Общение

Сейчас 643 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Наша кнопка

Если Вам понравился наш ресурс, Вы можете разместить нашу кнопку на своём сайте или в блоге.
html-код кнопки:

 


             

   


 

Уважаемые театралы! Наш сайт существует благодаря энтузиазму его создателей. В последнее время средств на оплату хостинга, даже с рекламой, стало не хватать. Поэтому просим всех неравнодушных посетителей воспользоваться формой поддержки, которая расположена ниже. Это помогло бы ресурсу выжить и избавиться от рекламы. На форме есть три способа платежа: с банковской карты, с баланса мобильного, из Яндекс-кошелька. Сумму перевода можно менять. СПАСИБО!

Апдейт: Друзья, благодаря вашей финансовой помощи удалось полностью очистить сайт от рекламы! Всем СПАСИБО! Надеемся, что ваша поддержка и впредь поможет содержать сайт в чистоте, не прибегая к вынужденному засорению его "жёлтым" мусором.

В этих заметках читателю предлагается пройтись по маскарадным залам императорской России разных эпох и обратить внимание на те типичные и оригинальные костюмирован ные образы, в которые на фоне привычных домино и капуцинов пытались вживаться люби тели сюрпризов и эксцентрики.
А.Т.Болотову из кенигсбергских увеселений 1758 года, патронируемых губернатором Н.А.Корфом, запомнился маскарад, на котором фигурировали маски, изображавшие профессии (мельники, тру) бочисты, кузнецы) и «дикие и европейские ста) ринные и новые народы». Молодые офицеры Зиновьев и будущий фаворит Екатерины II Гри) горий Орлов предстали «арапскими невольничи) ми», скованными вместе жестяными цепями. В одинаковых костюмах из черного бархата, опоясанные розовыми тафтяными поясами, в чалмах, украшенных бусами, эти высокие и стройные красавцы «обратили всех зрение на себя». Но главным сюрпризом явились маски шка) фа, пирамиды и прочих неодушевленных предме) тов, которые должны были «принимать на себя одушевленные виды и ходить между людьми».
Накануне 1827 года в дом калужского губернатора князя А.П.Оболенского на маскарад собрались две сотни персон. Были, как сообщал в письме очевидец, князь Ю.А.Нелединский<Мелецкий, «разные костюмы дамские прекрасные, а мужских много смешных». Среди последних рыцарь в латах, портной, сидящий на столе, «один жид с ящиком с перстнями и кольцами» и три кадрили — монахов, зверей, представлявших «Квартет» Крылова, и «болонских собак и пуделей до половины остриженных, которые ходили на задних лапках». Сам губернатор и одного с ним высоченного роста Белкин нарядились «русскими бабами, в кокошниках четверти три. Они, конечно, были в сажень вышиною».
Конец сезона 1841 года в Одессе во дворце губернатора Новороссийского края и Бессарабии графа М.С.Воронцова отметили двумя великолепными костюмированными балами. На первом появились кадрили калабрийских разбойников и албанцев, на втором — шотландцев и венецианцев. Эффектно смотрелись отдельные группы персонажей из «Собора Парижской Богоматери», «Роберта–Дьявола», «Эрнани», «Фауста», «Дон Жуана», а костюмированная пародия на сцену из «Эсмеральды» свидетельствовала о способности одесского высшего общества не только «иллюстрировать» оперные шлягеры и литературную классику, но и весело рефлексировать.
На рубеже XIX–XX века костюмированные шествия стали устраиваться на льду. Одно такое ледовое шоу организовал кружок московских конькобежцев на Лефортовских прудах 30 января 1900 года. Гулянье открыл оркестр, исполнивший «Марш конькобежцев», затем состоялись соревнования «на скорость и фигуры с участием чемпионов московских катков», а также по русским пляскам на коньках. Завершало все костюмированное шествие, в котором выделялись группы англичан, буров и «Русское раздолье» (гусляры, балалаечники, балаганные деды и скоморохи, ехавшие в санях, запряженных медведями). Из мужских костюмов призами (золотым и серебряным жетоном) жюри отметило костюмы «Красный черт» и «Ванька–Встанька», а из женских — костюм молдаванки, за который некая г–жа Лурье получила брошь с драгоценными камнями.
Уже этих примеров достаточно, чтобы сделать ряд наблюдений.
Огромную роль сыграли губернаторы и их жены в привитии провинциальному обществу, всегда с подозрением относившемуся ко всем новинкам, вкуса к маскарадному переодеванию, как, впрочем, и к сценическому искусству.
По маскарадным костюмам можно судить о литературных пристрастиях современников. Порой маскарад, посвященный какому–то одному произведению (а такие «тематические» балы публика обожала), способствовал его популяризации. Так произошло с поэмой Христофора–Мартина Виланда «Оберон», переведенной на русский язык еще в 1787 году. Только великая княгиня Елена Павловна в 1843 году подала идею оживить на маскараде в Михайловском дворце волшебных персонажей Виланда, как вскоре были разобраны все экземпляры книги, а те, кому они не достались, упрашивали эрудитов хотя бы пересказать содержание поэмы, чтобы не попасть впросак и приготовить подходящие костюмы. Маскарады демонстрировали разную гендерную стратегию развлекающейся публики. Выбирая костюм, дамы заботились о своей привлекательности и сексуальности, чтобы под бархатной полумаской напропалую флиртовать с заинтригованными кавалерами и доминировать в игре. Недаром костюм маркизы — героини галантного века — можно было увидеть на каждом втором маскараде XIX — начала ХХ века. Устраивались и специальные, необыкновенно эффектные, «балы маркиз». Такой бал, например, состоялся в Благородном собрании в Москве на масленицу 1870 года. Но особенно популярны в великосветской среде они стали в начале ХХ столетия, когда давно ушедшую культуру мушек, пышных нарядов и напудренных париков воскрешали художники, поэты и музыканты, близкие к эстетической программе «мирискусников». На костюмированном балу у А.Н. и М.К.Брянчаниновых в стильных нарядах XVIII века гости танцевали менуэт, паван–гальяри и сарабанду под аккомпанемент клавикордов, Viola de Gamba, Viola d’Amour и других старинных инструментов.
Если женский маскарадный message главным образом расшифровывался в эстетико–эротическом ключе, то мужской открывал простор для нескольких «прочтений».
Придумав себе образ «дикого американца» (индейца) для предстоящего в 1808 году маскарада у Фельета, девятнадцатилетний корнет Уланского Великого князя Константина Павловича полка Фаддей Булгарин отправился к петербургскому театральному костюмеру Натье. Он выбрал «богатый костюм»: коричневое трико, пояс, головной убор из страусовых разноцветных перьев, плащ из настоящей тигровой шкуры, колчан со стрелами, лук, булаву и несколько «снурков кораллов на шею». В прериях сей «витязь в тигровой шкуре» с кораллами на шее выглядел бы комично, но сам–то Булгарин казался себе настоящим — так и просится на язык современное словечко — мачо. Устрашающий облик краснокожего (в коричневом трико) воина–аборигена Северной Америки отвечал ощущению молодого польского шляхтича, что его военная карьера в русской армии начинает счастливо складываться. Он недавно вернулся со своим полком из Пруссии, где участвовал в сражениях против наполеоновских войск, был представлен к ордену Анны III степени. До маскарада он решил покрасоваться перед товарищами и в костюме поехал в казарму, за что и поплатился. Корнет попался на глаза цесаревичу, командиру своего полка, и отправился вместо маскарада на гауптвахту, поскольку офицерам позволялось костюмироваться в маскараде, но они обязаны были не снимать маски и приезжать в маскарад уже замаскированными. Разъезжать же по городу в костюме значило нарушение формы. Карьеру разрушили сочиненные им сатирические стихи, направленные, по некоторым сведениям, как раз против цесаревича. Вскоре Булгарин уехал в Польшу, вступил в наполеоновскую армию и вместе с соплеменниками (поляками «аборигенами») стал воевать за независимость своей родины. Ему бы ехать прямиком к Фельету, и, возможно, в его маскарадном наряде не открылся бы еще один — провиденциальный — смысл...
Мужчины часто и с удовольствием выступали в комических и даже эксцентричных масках, иногда им «ассистировали» дамы. Так, на маскараде 13 сентября 1817 года в Аничковом дворце очень смешны были князь Антон Радзивилл и княжна Туркестанова, с одной стороны в костюмах аббата и абатиссы, с другой — в рыцарском и очень нарядном дамском. Этот оксюморон в костюмах дополнял двухсторонний грим: «одна половина красная, а другая — набеленная; с одной стороны ус и мушка, а с другой — ничего». Остроумием и эстетическим вкусом всегда отличались наряды, придуманные художниками. В квартире Ф.П.Толстого при Академии художеств на маскараде 1825 года присутствовали короли и дамы четырех мастей карт. Оригинальность этим популярным маскарадным персонажам обеспечивало решение придать им плоскостность, покрыв спины материей, разрисованной под карточный крап. Во второй половине 1860–х годов гвоздем масленичного маскарадного сезона в столице стали костюмированные балы в Собрании санкт–петербургских художников. Для них писались огромные декорации, оригинальные занавеси, ставились живые картины. Художники являлись либо в подлинных костюмах, привезенных из зарубежных поездок, либо в самых эксцентричных — в виде глобуса с шутовскими надписями на частях света, склянки лекарств с сигнатуркою, самовара на столе или господина во фраке с татуированным лицом и кольцами в ушах и носу.
Маска не проходила иную, кроме семейной и дружеской, цензуру. Конечно, любого смельчака могли заставить на маскараде снять маску (и такие случаи известны), но все же анонимность делала костюмированные «высказывания» более свободными. Раз на маскараде в Кронштадтском клубе всеобщее внимание привлек Александр Бестужев (Марлинский), тогда еще воспитанник Горного корпуса. Он явился во фраке, с владимирским крестом в петлице и с пустою из пузыря головою, над которой вертелись крылья ветряной мельницы. В декабристы записывались не только противники режима но и натуры эксцентричные. Маски с «идеей», историческим намеком и идеологическим подтекстом, видимо, не были редкостью, но их описаний, а главное, интерпретаций современниками до нас дошло немного.
В начале прошлого века политизация затронула все сферы духовной жизни, даже рождественские открытки. Не остались в стороне и маскарады. В 1908 году в Казани во время костюмированного бала в купеческом собрании публике представили «похоронную процессию»: «Впереди шел дьячок с косицей на затылке, фонарем в руках, а за ним шел человек в треуголке и хулиган в заплатках. Оказалось, — сообщала газета «Казанский телеграф», — что это костюм — «Похороны Конституции». На суд зрителей предлагалось еще несколько необычных сцен: человек в мундире, въехавший на осле. Осел, по замыслу режиссеров, изображал III Государственную Думу, а человек в мундире — Государственный Совет. Был представлен и образ униженной, жалкой в своем как кровь сарафане России, задыхавшейся под обвивающим ее удавом. Таким же угнетенным, несущим большого коричневого паука, выступал рабочий класс». «Словом, — подытоживал автор заметки, — почти все костюмы представляли из себя сплошную тенденцию в освободительном вкусе».
У ранних советских политкарнавалов и шествий масок Антанты и прочей империалистической «нечисти» были, оказывается, и дальние предки, и близкие родственники... Определенную «тенденцию» выражали и знаменитые костюмированные «балы для царей» 1849, 1883 и 1903 годов (в последнее время о них часто вспоминают историки), на которых высшее общество появлялось в русских национальных и исторических костюмах.
Национальные наряды вообще занимали самое значительное место в маскарадном гардеробе. Греки (древние и новые), цыгане, турки, персы, тирольцы, эфиопы, швейцарцы, татары, китайцы — этот список можно долго продолжать. Открывает его составленный в декабре 1714 года Петром I реестр, кому в каком платье положено быть на свадьбе князя–папы Н.М.Зотова (Ред. — царского шута). Жениху предписывалось облачиться в кардинальский костюм, Головкину — в китайский, Шафирову — в скороходский, Меншикову и Апраксину — в костюмы гамбургских бургомистов; указаны также отечественные наряды (терлики, однорядки, охабни, шубы), русское и иностранное церковное платье, профессионально–национальные (матросы, прусские, турецкие дровосеки, рудокопы) и собственно этнические костюмы (польские, армянские, калмыцкие, японские и др.). К сожалению, в реестре дано описание лишь одного костюма — докторского («красные епанчи»), остальные лишь названы.
Другая знаменитая шутовская свадьба, устроенная уже по прихоти Анны Иоанновны в Ледяном доме (1740), также не обошлась без этнографических мотивов. Сохранился документ, повелевающий Академии наук подобрать комплекты костюмов «мордовского, черемисского, чувашского, вотяцкого, тунгусского, лопанского, самоедского и протчих сибирских народов». Для точного воссоздания внешнего облика народов огромной империи, в Кунсткамере были подобраны костюмы, их описания и рисунки из разных источников. Молодожены из Ледяного дома, князь М.А.Голицын и «придворная калмычка», прошли не только через обряд бракосочетания, но и как бы через обряд инициации (испытания), став полноправными членами сообщества северных народов, для которых снежно–ледяная стихия — дом родной.
И все же именно потому, что зима в России длится так бесконечно долго, а маскарады главным образом устраивались на Рождество и масленицу, среди этнографических костюмов приоритет отдавался южным странам. Выбраться из саней и очутиться в сверкающем сотнями огней, благоухающем ароматами всевозможных цветов и фруктов дворце, увидеть себя в бронзовой оправе огромного зеркала «гишпанкой» или французской пейзанкой — ради этого сладостного мгновения стоило часами донимать модистку, не желающую признавать, что желтая блузка, может быть, и сочетается с черной юбкой, но слишком полнит фигуру...
В космополитичной маскарадной толчее не затерялись, как можно уже было заметить, и родные сарафаны с кокошниками. Московский корреспондент «Отечественных записок» в отчете о сезоне балов 1829 года писал: «Нет ничего обыкновеннее русских сарафанов; дамы, когда не знают, что надеть, или когда желают (что называется) блеснуть, прибегают всегда к сему, столь покойному, щеголеватому, национальному наряду. На всех маскарадах, публичных и частных, только и видно, что бархатные сарафаны, пунцовые, синие, шитые золотом, или голубые, розовые, шитые серебром, повойники, обремененные бриллиантами, шеи, украшенные жемчугами». Автор никак не педалирует патриотичность этого наряда, служившего, как видно из журнальной заметки, скорее целям дефиле, статусной, нежели национальной, идентификации женщин. Однако следует помнить, что сарафан и кокошник, весьма отдаленно напоминавшие этнографический источник, являлись еще и знаком приближенности ко двору. Еще Екатерина II, озаботившаяся проблемой великорусской идентичности «сверхнациональной» придворной элиты, ввела для фрейлин и других высокопоставленных придворных дам, участвовавших в процессиях и дворцовых балах, белый атласный сарафан, надевавшийся под красную бархатную мантию с длинным шлейфом, и кокошник из красного сукна и золота, усыпанный драгоценными камнями. В 1834 году правительственным указом сарафан стал «дамским мундиром», то есть платьем, в котором следовало появляться на придворных праздниках. Посетительницы костюмированных балов, стесненные строгим регламентом в выборе цвета и кроя, не пожелали полностью отказываться от сарафана как маскарадного костюма «в русском стиле», как реквизита сначала пасторальной, а затем и романтической игры в «барышню–крестьянку». Более того, в сарафане можно еще и изображать важную придворную даму, слегка играя с официальной культурой. Это придавало костюмированным балам легкий привкус карнавального антиповедения. Но что узаконено на празднике, недопустимо в будни. Когда славянофилы переоделись в исконное русское платье, они воспринимались в обществе как ряженые, а в официальных кругах — как люди, подрывающие сложившуюся систему ценностей, социальную стратификацию (зафиксированную в повседневном костюме) и оттого опасные для государства.
Примечательно, что и просвещенные круги платили Зимнему дворцу той же монетой, находя далеко не все устраиваемые там приватные маскарады пристойными. Пушкин в январе 1835 года записал в дневнике о своем посещении придворного маскарада, травестирующего столь оберегаемый всеми правителями мундир и, что прискорбнее, память о родителе: «Двор в мундирах времен Павла I. Граф Панин (товарищ министра) одет дитятей. Бобринский — Брызгаловым (каштеляном Михайловского замка; полуумный старик, щеголяющий в шутовском своем мундире, в сопровождении двух калек–сыновей, одетых скоморохами. Замеч. для потомства). Государь — полковником Измайловского полка, etc. В городе шум, находят это все неприличным». На этом шутовском маскараде шут отделялся от короля, и вместе с неизменной спутницей балов — духотой — в карнавальную залу вползала принужденность...
С помощью маскарадного костюма, таким образом, можно было раскрыть свои креативные, артистические возможности, заявить о литературных, театральных, художественных, этнографических, исторических и даже политических пристрастиях. Встречающиеся в свидетельствах очевидцев рассказы о неожиданно появлявшейся и вскоре сбегавшей из маскарада незнакомке, в которой угадывался мужчина (трансвестит?), позволяют даже расширить зону интерпретации сексуальных мотивов (ориентаций) маскирующейся публики. Еще предстоит осознать маскарад не только как искусство удивлять, но и как способ позиционирования себя в культуре и обществе, как своеобразную площадку для игр с идентичностью.

Милихат ЮНИСОВ

"Драматешка" - детские пьесы, музыка, театральные шумы, видеоуроки, методическая литература  и многое другое для постановки детских спектаклей.
Авторские права принадлежат авторам произведений. Наш email: dramateshka gmail.com

Яндекс.Метрика Индекс цитирования