты хочешь ползать? Нет, ведь ты хочешь ползать? Ну, ползай же!
И, засучив рукава, ты стал на четвереньки и пополз. И когда ты обошел еще только половину комнаты, тебе стало так смешно от этой нелепости, что ты уселся тут же на полу и хохотал, хохотал, хохотал...
Керженцев. С привычной и неугасшей еще верой в то, что можно что-то знать, я думал, что нашел источник своих безумных желаний. Очевидно, желание ползать и другие были результатом самовнушения. Настойчивая мысль о том, что я сумасшедший, вызывала и сумасшедшие желания, а как только я выполнил их, оказалось, что и желаний-то никаких нет, и я не безумный. Рассуждение, как видите, весьма простое и логическое.
Мысль. Но ведь все-таки ты ползал?
Керженцев. Я ползал?
Мысль. Кто же ты - оправдывающийся сумасшедший или здоровый, сводящий себя с ума?
Керженцев. Помогите же мне вы, высокоученые мужи! Пусть ваше авторитетное слово склонит весы в ту или другую сторону и решит
этот ужасный, дикий вопрос. Итак, я жду!..
Напрасно я жду. О мои милые головастики - разве вы не я? Разве в ваших лысых головах работает не та же подлая, человеческая мысль, вечно лгущая, изменчивая, призрачная, как у меня? И чем моя хуже вашей? Вы станете доказывать, что я сумасшедший, - я докажу вам, что я здоров; вы станете доказывать, что я здоров, - я докажу вам, что я сумасшедший. Вы скажете, что нельзя красть, убивать и обманывать, потому что это безнравственность и преступление, а я вам докажу, что можно убивать и грабить, и что это очень нравственно. И вы будете мыслить и говорить, и я буду мыслить и говорить, и все мы будем правы, и никто из нас не будет прав. Где судья, который может рассудить нас и найти правду?
У вас есть громадное преимущество, которое дает одним вам знание истины: вы не совершили преступления, не находитесь под судом и приглашены за приличную плату исследовать состояние моей психики. И потому я сумасшедший. А если бы сюда посадили вас, профессор, и меня пригласили бы наблюдать за вами, то сумасшедшим были бы вы, а я был бы важной птицей - экспертом...
Мысль (неожиданно появляется в клоунском костюме.) ...Лгуном, который отличается от других лгунов только тем, что лжет не иначе как под присягой.
Правда, вы никого не убивали, не совершали кражи ради кражи, и когда нанимаете извозчика, то обязательно выторговываете у него гривенник, что доказывает полное ваше душевное здоровье. Вы не сумасшедший. Но может случиться совсем неожиданная вещь...
Вдруг завтра, сейчас, сию минуту, когда вы читаете эти строки, вам пришла ужасно глупая, но неосторожная мысль: а не сумасшедший ли и я? Кем вы будете тогда, г. профессор? Этакая глупая, вздорная мысль - ибо отчего вам сходить с ума? Но попробуйте прогнать ее. Вы пили молоко и думали, что оно цельное, пока кто-то не сказал, что оно смешано с водой. И кончено - нет более цельного молока.
Вы сумасшедший. Не хотите ли проползти на четвереньках? Конечно, не хотите, ибо какой же здоровый человек захочет ползать! Ну, а все-таки? Не является ли у вас такого легонького желания, совсем легонького, совсем пустячного, над которым смеяться хочется, - соскользнуть со стула и немного, совсем немного, проползти? Конечно, не является, откуда ему явиться у здорового человека, который сейчас только пил чай и разговаривал с женой. Но не чувствуете ли вы ваших ног, хотя раньше вы их не чувствовали, и не кажется ли вам, что в коленах происходит что-то странное: тяжелое онемение борется с желанием согнуть колени, а потом... Ведь в самом деле, разве кто-нибудь может вас удержать, если вы захотите крошечку проползти? Никто. (После паузы, серьёзно). Но погодите ползать. Вы еще нужны мне. Борьба моя еще не кончена. (Исчезает.)
Керженцев (бросаясь за ней). Подлая мысль, ты изменила мне, тому, кто так верил в тебя и так любил. И меня, твоего творца, твоего господина, ты убиваешь с тем же тупым равнодушием, как я убивал тобою других.
Голос Мысли (лирично). А мир спокойно спит: и мужья целуют своих жен, и ученые читают лекции, и нищий радуется брошенной копейке. Безумный, счастливый в своем безумии мир, ужасно будет твое пробуждение!
Керженцев. Кто сильный даст мне руку помощи?
Голос Мысли. Никто. Никто... (После паузы). Сегодня у вас будет гостья. Не волнуйтесь.
Керженцев. Яине волнуюсь. Савелова?
Голос Мысли. Да. Савелова Татьяна Николаевна.
Керженцев. Просите.

Сцена 12.

Свидание в больнице. Входит Савелова.

Татьяна Николаевна. Здравствуйте, Антон Игнатьич.
Керженцев молчит.
Здравствуйте, Антон Игнатьич.
Керженцев. Здравствуйте. Зачем пришли? Я вас не звал, и я не хотел вас видеть.
Татьяна Николаевна. Антон Игнатьич! Вы должны простить меня, я пришла просить у вас прощения.
Керженцев (удивленно). В чем?
Татьяна Николаевна. Я поняла, что я одна была во всем виновата. Просто мне в голову не приходило, что вы можете еще любить меня. И это я довела вас до болезни. Простите меня.
Керженцев. До болезни? Вы думаете, что я был болен?
Татьяна Николаевна. Да. Кажется, еще в ту минуту, когда вы подняли руку, чтобы убить... моего Алексея, я уже простила вас. Простите и вы меня. (Тихо плачет, поднимает вуаль и под вуалью вытирает слезы.)
Керженцев (молча ходит по комнате, останавливается.)
Татьяна Николаевна, послушайте! Я не был сумасшедшим. Я что-то хотел преодолеть, я хотел подняться на какую-то вершину...
Татьяна Николаевна. Нет, вы были сумасшедший. Я не пришла бы к вам, если бы вы были здоровый. Вы сумасшедший. Я видела, как вы убивали, как вы поднимали руку... вы сумасшедший!
Керженцев. Нет! Это было... исступление.
Татьяна Николаевна. Зачем же тогда вы били еще и еще? Он уже лежал, он уже был... мертвый, а вы все били, били! И у вас были такие глаза!
Керженцев. Это неправда: я ударил только раз!
Татьяна Николаевна. Ага! Вы забыли! Нет, не раз, вы ударили много, вы были как зверь, вы сумасшедший!
Керженцев. Да, я забыл.
Татьяна Николаевна (кричит). Нет! Отойдите! У вас и сейчас такие глаза... Отойдите!
Керженцев.Я отошел. Это неправда. У меня такие глаза оттого, что у меня бессонница...
Татьяна Николаевна. Не подходите!
Керженцев. Нет, нет, я не подхожу. Послушайте... послушай! Нет, я не подхожу. Скажите, скажи...
Татьяна Николаевна. Стойте там!
Керженцев.Я здесь. Я только хочу стать на колени. Подумай, Таня...
Татьяна Николаевна. Встаньте!
Керженцев. Хорошо, я встал. Ты видишь, как я послушен. Разве сумасшедшие бывают так послушны?
Татьяна Николаев на . Говорите мне "вы".
Керженцев. Хорошо. Да, конечно, я понимаю, что вы сейчас ненавидите меня, за то, что я здоровый, но во имя правды, во имя убитого - скажи!
Татьяна Николаевна. Нет, нет! Я ухожу. Прощайте! Это я довела вас до сумасшествия, и я ухожу. Простите меня. (Быстро выходит.)
Керженцев (вслед). Постойте! Не уходите же! Так нельзя уходить!

Сцена 13.

В суде. Доктор Керженцев даёт показания перед экспертами.

Керженцев. О большой, громадной услуге я попрошу вас, господа эксперты, и, если вы чувствуете в себе хоть немного человека, вы не откажете в ней. Надеюсь, мы достаточно поняли друг друга, настолько, чтобы не верить друг другу. И если я попрошу вас сказать на суде, что я человек здоровый, то менее всего поверю вашим словам я. Для себя вы можете решать, но для меня никто не решит этого вопроса:
Голос Мысли. Притворялся ли я сумасшедшим, чтобы убить, или убил потому, что был сумасшедшим?
Керженцев. Но судьи поверят вам и дадут мне то, чего я хочу: каторгу.

Мысль хохочет.

Прошу вас не придавать ложного толкования моим намерениям. Я не раскаиваюсь, что убил Савелова, я не ищу в каре искупления грехов, и если для доказательства того, что я здоров, вам понадобится, чтобы я кого-нибудь убил с целью грабежа, - я с удовольствием убью и ограблю. Но в каторге я ищу другого, чего, я не знаю еще и сам.
Меня тянет к этим людям... Какая-то смутная надежда, что среди них, нарушивших ваши законы, убийц, грабителей, я найду неведомые мне источники жизни и снова стану себе другом. (Поёт). «Скажи-ка, скажи, каторжанец...»

Мысль хохочет.

Но пусть это неправда, пусть надежда обманет меня, я все-таки хочу быть с ними. Я, доктор Керженцев, стану в ряды этой страшной для вас армии, как вечный укор, как тот, кто спрашивает и ждет ответа.
Не униженно прошу я вас, а требую: скажите, что я здоров. Солгите, если не верите этому. Но если вы малодушно умоете ваши ученые руки и посадите меня в сумасшедший дом или отпустите на свободу, дружески предупреждаю вас: я наделаю вам крупных неприятностей.
Для меня нет судьи, нет закона, нет недозволенного. Все можно. Вы можете представить себе мир, в котором нет законов притяжения, в котором нет верха, низа, в котором все повинуется только прихоти и случаю? Я, доктор Керженцев, этот новый мир. Все можно. И я, доктор Керженцев, докажу вам это. Я притворюсь здоровым. Я добьюсь свободы. И всю остальную жизнь я буду учиться...
Мысль (хохочет). Учиться, учиться и учиться...
Керженцев. Я окружу себя вашими книгами, я возьму от вас всю мощь вашего знания, которой вы гордитесь, и найду одну вещь, в которой давно назрела необходимость. Это будет взрывчатое вещество. Такое сильное, какого не видали еще люди: сильнее динамита, сильнее нитроглицерина, сильнее самой мысли о нем. Я талантлив, настойчив, и я найду его. И когда я найду его, я взорву на воздух вашу проклятую землю, у которой так много богов и нет единого вечного Бога.
Мысль хохочет.
Что, нужно выходить?
Мысль. Куда выходить?
Керженцев. Не знаю, вы что-то сказали.
Мысль. Обвиняемый! Что вы имеете сказать в свое оправдание?
Керженцев. Ничего.

Затемнение.

Эпилог в темноте.

Голос автора. Одно из проявлений парадоксальности моей натуры: я очень люблю детей, совсем маленьких детей, когда они только что начинают лепетать и бывают похожи на всех маленьких животных: щенят, котят и змеенышей. Даже змеи в детстве бывают привлекательны. И нынешней осенью, в погожий солнечный день, мне довелось видеть такую картинку. Крохотная девочка в ватном пальтеце и капюшоне, из-под которого только и видны были розовые щечки и носик, хотела подойти к совсем уже крохотной собачонке на тонких ножках, с тоненькой мордочкой и трусливо зажатым между ногами хвостом. И вдруг ей стало страшно, она повернулась и, как маленький белый клубочек, покатилась к тут же стоявшей няньке и молча, без слез и крика, спрятала лицо у нее в коленах. А крохотная собачонка ласково моргала и пугливо поджимала хвост, и лицо няньки было такое доброе, простое.
- Не бойся, - говорила нянька и улыбалась мне, и лицо у нее было такое доброе, простое.
Не знаю почему, но мне часто вспоминалась эта девочка и на воле, когда я осуществлял план убийства Савелова, и здесь. Тогда же еще, при взгляде на эту милую группу под ясным осенним солнцем, у меня явилось странное чувство, как будто разгадка чего-то, и задуманное мною убийство показалось мне холодною ложью из какого-то другого, совсем особого мира. И то, что обе они, и девочка и собачонка, были такие маленькие и милые, и что они смешно боялись друг друга, и что солнце так тепло светило - все это было так просто и так полно кроткой и глубокой мудростью, будто здесь именно, в этой группе, заключается разгадка бытия. Такое было чувство. И я сказал себе: «Надо об этом как
следует подумать», - но так и не подумал.
А теперь я не помню, что же было тогда такое, и мучительно стараюсь понять, но не могу. И я не знаю, зачем я рассказал вам эту смешную, ненужную историйку, когда еще так много нужно мне рассказать серьезного и важного.

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования